Небесный глазок

Генеральный Секретарь, как известно – самый занятой человек в Союзе, поэтому время для личных бесед он выделяет либо рано утром, либо поздно ночью. Щербина предпочитал утро, потому что в принципе привык рано вставать. Часто по утрам он делал зарядку или подтягивался на перекладине, стараясь держать себя в форме в своём, в общем-то, преклонном возрасте, но сегодня зарядку пришлось отменить, потому что Горбачёв пожелал его слышать. Генсек был краток и точен: сообщил когда и в каком количестве прибудут шахтёры, солдаты и автобусы для эвакуации, максимально убедительно объяснил, что нельзя допустить паники, а так же рекомендовал (то есть, по сути, приказал) ещё расширить состав комиссии. Последнее было самым неприятным, и Щербина понимал, почему: Генсеку просто не понравился Легасов. Так что на завтрак зампред спустился с тяжёлым сердцем, собираясь обсудить эти новости с вышеупомянутым профессором. Легасов снова пребывал на том же месте, где обычно, почти что на отшибе, отдельно ото всех остальных ликвидаторов, в том числе и своих коллег. Он сидел, сгорбившись, не то пытаясь ужаться и исчезнуть отсюда, не то просто клевал носом. Подойдя ближе, Щербина снова нашёл еду в тарелке Легасова нетронутой; и это было даже несколько обидно, ведь Щербина применил все свои дипломатические навыки и поднял все возможные связи, чтобы ликвидаторам доставляли лучшую еду, а также не простую воду, а с запахом фруктов. Даже похлопотал о паре ящиков западной (подумать только!) пепси-колы, и всё для того, чтобы один товарищ вот так морил себя голодом, будто он сидел не в ресторане гостиницы, а в студенческой «тошниловке»? – Доброе утро, Валерий Алексеевич, – сказал Щербина, усаживаясь за стол. – Надеюсь, Вы не против моей компании? Легасов снял очки и потёр глаза, и Щербина с неудовольствием отметил, что пластиковая оправа сильно разболталась (возможно, оттого, что её часто вот так снимали, одной рукой), а также что на профессоре неглаженная рубашка, и щёки украшает вчерашняя щетина. Когда он убрал руку, Борис отметил и чёрные круги под глазами. Возможно, не слишком наблюдательный человек и не заметил бы этого всего, но только не Щербина. – Что, опять какой-то разговор до заседания? – не слишком вежливо переспросил Легасов и зевнул, прикрываясь рукой. Борис тихо хмыкнул, поражаясь тому, насколько привычной для него стала дерзкая манера общения профессора, что она не раздражала, а напротив, даже умиляла. – Почти. Но для начала – ешьте. – Не хочу. Дерзкий, капризный. И в то же время такой простой, искренний и добрый. Абсолютно невыносимый человек, которому не место здесь, где невидимый яд разъедает и тела, и души. Борис тяжело вздохнул. – Вам нужно поесть. Я уже, кажется, говорил, что нам здесь и без голодовок проблем хватает. Легасов снова зевнул и без энтузиазма принялся за еду. – Вы вообще спите? – спросил Щербина, безуспешно пытаясь выключить внутреннего «папашу». – Иногда. Вчера... Простите, мне не следовало посвящать Вас в свои семейные разборки. Но эта ситуация не давала мне уснуть. – Я понимаю. Вы не виноваты, Легасов. – А кто виноват? Дядя Стёпа? – Прекратите нести чушь и ешьте. Легасов скривился, но продолжил поглощать еду. Борис тоже некоторое время сосредоточенно жевал, обдумывая, как бы помягче преподнести ещё одну неприятную новость. – Велихов – Ваш конкурент? – наконец спросил Щербина. – Он думает, что да. Я думаю, что нет, – пожал плечами Легасов. Щербина вновь поразился, как можно быть таким умным и одновременно таким наивным идиотом. – А что? – Генеральный Секретарь пожелал включить его в состав комиссии. – Что?! – возмущённо воскликнул Легасов. – И что теперь?! Почему?.. – Прекратите орать. Причина, я думаю, Вам понятна. – Да. Я не понравился Горбачёву. Что ж, я не десять рублей, чтобы всем нравиться. Но подвергать опасности ещё кого-то, посылать сюда, на верную смерть, только потому... – Никто никого никуда не пошлёт. Велихов будет принимать участие в процессах ликвидации из кабинета, все решения находящихся здесь будут передаваться по телефону. Легасов заметно успокоился. Щербина наклонился чуть ближе к нему и тихо произнёс: – Вы должны понимать, Валерий Алексеевич, что Ваши слова по-прежнему будут для меня в приоритете. Вы уже доказали, что можете принимать правильные решения. Мне важно Ваше мнение. А Велихов, как я предполагаю, будет пытаться Ваш авторитет подорвать. Так что это будет непросто. Не поддавайтесь на провокации, ладно? Я Вас умоляю, будьте благоразумны. Помните, что я на Вашей стороне. Легасов смотрел, не отрываясь, в глаза Щербины, пристально, с благодарностью и восхищением. – Спасибо, Борис Евдокимович, – прошептал он, наконец. *** Что бы там ни думали про Бориса Щербину, а он в самом деле был не железный и не резиновый, и вся эта ситуация с Чернобылем давила на него, иногда грозя сломать. Поэтому, несомненно, он гораздо лучше понимал переживания Легасова, нежели спокойствие и равнодушие некоторых его коллег. Возможно, это было неправильно – заводить себе любимчиков, потому что среди ликвидаторов уже пошли недовольные шепотки, что-де товарищ Щербина изменяет здравому смыслу в угоду особому отношению к одному из учёных, но... Чёрт возьми, да, он Заместитель Председателя Кабинета Министров, политик, тёртый калач, покоритель Сибири, но в первую очередь он тоже человек, из плоти и крови. Он тоже нуждается в поддержке и понимании. Что плохого в том, что между ним и Легасовым устанавливается доброе товарищество? Разве не так же происходит на любой другой войне? Тем более, что ни одно решение по поводу ликвидации Легасов не принимает единолично, его не менее опытные коллеги всё время принимают участие в обсуждении. Все расчёты, все предположения выдвигаются сообща. У Щербины нет повода не доверять ему. Без особого шума прошла хорошо организованная эвакуация – об этом позаботился ещё один доверенный человек Бориса, Мотовилов. Да и шахтёры начали свою работу и продвигались довольно хорошими темпами, несмотря на то, что Шадов, заботясь о своих людях, запретил им переусердствовать. Андрей Глухов, глава шахтёрского отряда, был прямолинейным и бесстрашным, как будто созданным для такой безрадостной и безумной миссии, как Чернобыль. Щербина имел с ним короткий разговор, чтобы убедиться, что прораб понимает все риски. Глухов осознавал, что после миссии неизбежна ранняя смерть многих из его команды, вдыхающих радиоактивную пыль ради спасения тысяч, а может и миллионов людей. Положительный прогресс в ликвидации вдохновлял Щербину, хотя он и понимал, что никогда бы не справился с этой миссией без помощи квалифицированных учёных. Особенно приятно было, наконец, доложить новости Горбачёву, который ждал результатов с нервным нетерпением. Единственное, что Бориса тяготило в организационных вопросах – это необходимость по разного рода мелочам, которые решались на месте, связываться с Велиховым и докладывать ему обстановку. Когда он заговорил про охладитель, Велихов слащаво-вежливо уточнил: – Охладитель будет только один?.. Щербина часто-часто заморгал, пытаясь справиться с мыслями. Учёная коллегия, кажется, упоминала огромное количество жидкого азота, но не количество охладителей как таковых. Решив, что враньё – худшее дело, Щербина переспросил: – А сколько должно быть? – Я имел в виду, охладитель предполагается только под четвёртым энергоблоком? – Да. Только под повреждённым, – резюмировал Борис и уже готовился закончить этот разговор, когда Велихов издал нехороший смешок. Щербина напрягся. – Вы уверены, что этого будет достаточно? Ядерное топливо может распространиться на очень большую площадь, оно может проникнуть под третий энергоблок, почему никто не рассматривает вопрос об установке второго охладителя? Щербина не учёный, но это не значит, что его легко обмануть. Хотя... Сомнения всё же закрадываются. – Это решение было принято коллегией учёных до Вашего появления в комиссии. Я им доверяю, раз они сказали, значит... – Коллегией во главе с самоназначенным Легасовым? – Товарищ Велихов! – повысил голос Щербина. – Ваши антипатии к товарищу Легасову мне известны, но они не могут являться достаточным основанием для обжалования ранее принятых решений... – А личные симпатии, значит, не мешают принимать здравые решения, товарищ Заместитель Председателя? – Вы забываетесь, Велихов! – прорычал Борис. – О, простите мне мои опасения, – нарочито-беззаботно ответил академик с ещё одним нехорошим смешком. – Однако, Ваши тесные контакты с Легасовым всем так же хорошо известны, как и мои с ним... Разногласия. Я настаиваю, чтобы вопрос о втором охладителе был поставлен немедленно. Не позволяйте себе рисковать жизнями невинных людей по недогляду. Злясь на самого себя, на Горбачёвскую нервозность и на этого чёртового Велихова, Щербина собрал срочное совещание. Легасов, услышав этот явно провокационный вопрос, вспыхнул до корней волос, и было видно, как он призывает всю возможную силу воли, чтобы промолчать. Борис был очень благодарен Легасову за попытку ради его же блага. – Товарищ Щербина, подобные опасения уже высказывались ранее, – проговорил Сидоренко, нерешительно обводя рукой всех сидящих. – И были проведены соответствующие расчёты. Вероятность проникновения расплавленного топлива под третий энергоблок, безусловно, есть, но она составила 0,3%... А все цифры до 1% включительно принимаются нами за погрешность и не учитываются. – Мы здесь на незнакомой территории,– подал голос другой физик, сидевший рядом с Сидоренко. – И всё, что здесь происходит, непредсказуемо и может обернуться... Не самым лучшим образом. Возможно, есть факторы, которые мы с самого начала не учли, о которых мы не можем знать. Конечно, второй охладитель и не помешал бы, нам много чего, не помешало бы для перестраховки. И всё же... Так можно договориться до совсем уж абсурдных вещей. Я лично не против предложения профессора Велихова, но и настаивать ни на чём не буду. Легасов по-прежнему сидел красный как рак и ужасно отчаявшийся. Похоже, у него были свои соображения, которые он пообещал не высказывать, и Щербина, выслушав ещё пару мнений, распустил комиссию, пообещав покумекать сам. – Профессор Легасов, на секундочку, – попросил Борис, видя, как он у двери пропускает вперёд Сидоренко. Легасов кивнул и подошёл ближе, когда они остались одни. – Ну?.. – Если хотите знать моё мнение... – прерывающимся голосом начал Легасов. – Само собой хочу, иначе бы я Вас не попросил. Профессор засунул руки глубоко в карманы и стал покачиваться с пятки на носок, низко опустив голову. Щербина обеспокоенно наблюдал за его состоянием. – Я был против и первого охладителя. Вероятность того, что топливо расплавится и дойдёт до грунтовых вод всего около 20%. Возможно, мы убиваем этих людей ни за что. Я и так чувствую себя убийцей, Борис Евдокимович. И ненавижу себя за это. Велихов... Профессор Велихов, – он сделал акцент на звании коллеги. – Предлагает рискнуть ещё бо́льшим количеством жизней ради чего? Ради трёх десятых процента?.. Борис смотрел на этого невероятного человека и понимал уже абсолютно точно, что просьба Велихова удовлетворена не будет. *** Всякие там разговоры о взаимной симпатии Щербины и Легасова не были неправдой, поэтому Борис не видел смысла их пресекать. Другое дело, что он неоднократно делал всё, чтобы убедить всех, что на принятии решений относительно ликвидации это никак не скажется. Ведь нет ничего плохого в том, что два человека, объединённые одной задачей, с похожими взглядами на жизнь, общими целями нашли общий язык? Щербина не скрывал от себя, что нуждался в поддержке здесь, в этом ужасном месте. Особенно тоскливо и тяжко стало, когда опустела Припять после эвакуации, и единственными жителями мёртвого города остались ликвидаторы да бродячие животные; последние тоже скоро должны были быть «зачищены»... Боже, слово-то какое страшное! Под давлением этой угнетающей тишины и пустоты Щербина прочувствовал сполна весь ужас происходящего. Из-за постоянной занятости он редко разговаривал с семьёй, но сейчас просто нуждался в том, чтобы услышать чей-нибудь родной голос. Правда, Раису он отмёл сразу – ни к чему наваливать на неё свои проблемы, это было бы попросту невежливо. Болезнь съедает её, и не по-человечески усугублять её страдания. И вообще Чернобыль слишком близко к Москве... – Привет, Людочка! – Здравствуйте, Борис Евдокимович! Как у Вас там, ничего? – как ни странно, невестка общалась с Борисом даже чаще, чем Юрий. Возможно, это потому, что она больше всех ухаживала за Раисой и была как бы связующим звеном между супругами. Борис в очередной раз устыдился, что не умеет проявлять ни любовь, ни заботу к хорошей женщине в тяжёлом состоянии. – Да ничего, спасибо, Людочка. Юра дома? – Да, большая удача. А то Вы как ни позвоните, Юра трудится. Сейчас позову. Юрка! – крикнула она, отведя трубку. – Там Борис Евдокимович! – Да, пап? – после заминки появился сын. – Как там мама? – Да как обычно... Всё нормально, – без настроения ответил Юрий. Борис хотел было поделиться с ним своими страхами и попросить поддержки, но этот бесцветный тон убил это желание. Нет смысла давить на жалость человеку, одно только разочарование будет в ответ. Поэтому вместо того, чтобы ныть, Щербина сказал твёрдым голосом: – Я не могу рассказывать то, что здесь творится, но... Юра, забирай маму и Люду и возьмите отпуск. Езжайте в Успенку, подальше отсюда. Лето, покупаетесь в озёрах, маму, может, в Тараскуль на недельку, к хорошим врачам. Понял меня? Юра? – Да-да, хорошо, пап. Они ещё поговорили о каких-то повседневных, незначительных вещах, и положив трубку, Щербина испытал глубочайшее, ни с чем не сравнимое разочарование. Он давно не чувствовал себя таким одиноким и раздавленным. *** Щербина редко пил. И ещё реже напивался. Последний раз, когда он по-серьёзному дошёл до кондиции, был лет двадцать назад, на Самотлоре вместе с нефтяниками-бурильщиками. Но тогда у них был радостный повод, тёплая компания и надежды на светлое будущее. Теперь же он был один, вливал в себя рюмку за рюмкой в пустом баре мёртвого города и стыдился того, что делал. Стыдился, что поддался своей слабости. Вот вроде семейный, образцовый советский гражданин и партиец, дети, внуки... А поделиться горем не с кем. Даже если бы Раиса была здорова. Он и раньше не особо любил с ней распространяться о своих чувствах. Может быть, не умел правильно это выразить. Может, не хотел, не нуждался в этом настолько, справлялся сам. Может, не чувствовал общности, не был уверен, что будет правильно понят. Так или иначе, всё, что было между ним и Раисой Павловной, было прекрасно только до тех пор, пока их семейная жизнь укладывалась в рамки представлений о нормальности и благополучии. Когда эти рамки стали расшатываться... Щербина не хотел об этом думать. Подобные мысли убивали, а он любил быть прагматичным и точно знающим, что и как делать дальше. Внезапно краем глаза он увидел шевеление в пустом помещении бара. В темноту питейного заведения ввалилась чья-то фигура и неуклюже вскарабкалась на соседний табурет. Ну конечно, это был Легасов. «Не одному мне хреново», – с мрачным удовлетворением подумал Щербина, молча достал из-под барной стойки ещё одну рюмку и плеснул. Легасов благодарно кивнул и так же молча опрокинул пойло в себя. Не закусывая, сморщился, но подтолкнул рюмку к Щербине и махнул рукой, требуя добавки. Щербина послушно налил, потом ещё, и ещё, и себе и ещё раз ему. После очередной рюмки Легасов издал странный звук, не то хрюкнул, не то всхлипнул, и Щербина, уже изрядно захмелевший, спросил: – Чего?.. – Да... Это... – он развёл руками, уже опасно покачиваясь на стуле. – Завидую я тебе, товарищ Заместитель Предателя... Председателя... – Было бы чему, – угрюмо пробурчал Щербина, снова наливая им по порции. – Тому, что... Ты такой, блин, правильный. Всё у тебя на мази... А я... Мне отец ещё говорил, что я бестолковый. – Ты бестолковый, – подтвердил Борис, глотая водку. – Но мне нефиг завидовать. Я... Ик... Упс, похоже, я перебрал. Доброй ночи... Щербина попытался слезть со стула, но Легасов удержал его за рукав пиджака неожиданно твёрдой хваткой. – Чё, стрёмно пить со мной, да? – Ты идиот, Легасов, – прорычал Борис. – Я... Мне... Зампред снова упал на стул и внезапно его прорвало. Он с размаху ударил по барной стойке. – Завидуешь, говоришь? Чё там завидовать? И чё, что вот у меня семья, типо всё правильно и прекрасно... А в итоге так же всё бестолково. Я не знаю, почему. Я всё в жизни, чёрт возьми, делал правильно. Я всего себя отдал. Я думал... А теперь напиваюсь здесь, как придурок. Хорошо, хоть ты меня понимаешь. – Я понимаю, – кивнул Легасов с серьёзностью, присущей только пьяным. – Они не знают... Никто не понимает, каково это... Никто не поймёт, что мы здесь делаем. Моя вон тоже... Любовницу выдумала, чёрта с два. Зачем всё это... Зачем... Прочувствованная речь Легасова переросла в невнятное бормотание. – Знаешь что? Ты просто пьян. И я пьян. – И мы напились, чтобы не думать о том, как всё фигово. Несколько долгих мгновений политик и учёный сверлили друг друга взглядами, потом Щербина сгрёб Легасова за ворот и пробормотал: – Нам пора спать. Пойдём. Завтра много работы, как всегда. – Надеюсь, ты не послушал Велихова? – невпопад переспросил Легасов. – Конечно, нет. Я только тебя слушаю. – Эт почему? – Потому что ты умеешь убеждать, как чёрт. На душе Щербины было тепло и спокойно впервые за долгое время, и он не знал, от алкоголя ли это или от того, что рядом был нужный человек. Он проследил, чтобы этот невозможный профессор добрался до своего номера целым и невредимым по тёмным коридорам «Полесья», а потом пошёл к себе и уснул крепко и без снов.