Небесный глазок

Если бы Маргариту Легасову спросили, любит ли она мужа, Валерия, она бы не раздумывая ответила: «Конечно, я ведь столько для него делаю!» Но если бы её спросили, что такое любовь, она бы не смогла ответить. Как истинный учёный, она предпочитала факты, точные термины и формулировки, однозначные причинно-следственные связи и тому подобное. Понятие «любовь» было для неё размыто-философским и, в некотором смысле, бесполезным. Маргарита была прагматичной женщиной, которая всё, даже нематериальное, оценивала во многом в материальном эквиваленте. И поэтому, когда лимит материального выражения так называемой супружеской любви был исчерпан, она почувствовала себя в очень шатком, уязвимом состоянии. Раньше она точно знала, что нужно сделать и как это сделать, а теперь всё то, что находилось в рамках её понимания жизни, вдруг неуловимо начало меняться. Притом нельзя сказать, что она была ограниченной женщиной. Нет, она была умной, умнее большинства людей, иначе бы они просто не смогли найти общего языка с Валерием. Просто теперь пошатнулась сама основа её жизни, её взглядов, и её блестящий интеллект не мог найти новых путей мышления. Всё же, в таком возрасте люди меняются гораздно труднее, чем даже лет десять назад. Материальным эквивалентом любви для неё было, в первую очередь официальное замужество, а не просто сожительство, во-вторых, дети, в-третьих супружеская рутина, включающая в себя воспитание этих самых детей, уборку, готовку и, конечно, секс. Не то, чтобы Маргарита жить без этого не могла, да и супруг её никогда не был крышесносно сексуально активным, но в её понимании этот аспект был таким же обязательным проявлением любви, как и все остальные. И она взяла на себя обязанность обеспечивать любовь со всех сторон и по максимуму, иначе зачем вообще это всё? Валерий казался ей нетипичным учёным, мечтательным идеалистом, удивительно поэтичным человеком, которому были не чужды как раз те пространно-философские материи, которыми пренебрегала Маргарита. Однако, пока та самая супружеская рутина продолжалась между ними несколько десятков лет, это не было так заметно, как сейчас, когда они остались один на один, когда дети выросли и весь материальный эквивалент любви был исчерпан. Маргарита Михайловна всё чаще стала ловить себя на мысли, что его мечтательно-отрешённые взгляды внушают ей опасения. Теперь он много работал, гулял с собакой, пропадал глубоко в мыслях, в своём внутреннем мире, и Маргарита злилась, что это выходит за рамки её понимания жизни, за рамки привычного. Злилась, что не может дать своему супругу больше, чем уже дала. Всё валилось из рук. А последней каплей стал вызов Валерия в Чернобыль. Он вернулся пятого мая, с заметно поредевшими волосами, в которых начала проглядывать седина, с покрасневшей, шелушащейся кожей (сам Валерий назвал это «чернобыльским загаром») и ещё более мутными, неотмирными глазами. Он, конечно, не рассказывал о происходящем там, даже когда жена очень яростно допытывалась, мол, государственная тайна, и хоть ты тресни. Но Маргарита, чай, сама была не дура, и по внешнему виду супруга понимала, что произошло что-то нехорошее, что-то из ряда вон, что может вот так за неделю состарить человека. Но Маргарита была бы не Маргарита, если бы сдалась так просто. В один из вечеров, когда Валерий сидел на кухне с блокнотом, в котором обычно писал ей стихи, и курил, она присела на соседний табурет, намереваясь начать разговор. Страница блокнота, которую уже час с небольшим гипнотизировал Валерий, по-прежнему была пуста, а пепельница, напротив, пополнялась окурками с большой скоростью. – Валера. Он даже не поднял на неё глаз. – Валера. Мы должны поговорить с тобой о Чернобыле. – Что ты хочешь от меня ещё услышать? – хрипло прошептал он. – Я же сказал, я не имею права распространяться. – Да не сдались мне ваши тайны! Но я знаю, что там, где тайны, там происходит ужасное. Если тебе себя не жалко, то ты хоть нас пожалей! Не езди больше ты туда, ну откажись ты, ну чёрт возьми, Валера!.. Он покачал головой. – Я ещё мог отказаться в первый раз. Но не теперь. Борис Евдокимович рассчитывает на меня. Он лично мне сказал, что я ему нужен. Я не могу подвести его. Внезапно Маргариту осенила гениальная мысль. Всё складывалось – и его мечтательность, и его нежелание находиться дома, и постоянное избегание её заботы... – Ты мне изменяешь, – тихо произнесла она, испытывая практически облегчение от сказанного. – Что?! – вот тут он поднял взгляд, полный почти детской обиды. – Ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, что такое Чернобыль? Как ты... Как у тебя язык повернулся вообще... – Я думаю, ты давно уже не со мной. Просто теперь она и в Чернобыль с тобой поехала. Точно какая-то учёная дама. Умнее, моложе меня... Что ж, я всё понимаю, но ты хоть сознайся. Просто скажи это прямо! Смотреть, как ты мне врёшь, просто невыносимо. – Ты точно с ума сошла, – повторил уязвлённо Валерий, закуривая очередную сигарету. – Уйди, бога ради, со своим морализаторством, раз не веришь мне на слово. А на следующий день снова позвонили из Кремля и вызвали Легасова в смертоносную командировку. *** Это было начало июня, когда всё зелёное, и солнце постоянно балует своим присутствием, лишь изредка перемежаясь тёплыми и короткими дождями, но в окрестностях Чернобыля было душно, в небе висел смог, а листья на деревьях и трава потемнели и кое-где пожухли. А Легасов радовался, как идиот, возвращению в эту смертельно опасную зону, и не в последнюю очередь от того, что вновь будет работать вместе с Борисом Щербиной. Щербина с их последней встречи не изменился сам и не изменил ни одному слову, сказанному ранее: он действительно сам позвонил накануне, а при встрече поприветствовал Валерия крепким рукопожатием и очень доброй, доверительной улыбкой. Легасов знал, что его так сильно привлекает в этом большом человеке: Щербина был надёжным. И это было большое счастье (если в происшествии с Чернобылем вообще может быть хоть капля счастья), что именно Щербина был главой комиссии. Прибывшая комиссия, которая пополнилась ещё одним влиятельным человеком, генералом Таракановым, была встречена радостной новостью: активная зона полностью засыпана песком. Теперь предстояло решить ещё несколько нелёгких задач, а именно – сдерживание плавления топлива под реактором, обеззараживание и эвакуацию большой территории вокруг... Но самым главным вопросом, вставшим максимально остро, было желание учёных понять, как мог взорваться ядерный реактор. Легасов собирал совещания отдельно группами учёных каждый день, сидел до поздних ночей с расчётами, с коллегами или же в одиночестве (за что схлопотал очередной заботливый выговор от Щербины), но никакие, даже самые страшные условия, которые он задавал, не приводили к взрыву. Аксиома «реактор РБМК-1000 не может взорваться» подтверждалась раз за разом. Вот только реактор взорвался, и это факт. На очередном совещании академик Сидоренко подтвердил тщету его попыток: – На бумаге мы ничего не добьёмся, – сказал он, устало потирая глаза. – Расчёты здесь бессильны. – Что же Вы предлагаете, товарищ? – подала голос Хомюк. Она единственная из всех, казалось, не теряла духа, всё время пребывая в состоянии «спортивной злости». Было видно, что она не остановится ни перед чем, пока не добьётся правды. И, ох, она слишком напоминала Валерию Маргариту. – Провести расследование? – Вот Вы и проведёте, товарищ Хомюк, – вдруг решил он. – Мы попросим предоставить Вам привилегии посещения любых библиотек и архивов, даже секретных, если понадобится. – Нет, – отозвалась Ульяна твёрдым голосом. – Надо говорить с очевидцами. С теми, кто был на смене. С начальником смены, Дятловым. Только так мы сможем узнать правду, пока она не ушла в могилы вместе с их жизнями. Легасов раздражённо потеребил папку с расчётами, которую держал в руках. – Товарищ Хомюк, Вы понимаете... Они уже живые трупы. Потребуется особое мужество, чтобы говорить с ними, не каждый это выдержит. – Я готова, – заявила она. – Если это единственный способ узнать правду... – Ладно. Я поговорю с товарищем Щербиной и сообщу Вам, когда отправитесь в Москву. До скорого. На этом учёные разошлись, и Легасов снова вернулся в свою комнату с мыслями об эвакуации. Если Хомюк достанет смелости опросить умирающих, то они будут на пути к решению вопроса о причинах взрыва. Теперь ему нужно набраться смелости и настоять на эвакуации, причём срочной. Щербина говорил, что сегодня постарается обеспечить связь с Горбачёвым. Легасов предполагал, что это будет значить, что Щербина максимум поговорит с Генсеком в его присутствии, а скорее всего просто передаст ему на словах резолюцию по итогам разговора. Надо сказать, что Хомюк тоже в глазах Легасова была надёжной и верной принимаемым решениям, иначе бы он не послал её на расследование. Но в ней, в отличие от Щербины, не было этой подкупающей мягкости, не было рассудительности. Хомюк умела рубить с плеча, делать однозначные выводы и поспешные решения. Это роднило её с Маргаритой, в некотором смысле. Раньше Легасову казалось это замечательным качеством. Что же теперь случилось с ним, с ними, с их супружеством? Говорят: «Красота в глазах смотрящего». Не он ли, в таком случае, виноват, что перестал видеть в ней ту красоту, что была раньше? В комнате затренькал гостиничный телефон, и Легасов рассеянно поднял трубку, ожидая услышать кого-то из комиссии, но это оказалась его жена. Легка на помине. Он, конечно, оставлял ей телефонный номер «Полесья», на совсем уж крайний случай, но не был уверен, что после всего происходящего между ними она решит позвонить. – Привет, – как можно более дружелюбным тоном отозвался Валерий. – Есть у тебя информация, когда ты вернёшься? – требовательно спросила Маргарита. – Если честно, то нет, – будь добрее, будь добрее, она просто волнуется за тебя, талдычил себе профессор, закуривая последнюю сигарету из пачки. – Но точно знаю, что придётся задержаться примерно на месяц. Может, чуть дольше. Работы ещё очень много. – Понятно, – тон её был сердит. – Рита, не сердись. Это не моё решение, – Валерий предпринял очередную попытку сгладить конфликт, хотя внутри уже всё закипало. Но сам же всё и испортил, озвучив неожиданную идею, пришедшую в его голову. – Кстати, тут моя коллега из комиссии, Ульяна Хомюк, поедет в Москву, я подумал, может приютим её, пока меня нет? Я уверен, вы подружитесь... – Подружимся? С твоей-то любовницей подружимся?! – рявкнула Маргарита. – Да нет у меня никакой любовницы, больно она мне сдалась!!! – вышел из себя Валерий. – Ну почему ты не веришь мне, чёрт возьми?! Я просто хотел помочь хорошему человеку! – Ты просто безнадёжен! – крикнула жена. Легасов слышал в её голосе злые слёзы. – Мне противно это слушать! – Раз так, то я вообще домой не вернусь, и не жди! – выкрикнул Валерий в ответ и бросил трубку на аппарат так, что звякнул телефонный диск. Он спрятал лицо в ладонях, тяжело дыша, как после пробежки. Да что ж это такое!.. – Ну и смог тут у Вас. Сколько раз я говорил Вам меньше курить? И что за крики здесь стояли, что Вы даже стук в дверь не услышали? – Валерий вздрогнул, поднимая голову. Ну конечно, Щербина уже был здесь. Легасову мгновенно стало стыдно. – Простите, – отозвался он, ещё не вполне приходя в себя, его даже немного трясло от злости и обиды. Щербина опустился в соседнее кресло и снова тронул его за плечо, как тогда, в аэропорту. – Валерий Алексеевич, точно всё в порядке? – второй рукой зампред отнял у него тлеющий бычок и потушил в пепельнице. – Да, в полном. Легасов не хотел жаловаться и сопли распускать, тем более перед таким большим человеком. Со своими мелкими дрязгами он может справиться и сам. – Тогда почему Вы так кричали? Вы дрожите, – Щербина внимательно всматривался в лицо профессора. – Да так, ерунда... Жена моя с чего-то взяла, что я ей изменяю. – А, – понимающе хмыкнул Щербина. – Скучает без Вас, пока Вы здесь. Увы, иногда долг перед Родиной забирает силы, которые мы бережём для семьи. Легасов кивнул. Возможно, и скучает, но Щербина не в курсе всех подводных камней его супружества, которое долгое время потихоньку выплывало из наезженной колеи, а теперь и вовсе сошло с рельс. В некотором смысле он завидовал сидящему сейчас с ним партийцу: у него, как у образцового гражданина Советского Союза наверняка была идеальная семья. Идеальные отношения с женой, безоглядная любовь и забота... Это только у него, Легасова, всё внезапно пошло наперекосяк. Телефон снова зазвонил, и Легасов, сидевший ближе к аппарату, резко сорвал трубку и крикнул: – Ну что ещё?! Я сказал тебе, что не вернусь и больше не буду тебя беспокоить! – Добрый вечер, а с кем я разговариваю? – раздался на том конце провода мужской голос. Легасов сконфуженно ойкнул, и пока он подбирал слова, собеседник решил этот вопрос сам. – Скорее всего, Вы и есть профессор Легасов из Курчатовского института. Мне сказали, что я смогу узнать Вас в начале разговора и, похоже, не ошиблись. – Да, это я, – с трудом нашёлся Валерий. – Что ж, предположим, очень приятно. Меня зовут Михаил Горбачёв, Генеральный Секретарь КПСС. Легасов подавился воздухом и пару секунд ловил ртом воздух, как рыба. Щербина смотрел на него с нескрываемым беспокойством. Наконец, Легасов кое-как пришёл в себя и выдавил: – Добрый вечер, товарищ Генеральный секретарь. Вот теперь настала очередь Щербины бледнеть. Лицо партийца вытянулось, а в глазах застыло ожидание худшего. – Итак, профессор Легасов, как продвигается ликвидация? – Мы... Застопорились. – И в чём причина, профессор Легасов? Почему я не могу услышать хорошие новости? – Потому что... На некоторые... Эм... Вещи... Нужно непосредственно Ваше разрешение. – Профессор Легасов, это всё общие фразы. Изъясняйтесь конкретнее, у меня нет времени вести долгие переговоры. Борис Щербина доверяет Вам, поэтому, надеюсь, Вы и мне поведаете, что же в Вас заслуживает такого доверия. Легасов взял себя в руки, стараясь не думать, что он собрался сказать Генсеку ужасные вещи. – Нам удалось засыпать открытую активную зону и снизить активность выделения радиоактивных веществ, но теперь под реактором температура очень возросла. Там практически эквивалент озера радиоактивной лавы... – Вы создали лаву? – с недоверием переспросил Горбачёв. – Я... Мы... Мы с коллегами знали, что так будет, когда принимали это решение. Теперь под реактором нужно поставить охладитель с жидким азотом, с большим количеством жидкого азота, и для этого требуется отряд шахтёров, чтобы его установить. Так же придётся уничтожить всех животных и снять верхний слой земли, со всеми растениями, в том числе с сельскохозяйственными культурами... но главное, как можно быстрее эвакуировать территорию в радиусе минимум тридцати километров – на это расстояние долетают наиболее опасные изотопы, по нашим сегодняшним данным. – Шахтёров Вы получите. Что касается всего остального... Вы предлагаете эвакуировать огромную территорию. Десятки тысяч людей, может быть сотни. Вы хоть понимаете, что Вы требуете, профессор Легасов? – Эта территория заражена и должна быть закрыта, это мнение всей учёной коллегии, работающей тут, включая врачей. Здесь никто не должен жить. Ни одна живая душа. Поэтому, да, товарищ Генеральный Секретарь, я понимаю, что это огромные цифры, но... – Закрыть территорию вокруг Чернобыля? И когда это всё закончится? – Ну если учитывать, что полураспад плутония составляет двадцать четыре тысячи лет... То вполне можно сказать: «Не при нашей жизни». Горбачёв помолчал с секунду и потом просто положил трубку. Услышав короткие гудки, Легасов последовал примеру Генсека. Они долго сидели в тишине, Валерий Легасов и Борис Щербина, разделяя на двоих груз происходящих ужасов. Они были не так долго знакомы, но уже понимали друг друга без слов.