Небесный глазок

Около семи утра помощник Щербины, Мотовилов, разбудил всех членов комиссии, сообщив, куда спускаться за завтрак. В восемь часов снова собирали совещание. Легасов спал очень плохо и мало, но, несмотря на это, был рад, что комиссия работает так расторопно, что принимаются решения и собираются совещания. Бездействие в такой критической ситуации Легасова бы просто добило. Всё, произошедшее меньше суток назад казалось Валерию чем-то далёким и практически нереальным, будто из другой жизни. Ссоры с женой, проблемы с сыном, ощущение бессмыслености жизни... Он, конечно, понимал, что рано или поздно ему придётся вернуться в это всё, но пока что перед глазами его были только руины реактора, развороченная арматура, куски железа и графита, и малиновое, жуткое сияние в самом ядре – так тлели продукты радиоактивного полураспада... И тишина, и темнота ночи вокруг. Тот ужас и какое-то дикое благоговение перед мощью неукротимой ядерной энергии, перед хаосом и разрушением, которые она несла за собой, не поддавались описанию словами ни одного из существующих на Земле языков. Ни один человек, видевший такое, не станет прежним. И потом, доктор Ильин сказал, что им осталось в лучшем случае лет пять, может шесть жизни, если они продолжат оставаться здесь и набирать бэры. Валерию было всё равно. Всё, что мог, он уже испытал, уже достиг: высокое звание, авторитет в науке, семья, дети, любовь... Жаль, конечно, чувствовать себя таким опустошённым этой самой любовью, но что поделать. Либо жизнь такова, либо он действительно «бесчувственный чурбан», как сказала ему дражайшая супруга. Легасов гипнотизировал тарелку с едой, вяло ковыряя омлет со стейком, наверняка очень вкусным, но совершенно не испытывал голода. Стрелка часов как нарочно ползла медленнее обычного, ещё даже половины восьмого не было, а в душе Легасова поднималась поутихшая было паника: ему казалось, что каждая секунда, не посвящённая ликвидации, потрачена впустую. – Вы должны поесть, – раздался над его ухом властный голос с лёгким украинским акцентом. – Я не собираюсь помимо проблем с реактором заниматься чьими-то голодными обмороками. В поле зрения Легасова возник Щербина с подносом. Он опустился за стол напротив профессора с таким видом, будто ничего необычного не происходит, и принялся намазывать маслом бутерброд. – Ешьте, Легасов, – повторил Щербина чуть раздражённо. – Впереди долгий день. Валерий послушно разделал омлет и стал неохотно жевать. Кусок в горло не лез, но под пристальным взглядом зампреда приходилось заставлять себя. Пожалуй, не стоит слишком злоупотреблять его расположением, сказал себе Легасов, он вчера и так выразил своё доверие, несмотря на явные нарушения субординации. – Валерий Алексеевич, – немного тише начал Щербина. – У меня к Вам есть небольшой разговор касательно ликвидации, который я хотел бы провести до совещания. Сердце Валерия упало: ну конечно, стал бы сам Заместитель Председателя подсаживаться к нему и заботиться о нём просто так, по доброте душевной? Легасов поперхнулся, глотнул воды и, стараясь не выглядеть разочарованным, пробормотал: – Конечно-конечно. Ликвидация. Это самое важное. – Я вчера сказал Вам, что доверяю Вам. Это действительно так. Я не передумал и не передумаю, если Вы меня не заставите. Тем не менее, даже доверяя расчётам учёных, я рискнул взять на себя некоторую ответственность и изменил цифру. Песок и бор будет доставлен в количестве шести тысяч тонн. Глаза Легасова округлились. Он порадовался, что не жевал ничего в этот момент и не подавился снова. – Б-борис Евдокимович... – Я прошу Вас не расценивать это решение как недоверие к Вам и к остальным учёным. Вот что я хотел Вам сказать. Вы сами сказали, что много материала может попасть мимо, Валерий Алексеевич. Надеюсь, Вы меня поняли. Валерий восхищённо выдохнул. – Что Вы, Борис Евдокимович! Я боялся Вам и две тысячи озвучить... Думал, это слишком много. А Вы... Вы воистину всемогущи, как и говорят. Щербина довольно усмехнулся. – Кто так говорит? – Да все... Не знаю. Я так думал. Щербина выглядел явно польщённым. Удивительно, неужели похвала какого-то учёного так его задела? Кто такой Легасов рядом с этим важным человеком? И всё же вот он, Щербина, Борис Евдокимович, улыбается и гордо расправляет плечи от слов Валерия. – Пикалов должен был уже встретить груз. Собственно совещание будет посвящено в первую очередь установления порядка сбросов материалов на... Как Вы это называете? На активную зону?.. Вы, учёные, объясните генералу, как правильно проводить эту операцию. И обсудим повестку на ближайшие несколько дней... Как Вы думаете, сколько может занять вся ликвидация в целом? – Я... Это сложно, – ну почему, почему Легасов вдруг перестал связно выражаться в присутствии Бориса Щербины? – Мы впервые в истории человечества сталкиваемся с подобной катастрофой. Её масштабы до конца не ясны никому из нас. Поэтому я боюсь давать какие бы то ни было прогнозы... – Настолько всё серьёзно? – Возможно, даже серьёзнее, чем мы думаем. Простите за эту откровенность. – Вы абсолютно правильно поступаете. Я не кисейная барышня, которая бежит от опасности. Я воевал. – Это хуже, чем война, Борис Евдокимович. – Почему? – Потому что мы в любом случае проиграем. Мы уже проиграли. Вопрос стоит только в том, какую контрибуцию мы заплатим противнику. Сколько единиц техники, сколько материалов, сколько человеческих жизней... Легасов уткнулся взглядом в тарелку, ожидая, что Щербина скажет нечто лозунго-плакатное, вроде «противник силён, но мы в тельняшках», и вздрогнул, когда услышал до неузнаваемости смягчившийся голос зампреда: – Что Вы видели ночью? Валерий поднял голову, и снова их взгляды встретились. Щербина смотрел проникновенно и глубоко, почти в самую душу профессора. – Врата ада, – прошептал Легасов. – Бездну смерти. Ужас и восхищение одновременно. Щербина не отвечал, но Валерий понял его без слов. Он чувствовал, что сейчас они переживают одно откровение на двоих. И весь тот страх, всё то отчаяние, которое объяло его с момента, когда он увидел пылающее небо, внезапно ослабли, разделённые напополам с этим сильным и понимающим человеком. Они закончили свою трапезу в тишине и бок о бок направились в конференц-зал. *** Как и говорил Легасов, масштабы проблемы предсказать не мог никто из них. Днём вертолётчики начали сбрасывать смесь свинца, песка и диоксида бора, и один погиб, зацепившись лопастью за кран, который он не разглядел в радиоактивном дыму. Легасов чувствовал себя так, будто он сам убил этого человека, и это было ужасное чувство. Оно медленно сжигало его изнутри, и Валерий трусливо молился несуществующим богам, чтобы ему не пришлось брать на себя бремя ещё большего количества покалеченных жизней, но его мольбам не суждено было быть услышанными. Буквально вечером того же дня, во время очередного совещания комиссии, Пикалов привёл женщину, которая, как он утверждал, просто рвалась на заражённую территорию, желая увидеть самое высокое начальство. Ульяна Хомюк оказалась его коллегой из Минска, которая принесла худшие новости из возможных. – Баки под реактором, – сказала она. – Полны водой после тушения пожара. У вас есть максимум два дня до следующего мощнейшего взрыва. Комиссия, не откладывая в долгий ящик, тут же собрала всех работников станции с объявлением о надвигающейся опасности. Легасов, как мог, пытался убедить своих коллег в необходимости спуститься под реактор, но все прекрасно понимали, что это не что иное, как самопожертвование. Там радиоактивно буквально всё: вода, воздух, металлические трубы... И когда на Валерия вновь стало накатывать отчаяние пополам с чувством собственной бесполезности, рядом снова оказался Щербина. Щербина... Борис. Борис Евдокимович. Легасов много времени провёл рядом со своим отцом и по нему судил многих политических деятелей. Он знал, что для них для всех, даже для самых честных, как для Алексея Легасова-старшего, важно, в первую очередь, соблюдение всех правил и соответствие идеологии, но Щербина был не таков. Для него в первую очередь важны были люди, благополучие людей. Он был гибок, умел прислушиваться, умел принимать рискованные решения и не боялся выйти за рамки «правильности». Казалось, управленчество у него в крови. И была в нём какая-то харизма, что-то такое, отчего люди невольно тянулись к нему, прислушивались к нему, уважали его. Взять, к примеру, того же Мотовилова: ходит за ним по пятам, смотрит преданными глазами, постоянно пытается доказать свою полезность. Каково это – вот так проводить столько времени под боком у Бориса Щербины, знать его так хорошо?.. Говорят, большое видится на расстоянии, и вполне может быть, что со «своими», с приближёнными, он вовсе не такой уж и положительный, но чуйка подсказывала Валерию, что это не так. Что как человек Щербина так же хорош, как и управленец. Не может моральный урод или равнодушный карьерист быть таким честным и замечательным в профессии. Или Легасову отчего-то хотелось в это верить. Через пару дней Валерий с трудом заставил себя отзвониться домой, сделав вид, что не было той ссоры перед отъездом, и сообщить семье, что он жив и всё хорошо. Маргарита была на работе, и трубку взял Алёша. – Я постараюсь скоро вернуться, но, возможно, потом мне опять придётся отлучиться. Работы здесь ещё порядочно. Скажи маме, чтобы не волновалась. – Скажу, скажу. Возвращайся скорее, а то она уже ругается, говорит, почему это мы должны за твоим псом ухаживать, – усмехнулся сын, и Валерий вторил его смешку, потому что Малыш именно в этот момент решил подать голос. – То я много времени с ним провожу, то «возвращайся ухаживать», – невесело хмыкнул академик. – Ладно. С наступающим Первомаем тебя, сынок. Веди себя хорошо, как истинный советский... – Пап, ну ты опять!.. – Разве я сказал что-то плохое? – Закрыли тему, ладно. Удачи тебе там, – сказал сын и повесил трубку. Легасов вздохнул, тут же возвращаясь мыслями к ликвидации. Перед отъездом стоило поднять ещё один важный вопрос – эвакуацию жителей Припяти. Конечно это всё непросто будет, и Легасов понимал, почему: правительству ни к чему паника. А она обязательно будет, если объяснить людям причину эвакуации. Но именно поэтому их и нужно эвакуировать! Замкнутый круг. У Валерия был план – обговорить это с Щербиной в личной беседе. На заседании можно вызвать волну протеста, которая будет против него, а так... Он поймёт, он должен понять, чисто по-человечески. Поэтому Легасов направился в его номер в гостинице. На полпути он был встречен Мотовиловым и Пикаловым, которые что-то активно обсуждали в коридоре. – Профессор Легасов, Вы куда? – окликнул его помощник зампреда. – Мне нужно поговорить с Борисом Евдокимовичем. – Боюсь, товарищ Заместитель Председателя занят и не принимает посетителей сейчас. – Я ненадолго, – бросил Легасов, не останавливаясь. – Профессор Легасов, я Вас настоятельно прошу... – но Валерий уже не слушал, свернув за угол, к комнате Щербины, и настойчиво постучал в дверь. Ответом ему была тишина. Возможно, спит. Ладно, сказал себе Легасов, сейчас загляну, и если правда спит, уйду с миром. И приоткрыл дверь. Щербина сидел за столом напротив двери, бодрствующий, но не вполне в рабочей форме – без пиджака, галстука и непременного значка депутата он выглядел неожиданно беззащитным. Руки зампреда были сцеплены в замок и лежали перед ним на столе, и Щербина уставился на них взглядом, полным немого отчаяния. Казалось, он на грани слёз. Он медленно поднял голову, глядя на вошедшего и Валерий, не успев понять, что делает, быстро подошёл к Щербине и обнял его за плечи – некрепко, но так, чтобы партиец мог ощутить тепло его тела – позволяя склониться к себе головой. Они так замерли на некоторое время – стоящий Легасов и облокотившийся на него Щербина – пока последний, наконец, не нашёл в себе силы отстраниться и обречённо покачать головой. – Вы страшный человек, Валерий Алексеевич. Вам разве не сказали, что я никого не желаю видеть? – это должно было прозвучать укоризненно, но, видимо, у Щербины не было ни сил, ни желания включать властный тон. – Вы очень напряжены, Борис Евдокимович. Позвольте помочь Вам, – невпопад ответил Легасов и начал разминать и массировать плечи зампреда. Тот снова покачал головой и вздохнул, смиряясь с происходящим. Он выглядел точь-в-точь папашка, потерявший надежду вразумить бестолкового сына. – Как Вы только дослужились до своего поста с такими манерами? – спросил Щербина, жмурясь от удовольствия под умелыми пальцами. – Вы понимаете, что подобная фамильярность попросту опасна? – С кем-то другим, может быть, – беспечно отозвался Валерий. – Но не с Вами. – Испытываете меня на человечность? А что если я не такой уж и хороший, как Вы себе напридумывали? А, профессор Легасов? Валерий не ответил, продолжая своё дело, пока плечи партийца не расслабились под его руками. Потом он сел напротив стола, удовлетворённый тем, что от его стараний лицо Щербины посвежело и заблестели глаза. – Я очень тронут Вашей заботой, Валерий Алексеевич, – резюмировал Щербина. – Но Вы должны быть аккуратнее впредь. Ваша доброта может быть расценена неправильно. Любой другой на моём месте подумал бы, что Вы подлизываетесь, но... В любом случае, спасибо. Легасов кивнул. – Простите за вторжение. – Поздно извиняться, профессор Легасов. Теперь уж говорите, зачем пришли, – Щербина усмехнулся, но Легасов всё равно видел в его глазах что-то более глубокое. Не грусть, не тревогу... Что-то тёплое, необъяснимое, но настоящее. – Надо эвакуировать Припять. И вообще желательно всю зону в радиусе нескольких километров. Деревни, сёла... Борис Евдокимович, эти люди в такой же опасности, как и мы с Вами, только они не знают об этом... Я понимаю, что это сложное решение, но... Бэры имеют свойство накапливаться. Каждый день промедления, сами понимаете... Щербина некоторое время сидел неподвижно, глядя в глаза Легасову. Тот, смутившись, стал искать сигареты и зажигалку – здесь, в Чернобыле, он стал курить гораздо больше, потому что постоянно нервничал. – Уберите эту дрянь, – потребовал Щербина, поморщившись. – Никакого курения в моей комнате. – Ох, простите... – Я о Вашем же здоровье беспокоюсь. Нет, не надо этих скептических взглядов. Не сокращайте себе жизнь ещё больше. Легасов промолчал, решив не грузить зампреда мыслями по поводу ненужности своего существования. Щербина между тем продолжил: – Вы абсолютно правы. Но уж на что я относительно свободен в принятии большинства решений, как глава комиссии... Это я не могу утвердить без согласия Генерального Секретаря. Я озвучу ему, конечно, свои доводы, когда мне выпадет возможность, но... Щербина резко замолчал. Потом прочистил горло и тихо добавил: – Я чувствую себя убийцей, Валерий Алексеевич. – Я тоже, – признался Легасов, снова окунаясь в ощущение полного взаимопонимания с человеком, сидящим напротив. И это было... Странное чувство. Будто бы он был не один. *** Утро пятого мая встретило ликвидаторов гулом турбин. Кукурузник ждал их в Киеве, чтобы доставить прозаседавшихся обратно в Москву. Когда машины подъехали к аэродрому, Легасов узрел удивительную картину: Щербина, прибывший раньше них, колотил что-то, лежащее на асфальте, тяжеленной кувалдой, а его неизменный помощник сконфуженно топтался рядом. Увидев идущих к нему, Щербина выпрямился, и Легасов смог разглядеть что-то маленькое и красное... Значок члена Кабмина?! – Доброе утро, Валерий Алексеевич, – увидев шок на лице учёного, поприветствовал Щербина. – Не смотрите на меня так, будто я Вас съесть хочу. Вы сами говорили, что радиация накапливается. Так что эта штука теперь радиоактивна. А выбросить его просто так нельзя. Носящий его имеет привилегии, но привилегии в неправильных руках могут привести к катастрофе... Примерно такой, как мы с Вами сейчас разгребаем. Поэтому я решил его уничтожить. Закончив объяснения, Щербина вернулся к делу, и Легасов мог поклясться, что в этот раз хладнокровие изменило зампреду: он колотил значок с каким-то остервенелым удовлетворением, причину которого профессор не мог понять. Когда они высадились во Внуково-2, Щербина догнал Легасова у выхода и положил руку на плечо. Валерий с трудом сдержал внезапное желание накрыть его ладонь своей. – У нас впереди ещё много работы, Валерий Алексеевич, – сказал он мягко, глядя глаза в глаза. – Будьте готовы в любой момент снова вернуться в Чернобыль. – Хорошо, Борис Евдокимович. Я буду. – Я Вам позвоню. И... Спасибо. – Спасибо, – выдохнул в ответ Легасов, когда тёплая рука покинула его плечо. Он долго смотрел вслед чёрной правительственной машине, которая увезла Заместителя Председателя и его помощника, и понимал, что, кажется, уже начинает скучать по этому невероятному человеку.