Шесть кошмаров Иды

К обеду пошёл снег. Крупные хлопья падали на землю, быстро пряча от глаз тропы и следы, закрывая собою лужицы крови у реки, вдоль главной улицы и на пути к моему дому. Словно ничего и не было. И в другой раз я бы попробовала поверить и принять утешающую иллюзию, да вот только в доме моем лежал труп. Казалось бы, вполне логично мне в таком положении скорбеть и сокрушаться, но на лице не было слёз, а в душе выл холодный ветер, словно я была физически не способна плакать. С наступлением рассвета я и Кай принялись за работу. Не сказать, что Кай особо чем помогал, скорее, поддерживал морально и рассеивал чувство одиночества. Не прошло и суток с тех пор, как бабушка умерла, а мне уже казалось, что её нет рядом целую вечность. Дом казался пустым, мрачным и каким-то сонным, хотя из сонного в наличии была лишь я. Тем не менее, позволить себе такую роскошь, как сон, я не могла по многим причинам, и самая важная заключала в том, чтобы приготовить бабушку к погребению. Я точно понимала, что в церкви откажутся служить по ней и, возможно, даже запретят хоронить на Новом кладбище, но, вопреки этому, я была твердо настроена выбить из гробовщика хотя бы минимум услуг. Разговор с ним мне ещё предстоял, а пока я сгребла в охапку одежду бабушки и без всяких угрызений совести бросила всё в печь. Все равно платье уже было испорчено и вдобавок ко всему, ужасно пахло кровью. У меня саднило нос изнутри, когда я вдыхала горький, металлический запах смерти близкого мне человека. Запекшаяся кровь въелась в ногти и я так и не смогла её отмыть, равно как и сменить своё собственное платье, которое ещё было влажным после вчерашнего «плавания» в холодной воде. Кай сидел возле меня и громко мурлыкал, неотрывно наблюдая за моими действиями, пока я смывала кровь и грязь с тела. Местами бабушка была обморожена, местами сильно побитая — лишь взглянув на неё, я поняла, что рёбра поломаны. Травм на голове было чуть меньше, чем мне показалось сперва — обилие крови и паника сделали своё дело, но это не отменяло факта, что бабушка мертва. Умерла она, очевидно, когда пробили череп, сломанные рёбра и побитые внутренности являлись лишь дополнением. Я перевязала её голову черным платком, чтобы прикрыть рану. Опухший глаз не хотел сидеть в орбите и каждый раз, глядя на её лицо, по спине у меня бежал холодок. Посмертное окоченение не помогало в процедурах, только задерживало процесс и доводило меня до желудочных спазмов — несколько раз меня едва не стошнило, но благо, тошнить было нечем. Кай внимательно следил за происходящим и как только нервы и желудок начинали отказывать, я обращала свой взор к нему и это немного успокаивало. Я постоянно говорила с Каем — честно сказать, молола чепуху, и не совсем понимала, что рассказываю. Кай создавал впечатление наполненности, притуплял осознание происходящего. Мне казалось порой, что он мне отвечает, хотя в любой из своих ипостасей варгин был немой. Тем не менее, иллюзия «разговора» присутствовала. Временами я возвращалась к выводу относительно Макара, который знал о предстоящей расправе и чьей смелости оказалось достаточно для намека, но все же не настолько, чтобы предотвратить гибель невиновного человека. Вот уж кто, но только не бабушка была виновна в волне смертей, обрушившейся на деревню, я знала это наверняка. И виной тому была не я — не имела тех знаний, хотя в свете событий была бы не против узнать. Перевернув бабушку обратно на спину, попутно спрятав обширные трупные пятна на спине, руках и ногах, я посмотрела на Кая: — Я согласна, что умирали они не просто так, а ты? — варгин моргнул. — Странно, что умирали только те, в чьем доме мы бывали, но не менее странной и непонятной является причина смертей. Просто лихорадка? Что за лихорадка такая, которая не передаётся ни лекарю, ни соседям, ни посетителям? Что за лихорадка такая, которая не имеет никаких признаков, кроме неестественного жара? Что скажешь? Кай внимательно смотрел на меня, прищурившись. — Я думаю, за этим стоит кто-то третий. Или, может, фантазия играет? — Я бросила тряпку в ведро с кровавой водой и вышла в другую комнату за одеялом и одеждой, чтобы закончить свое неприятное и тоскливое дело. Бросив кипу ткани на стул, я продолжила: — В любом случае, нам нельзя оставлять это вот так. Нельзя позволять им думать, что такие вещи сойдут с рук, и можно будет при случае повторить. Мы должны что-нибудь придумать, найти какой-то выход. Но какой? Я стояла и вопросительно смотрела на Кая, его взгляд будто невзначай метнулся к двери материной комнаты, а затем вернулся ко мне — так быстро, что в иной раз я бы не обратила на это мимолётное движение внимания. — Может, ты и прав, — выдохнула я и, выудив из кучи одежды платье, принялась одевать бабушку. Мне было очень неудобно и неприятно касаться холодной кожи, двигать окоченевшие конечности и вообще делать то, что я делала. От безысходности хотелось выть, но, с другой стороны, больше было некому заняться этим делом. Я спешила, не обращая внимания на то, что в своей спешке обрываю пуговицы и местами разрываю швы платья. Наверное, если бы кто-то увидел меня тогда, сказал бы, что у меня беда с нервами — дрожали руки и я очень быстро дышала, а после поймала себя на том, что когда я не говорю с Каем, то бормочу себе что-то под нос. Как только заметила, стала следить за тем, чтобы губы были сомкнуты, но сам факт бубунежа настораживал. Может, я просто устала? Может, дело в бессоннице и испытаниях последних суток? Может быть. А может и нет, кто знает? А что, если Кай действительно прав? Его намёк немного пугал, но казался вполне себе сносным вариантом самозащиты. Кай, конечно, варгин хоть куда, но если вдруг за мной примчится толпа крестьян и надумает утопить в проруби, он один не сможет меня защитить. И не то, чтобы он не хотел — в его рвении защищать я была уверена, — он бы просто не смог. Я должна была сделать так, чтоб меня не просто опасались, выжидая момента, когда можно прибить, но испытывали настоящий ужас, понимая, что даже после смерти я смогу приносить им проблемы — не факт, что это возможно, но ведь об этом знаю и думаю только я, верно? Кто мешает мне внушить им подобную идею, пусть и отдалённую от реальности? Я считала, что если я никогда не смогу заслужить их доверие и уважение, то я могу обернуть уже имеющуюся неприязнь в страх и ужас, который поможет мне не только защититься, но и иметь некий контроль над ними. Тем более, ни доверия, ни уважения этих людей я и не хотела, мне была чужда мысль о том, чтобы я когда-то стала брататься с теми, кто убил члена моей семьи. Это было бы кощунством по отношению к памяти моей мамы и бабушки. Я бы, наверное, сгорела со стыда, если бы в один день обнаружила, что ищу одобрения и компании этой собачьей своры. Но если они будут меня бояться, и страх этот будет иметь под собою достаточно прочную почву, я смогу выжить здесь. Предаваясь тяжким думам и неестественной для сложившихся обстоятельств апатии, я сама не заметила, как все закончила. Тело бабушки лежало посреди комнаты на низком столике, который был слишком коротким для неё, отчего ноги ниже колен свисали над землёй. Она была бледна, почти до синевы, рот её был приоткрыт, а раны на губах запеклись и покрылись коркой черной крови. Глаз, который остался в естественном положении, был закрыт, и если бы не все прочие факторы, можно было бы подумать, что она спит. Она вытянула руки вдоль тела, и я могла рассмотреть жилы и потемневшие вены на старческих ладонях. Я стояла и смотрела на труп, ожидая, когда, наконец, грудь начнёт вздыматься. Но бабушка была неподвижна. Было бы жутко, конечно, если бы она взаправду начала дышать. Сложно было принять факт смерти. Саму смерть в принципе. Мне постоянно казалось, что происходящее не совсем реально, будто это какая-то игра, которая зашла чуть дальше, чем должна была. Странное ощущение, ведущее к осознанию реальности, отупляло, опустошало и немного пугало. Когда я раз за разом окидывала взглядом тело, у меня по коже бежали мурашки — то ли от страха, то ли от холода. Я бы вовек никому не призналась, — даже себе — что меня пугает труп бабушки. В животе крутило, руки подрагивали, а голову охватывала неприятная, ноющая боль. Ночь, проведённая без сна, подарила мне рассеянность, и я, закончив с телом, долго не могла сообразить, что же мне делать дальше. Действительно, что делать? Из ступора меня вывел Кай, который громко мяукнул у моих ног. Я дёрнулась, сдержав желание вскрикнуть, и присела возле варгина. Он подставил голову под мою руку и прикрыл глаза. — Я не знаю, что делать, — прошептала я, пряча лицо на коленях. Кай подошёл ближе, ткнулся носом в мои ноги. Взяв кота на руки, я поднялась, а когда мой взор снова обратился к телу бабушки, сердце ушло в пятки — у неё был открыт один глаз. Тот, который остался невредимым. Губы задрожали, зашумело в ушах и я почувствовала, что вот-вот упаду. Сердце гулко стучало в груди, я сильнее прижала к себе Кая. В тот момент я усомнилась в своем рассудке, ибо точно помнила, что прежде глаз был закрыт. Я зажмурилась, отступая прочь от тела. Кажется, что что-то бормотала, пока Кай беспокойно ворочался на руках, царапая предплечья и поддевая когтями ниточки на рукавах платья. Упала я, благо, на стул. Я потеряла счёт времени, но когда снова смогла открыть глаза, удивилась ещё сильнее — бабушка лежала всё так же холодно и неподвижно, а глаз её был снова закрыт.

***

В церковь я пошла несколькими часами позже. Горячий чай и лёгкий перекус привели меня в чувство, пропала дрожь в руках и головокружение. Конечно, страх снова увидеть какую-то чертовщину никуда не делся, а потому, собираясь уходить в деревню, я как могла избегала смотреть на бабушку. Мне казалось, чем больше я гляжу на её лицо, тем сильнее оно меняется, тем больше на нём ссадин и синяков, и тем больше риск, что после очередного быстрого взгляда, брошенного мельком, её глаз снова откроется, и тогда я совсем сойду с ума. Сложно сказать, насколько я была в своем уме в те дни в принципе. Все было, как в тумане. Люди, встретившиеся мне на пути, казались деревянными фигурками — сознание отказывалось принимать их реальность как факт. Единственным «живым» образом был Кай, который по обыкновению сопровождал меня, куда бы я ни шла. В душе шевелилось опасение, что меня также могут подвергнуть публичной экзекуции, но кое-как меня успокаивала мысль о том, что они все боятся Кая. Боятся, и не смеют трогать. Варгин был воплощением всех детских кошмаров, и он часто этим пользовался. Деревенские бабы плевали ему вслед и яростно крестились, провожая черного кота взглядом, а я была ещё не настолько взрослой, чтобы производить впечатление матёрой ведьмы, хотя мне уже шёл девятнадцатый год. Ещё пару лет, и меня станут подозревать в колдовстве, как бабушку и маму. И если бабушка была обвинена даром, я была уверена, что если уж и носить клеймо, то уж точно не просто так. Если правильно все обставить, из всеобщего страха и мнения о моей принадлежности к ведьмовскому сословию, я смогу извлечь личную выгоду. Страх общественности в некоторой мере даёт власть, если направить этот страх в правильное русло. Об этом я уже достаточно подумала. Первый шаг в этом нелёгком деле заключался в реке. Той самой, где погибла бабушка. Пока я брела по снегу, не видя перед собой ничего, кроме дорожки, в моей голове появилась отчаянная идея — сделать так, чтобы река, оскверненная смертью моей бабушки, стала таковой для всех. Конечно, отравить реку — дело тяжкое, но я была к этому готова. Кое-что мне подскажет Кай, ибо я была уверена, что варгин знает немного больше, чем показывает. В общем и целом, было решено оставить напоминание о преступлении целой деревни, чтобы каждый раз, проходя мимо неё, и чувствуя зловонный запах гниющей воды, они вспоминали, почему река превратилась в топь. Я настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как дошла до церкви. На улицах деревни никого не было — выходной день, все отдыхают дома или в гостях. А даже если и нет, то ни одному из них не пришло в голову перехватить меня — и им же лучше. Кай выбежал немного вперёд, прокладывая тонкую дорожку следов к церкви. Отворив тяжелую дверь, я сначала впустила варгина, а затем вошла сама. Ха, странно, ведь Кай был нечистью, и вроде как не может входить на святую землю. Наверное, святости здесь ровно столько, сколько в клоаке Сатаны. Я улыбнулась этой мысли и, поправив шарф, двинулась вперёд, к алтарю. Мне нужен был гробовщик, который в свободное от похорон время строгал гробы и кресты для новых покойников. Разнообразием не блистал, но количеством — вполне, на три деревни хватит. В церкви было сыро и холоднее, чем на улице. Пахло ладаном, который жгли на утренней службе, на алтаре святого отца лежала огромная Библия, написанная вручную, а под книгой расстилался синий шелк, отделанный по краям золотистыми оборками. Самого отца в церкви уж и в помине не было, хотя он должен был находиться здесь до наступления темноты. Окна покрылись изморозью, и пропускали холод — сквозняки ходили будь здоров, посиди тут с час-другой, и подхватишь простуду. Когда я подошла к винтовой лестнице, ведущей в подвал и по совместительству рабочее место гробовщика, я повернулась к Каю. Хотела бы оставить его в церемонном зале, но по его глазам поняла, что варгин не останется и не позволит мне идти одной. Пожав плечами, я поманила Кая за собой и мы вместе спустились вниз. В подвале стоял запах воска и духов, вперемежку со сладковатой трупной вонью. Обычно перед похоронами гробовщик занимался телом около двух суток и за это время они успевали начать подванивать — особенно, в жаркое время года. Сейчас же они воняли просто потому что их было больше, чем обычно, и потому что гробовщик пил, как будто последний день живёт. В полутрезвом состоянии я его и обнаружила. На длинном низком столе лежало тело, накрытое простынёй. Гробовщик пускал слюни в углу, под ногами валялась бутылка какого-то смердящего пойла. Я едва сдержала приступ кашля, вдохнув этот запах, перевела дух, и громко сказала: — Добрый день! Тишина. Гробовщик даже не пошевелился. Закатив глаза, я вздохнула. — Эй! — я подошла ближе, сопровождаемая недовольным взглядом Кая, и потрясла пьяницу за плечо так, что у него замоталась из стороны в сторону голова, как у тряпичной куклы — вот-вот и оторвётся. — Добрый день! — Да чтоб черти тебя драли! — отмахнулся он и принялся откидывать мою руку. Разлепив опухшие от пьянки глаза, гробовщик уставился на меня, соображая. Меня же окатила волна удушающего перегара, и я поморщилась. — А, это ты. Чего надо? — Я думаю, вы знаете, зачем я пришла. Недавно в моем доме появился мертвец, о котором нужно позаботиться. — Да? — он с кряхтеньем поднялся на ноги и, шатаясь, встал в метре от меня. — А я-то тут при чем? — Вы гробовщик, — максимально вежливо напомнила ему я. — И что с того? — Послушайте, мне нужна только яма и несколько человек, чтобы опустить гроб, только и… — Послушайте и вы, — он едва удержался на ногах, качнувшись в мою сторону. Я отпрянула, стойко выдержав лицо, когда вонь из его рта ударила в нос. — Я не обязан это делать. — А как же заповеди божьи? — Ведьм они не касаются. Я перевела дух, понимая, что объяснять этому человеку, что моя бабушка не была ведьмой нет смысла. Решив надавить на более весомый аргумент, я заявила: — Я заплачу. Никто не просит делать это зря. Любая цена, которую вы спросите, будет уместна. — Любая говоришь? — нагло улыбнулся он, осматривая меня с головы до ног. Взгляд его был неоднозначен и мне не надо было много времени, чтобы понять, какую именно цену он может запросить. Меня передёрнуло от мысли, а затем на смену отвращению пришло возмущение. Я насупилась, ожидая развязки. Кай где-то в стороне едва слышно зашипел. — Могли бы и… того, сойтись, коль цена любая. Такова моя цена. Он сделал шаг ближе, а я резко отпрянула к выходу. — Я не разменная монета. — Все равно платить тебе больше нечем. — У меня есть деньги. — Если я скажу, сколько надо, ты уверена, что у тебя столько есть? — запинаясь, выдавил он. Я замолчала. Ведь ничего не мешало ему назвать такую цену, которой я никогда в жизни даже не видела. Я нервно закусила губу, задумалась. В голове мелькнула чудная и немного жуткая мысль, которая в тот момент казалась мне единственным подходящим решением. Затем, глядя прямо в пьяные, поросячьи глаза гробовщика, холодно выпалила: — А ведь жена твоя на сносях ныне, да? И срок, вроде, поздний? — И что с того? Какое это имеет отношение к разговору? — он будто вмиг протрезвел и перестал улыбаться. Нахальная похотливая мина превратилась в обычную запуганную рожу. А это уже как раз то, что мне нужно. — Да так, — почувствовав, что он дал слабину, я решила надавить сильнее. Его, видимо, испугал мой тон, и не воспользоваться влиянием было бы грешно. — Говорят, интересные вещи порой с роженицами случаются. Не с каждой, но при определённых обстоятельствах… Не договорив, я состроила пакостливое лицо, хотя сердце бешено колотилось в груди от того, что я в принципе решилась на это. С лёгкой улыбкой, я смотрела гробовщику прямо в глаза, и понимала, что если сейчас отведу взор, он поймет суть моей игры и все расстроится, а потому я принялась расхаживать перед ним, не прерывая зрительный контакт, приправленный мрачным, угрожающим весельем. Гробовщик молчал, а потому я решила не медлить. — Говорят, что пара интересных слов и несколько луковиц одного любопытного растения порой творят чудеса, а порой… Если немного ошибиться, например, или если это все случайно попадёт не в те руки, а затем в карман беременной женщины, говорят, бед не оберёшься. Было и так, что рожали мёртвых псов. Золотой бы заплатила, чтобы поглядеть, — с гаденькой улыбкой я наблюдала за тем, как на лице гробовщика калейдоскопом меняются эмоции и как он судорожно думает, что же мне ответить. Я, казалось, вот-вот услышу, как скрипят его проспиртованные извилины. — А ведь кто знает, что может быть? Всякое в жизни случается. Конечно, убивать его ребёнка я не собиралась — мне просто незачем, но рычаг давления выбрала правильный. Наверное, Кай мной сейчас гордится. — Но это все сказки, — я махнула рукой. — Или нет? Я злорадно посмотрела на него. Гробовщик сглотнул, протёр глаза и почесал затылок. Он был напуган, растерян и подавлен. Страх вытеснил весь хмель и он понял, что больше не владеет ситуацией. — В пятницу приходи.

***

Похороны, как и обещалось, состоялись в пятницу. Никто, собственно, не пришёл и хоронили бабушку на Старом Кладбище. Яму вырыли достаточно качественно, перевезли тело и закопали, потому я не видела ни одной причины, по которой могла бы отказаться платить за дело. Когда все закончилось — похорон занял около часа — я бросила небольшой кошелёк с деньгами гробовщику и, не глядя на него, пошла прочь. Всё было кончено. Небольшой холмик, мрачным пятном выделявшийся на белом снегу, был как бельмо на глазу и я не могла на него смотреть. Не могла в принципе находиться на кладбище, потому что меня душили слёзы — такая роскошь была для меня непозволительна. Кая не похоронах тоже не было, а потому сыскать поддержки у него я не могла. Легче всего было оградить себя от обстоятельств, пробивающих меня на чувства. Спустя время, я начала осознавать, что бабушка всё же умерла, и это не столько расстраивало, сколько злило — мне было сложно принять факт, что бабушка умерла ни за что. Собственно, причины смерти бабушки и отсутствие Кая имели один общий момент. Возвратившись из церкви, я решила убраться в сенях, чтобы отвлечься, и обнаружила у самого порога, под половицей, занятную вещицу, в которой без ошибки признала подклад. Не надо было быть ведьмой вышей степени или иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что это такое  — небольшая связка черных шерстяных ниток и ржавая игла, воткнутая в зуб неизвестного происхождения: может, человеческий, а может, нет. Первые здравые мысли появились у меня лишь спустя некоторое время, когда ушла растерянность, злость и желание что-то срочно делать. Я была уверена, что это дело рук человека, который хотел чьей-то смерти и, скорее всего, бабушка умерла случайно. Тогда я села прямо на полу и, после некоторого времени, проведённого в раздумьях, пришла к выводу, что произошедшее явно связано с той ведьмой, которая приходила ко мне во снах — больше было некому наводить на нас проклятие, в пределах деревни не было никого, кто бы владел подобными знаниями. Бабушка говорила: когда ведьма меня найдёт во сне, то я умру наяву. Собственно, так оно бы и вышло, но я не понимала, почему бабушка умерла вместо меня? Или, может, она просто умерла первее, и моя кончина была на очереди? Если бы я не нашла подклад, может, не дожила бы и до весны. Оставив все, как есть, я помчалась в комнату матери, которая больше не запиралась и стала перебирать книги, чтобы понять, что делать дальше и как не умереть от рук ведьмы, которой я даже не знаю. Несколько часов нудных поисков и утомляющих чтений, и я нашла то, что мне было нужно. Решение у меня было, но я не могла спокойно лечь спать, понимая, что та ведьма до сих пор представляет опасность и, более того, я ничего о ней не знаю. Я не знаю даже, где её искать. Однозначно, единственный выход для меня был убить её, но я еще не понимала, как буду это делать. Почему-то мысль об убийстве не вызывала у меня ни страха, ни стыда. Я просто понимала это как один из возможных, пусть и кардинальных, решений вопроса. Поразмыслив, я приказала Каю найти её и разведать о ней как можно больше. Как ни странно, но варгин не сопротивлялся, лишь быстро шмыгнул у моих ног и скрылся в вечерних сумерках. Через два дня хоронили бабушку. Самой тяжелой мыслью из всех, что засели в голове, была лишь та, что я тоже причастна ко всему, что случилось. И Кай тоже — если бы он не ушёл в ту ночь, ведьма бы меня не поймала. Но, с другой стороны, рано или поздно чертовка добралась бы до нас, и кто знает, чем бы это обернулось. Кай ушёл по моему поручению и его не было слишком долго — это был третий день без него, а казалось, будто прошло пол жизни. Путь от Старого кладбища оказался труднее, чем я хотела бы — пошёл снег и приморозило. У меня немели руки и ноги, хотя я не прошла и половины пути. Самое большой удивление того дня ждало меня на мосту, у реки. Макар поджидал меня у старого клёна. Увидев меня, он вздрогнул и на его лице отобразилась какая-то вымученная, извращенная радость. Меня же просто передёрнуло, слёзы защипали глаза, но я не позволила им опозорить меня перед Макаром. От одного взгляда на его трусливое лицо, мне хотелось или отвернуться, или ударить его. К сожалению, я могла лишь отвернуться. — Ида? — он видел, что я не собираюсь тормозить и побежал ко мне сам, пряча руки в карманах. — Ида, погоди. Приблизившись, он схватил меня за рукав и попробовал развернуть к себе лицом. Я резко отдёрнула руку и, прищурившись, посмотрела ему прямо в глаза. — Ты был там? — быстро, на одном дыхании, спросила я. Макар некоторое время молчал, видимо, мой вопрос застал его врасплох. Он замялся, а затем ответил: — Я никого не трогал. — Но ты там был, — подытожила я, ткнув в Макара указательным пальцем. — Ида, послушай… — Что же, ты больше меня не боишься? Или теперь, когда главное зло в земле, можно со мной говорить? — Я не… — Если ты ещё хоть раз подойдёшь ко мне, — перебила я, ткнув пальцем в его грудь, — то ночные кошмары станут далеко не единственной и не самой страшной твоей проблемой. Ты понял? Макар молчал, и я приняла это как утвердительный ответ. Резко развернулась на каблуках и почти бегом помчалась прочь. С одной стороны, я понимала, почему он поступил именно так — Макар имел на это право, но вместе с тем я имела право не прощать его за это. Отвернувшись от меня один раз, подозревая меня и безропотно присутствуя на казни близкого мне человека, Макар сам дал мне повод отказаться от его общества, которое, в принципе, с лихвой восполнял Кай. Меня очень сердило то, что не смотря на всю тяжесть ситуации, Макар надеется, что наше общение можно спасти. По мне, спасать уже было нечего и никакие его слова не помогут, когда деяния уже все давно испортили. Показав свое отношение ко мне и моей семье, Макар навсегда оттолкнул меня. Я почти дошла-добежала до опушки леса, как увидела старика, который через силу тащил на себе связку дров и, видимо, не имел перспектив удачно завершить свое путешествие. Снег превращался в метель и если он задержится на улице хоть на час дольше, его просто заметёт. Переборов внутреннее «не хочу», я подошла ближе, чтобы увидеть, кто это, а затем уже решать, помогать ему, или нет. На поверку это оказался знакомый мне старик — брат Кая. Немного пристыдившись своей мимолетной жестокости, я направилась в его сторону. Отчего-то я была более, чем уверена, что он не участвовал в убийстве моей бабушки — его брата когда-то так же убили жители деревни и вряд ли он сам хотел бы быть частью этого всего, даже спустя много лет. — Добрый день, — громко поздоровалась я. — А? — дед поднял голову, прищурился, слегка приоткрыв рот, а затем слабо улыбнулся. — Здравствуй, дитя. — Вам помочь? — я кивнула на связку дров. — Да зачем?.. — Ну, тяжело же, а вот-вот метель начнётся. Не успеете дойти. Или хочется сгинуть в снегу? — Подчас хочется, — пробормотал он. — Не сегодня, — я подошла ближе, сняла с его плеч связку и пошла вперёд — дорогу я уже знала. По пути мы не разговаривали, но как и ожидалось, метель все же началась. К тому моменту, как мы подошли к дому, снег уже сыпался так, что не было видно ничего вокруг. Идти через снег и вправду было тяжело, и к концу пути я уже еле дышала — морозный воздух обжигал лёгкие, а руки окончательно онемели. Войдя в дом, я скинула с плеч дрова и подошла к печи. Я была не уверена, что старик сможет сам сразу растопить огонь, ибо он едва мог снять с себя рукавицы и одежду. Старость его не пожалела. Я присела у печи и не без труда развела огонь — дрова были сырые и отказывались гореть, как надо. Выпрямившись, я собралась уже уходить, как он позвал меня. — И куда ты в такую погоду пойдёшь? — Домой, — коротко ответила я. Мне, если честно, было все равно какая там погода и как я пойду. — Простынешь ведь, — сказал дед, шаркая ногами по пути к печи. — Садись лучше, чаю выпьем. Я послушно села за стол — особого стимула идти домой у меня не было. Вся моя скорбь о бабушке выливалась в апатию, и временами меня совершенно ничего не волновало, мир переставал для меня существовать. Дед налаживал чайник у печи, собирал пучки листьев в жестяные кружки, суетился, накрывая на стол и все это время молчал. Выглядел так, будто и хотел бы что-то сказать, но не знал, что именно. Или не мог решиться. Наконец, он сел по правую руку от меня и, подперев подбородок рукой, засмотрелся в окно. — Тяжко тебе, наверное, одной, — тихо проговорил он. — Бедное дитя. Я слышал, что там что-то происходит, но мог ли я что-то сделать? Второй раз в жизни чувствовал себя настолько беспомощным. — Когда был первый? — будто во сне, спросила я. — Когда умер мой брат, — надломившимся голосом сказал он. — Тогда я был слишком мал, чтобы что-то сделать. Сейчас я слишком стар. Это ли не пакость судьбы? Я знаю, о чем ты сейчас думаешь и понимаю твою боль. — Разве? Её убили, считай, ни за что. Разве вы понимаете? — тихо спросила я. — И такое бывает. Мой брат умер из-за лжи, а это, считай, одно и то же. Он, возможно, заслужил урок, но не погибель. — Моя бабушка не сделала никому ничего дурного. Наоборот, она пыталась помочь и вы посмотрите, во что это вылилось. А я говорила ей, что благодетель эта может выйти ей боком, — тихо прошипела я. — Глупость часто затуманивает взор и здравый рассудок, дорогая, — ответил дед. — Так вышло и в этот раз. Людям всегда нужно найти виноватого в своих бедах, будь то неурожай или болезни. Некоторое время мы молчали, пока я переваривала его слова. Затем, набравшись смелости, я спросила: — Как умер ваш брат? Как его звали? — конечно, я знала, как звали его брата, но не хотела, чтобы старик вспоминал о нашей последней встрече. — Ты знаешь, как его звали, — хмыкнул он. — Неизвестно только, откуда. — Надо мной пошутили, — сказала я. — Ребята из деревни, и я поверила. Дед устало прикрыл лицо руками. — Тяжело на сердце каждый раз, когда вспоминаю, — голос его звучал глухо из-под ладоней, но он все же говорил, хоть и тихо. — Мой брат был кузнец. Отец говорил, что лучший во всей округе. Люди из соседних деревень ездили сюда, чтобы заказать у него вещицу-другую. Но был у него один серьезный недостаток — Кай был большой любитель по девкам ходить. Я слегка улыбнулась. Мне было как-то неловко и странно слушать эту историю из уст человека, который знал моего варгина до того, как тот стал нечистью. Странно и очень интересно. Одно дело — история рассказанная самим Каем, и совсем другое — история со стороны свидетеля. — Женщины любили его, и он никогда не пренебрегал этой любовью, — продолжил старик. — Так было до тех пор, пока черт не свёл его с дочерью одного купца. Красивая она была, дочка эта, Майя… Я помню её, хоть сам мал был тогда. Недолго они вместе были, лишь одну зиму, пока Кай не нашёл себе пару по душе и не надумал жениться. Это, знаешь ли, сильно обидело её, она сама, верно, была не прочь пойти за него, да кто бы согласился? Отец Майи в жизнь не отдал бы дочку за простого кузнеца, хоть каким умелым бы он ни был. В общем, свадьба их была невозможна, и оба это понимали, да только слишком больно было ей, видимо, жить с этим. Сказала отцу, что Кай взял её силой. — Почему вы думаете, что того не могло быть взаправду? — подозрительно прищурившись, спросила я. У плиты что-то забулькало, и я пошла снять воду. Запах чая быстро взбодрил меня, я почувствовала себя более живой, чем до этого. Старик придвинул к себе кружку с горячим чаем, громко отпил и слегка вздрогнул. Я же пока просто грела руки — как хорошо снова чувствовать все свои пальцы. — Потому что Майя сама потом в этом призналась, — тяжело выдохнул он. — Сама сказала, сидела вот тут, как ты сейчас, рыдала и говорила отцу моему, что соврала. Думала, узнав о случившемся деле, её отец заставит брата жениться на ней, все ж она понесла, но все вдруг пошло не так, как она хотела. — Что вы имеете в виду? — Отец не отдал бы её за кузнеца, понимаешь? А дочка-то уже не невинна, и выдать выгодно её будет сложнее. И виновник этому несчастью уже есть. Так нагло обесчестить его любимую дочь? Нет. Купец уехал на несколько дней из села, а когда воротился, сказал, что заплатит золотом любому, кто возьмется проучить обидчика. Желающие нашлись быстро и уже к вечеру у нас в доме был… Был кошмар. Он дрожащей рукой потянулся к чашке, отпил немного и замолчал. Я не стала нарушать тишину — дед говорил о боли, которую пронёс через всю жизнь, и, наверное, никому прежде о ней не рассказывал. Я же не нуждалась в описаниях, ибо видела всё сама и не была уверена, что смогу хладнокровно выдержать этот рассказ. Особенно, когда слышу его наяву. Мне было тяжело даже вспоминать те жуткие ожоги на лице варгина и то, как лошадь мчалась на всех парах, таща через всю деревню задыхающегося в петле Кая. Мысли мои прервал старик, который набрался сил продолжить рассказ. — Уж не знаю, действительно ли купец желал брату смерти, но к утру Кай был мёртв. Висел в петле, в старой роще. Думаю, что умирал он долго и очень тяжело, и как только вспомню, так душу наизнанку и выворачивает. Прежде, чем повесить его, они протащили Кая через всю деревню на лошади. Люди видели, и Майя тоже видела, но никому ничего не сказала. Избавилась от бремени своего раньше срока и вышла замуж, обрадовав отца приданным. — И что, все так и сошло ей с рук? Ваш отец, узнав про обман, ничего не сделал? — в горле появился колючий ком, голос сел, а потому говорила я почти шёпотом, боясь выдать дрожь. — А что бы он сделал? К тому времени, как Майя надумала признаваться, она уже имела дурную славу. Да и прошло много лет, у неё дети уже были. Говорили, ополоумела она, бедная. И невесть от чего. Недолго после признания она прожила, умерла через месяц. Повесилась в роще. Отец мой долго тоже не протянул. Как брат умер, он слёг, ему тоже тогда досталось, и все эти годы не вставал с постели. Тяжело было… Я молчала. История Кая, рассказанная со стороны, теперь казалась мне более полной, но вместе с тем и более трагичной. Не смотря на страсть к блуду, Кай был убит незаслуженно. — Что стало с той девушкой, на которой ваш брат хотел жениться? — Да кто знает? Уехала она, как узнала, что Кай умер. Но и она ничего не сделала. Можно и понять. Что она могла? Брат провисел в роще несколько дней, никто не хотел снимать. Я был с отцом, его сильно били тогда за то, что хотел вступиться. Я похоронил брата там, в роще, не смог принести домой, отец бы не вынес. Я соврал, что его уже похоронили, и он на кладбище. До сего дня мне стыдно. — Отчего же? Отцу вашему стало бы легче, если бы он узнал правду? — спросила я. — Не стало бы, — мотнул головой старик. — Но и дело не в отце. Стыдно перед братом, что не нашёл ему могилы более достойной.

***

Домой я возвращалась уже затемно. Мне было приятно от того, что за долгое время я нашла компанию и мой собеседник не обвинял меня во всех смертных грехах, но вместе с тем было печально от того, что теперь я видела картину полностью и она мне не нравилась — совсем. Я скучала без Кая, и эти дни, когда он отсутствовал, казались мне слишком длинными. Особенно, сейчас. Особенно, когда вопрос его гибели стал более острым и болезненным, сплетаясь с болью от утраты бабушки. И все же, не смотря на совокупность трагедий вокруг, я не могла плакать. Наверное, стало бы легче, но я отчего-то не могла. Я думала о Кае, о его прошлой и жизни и о том, как тяжело она закончилась, шагая в потёмках промерзшего, зимнего леса и не знала, что буду делать, когда приду. По окончанию пути меня ждал холодный, пустой дом и ворох мыслей, которые я отчаянно не хотела разгребать. Кай, верно, ещё не вернулся, и это тоже угнетало. Когда я оказалась у двери дома, то заметила две красных точки со стороны старого сада — два глаза. Я не сдержалась: улыбнулась и с облегчением в голосе сказала: — С возвращением домой.