Обман

      Тодороки заправляет алую прядь за ухо, переминается с ноги на ногу. Шум ветра в кронах, прибой в закате, тихий бриз, доносимый ветром — ничего не успокаивает. Весь этот пейзаж станет сию секунду для него почти что прозрачной дымкой — и мир смолкнет. И ведь действительно смолкает, Шото даже будто бы не слышит шагов, которые, в самом деле, невероятно тяжелы.       Катсуки вырастает перед ним как гейзер — резко, внезапно. И обдаёт жаром. Это ужас, непокой, нервозность или всё подряд. Шото это совсем неважно, и он отводит назад плечи, выпрямляет спину и глядит в чужие глаза, полные будто бы гранатового сока. И вот цвет такой у них — из-за заката ли, или действительно он такой, — поднимает у Тодороки всё нутро, и он чуть вздрагивает.       Дрожи не видно. Разве что только по оголённым плечам, но Шото намеренно прикрывает их волосами, которые отросли пару часов назад за несчастную долю секунды.       Бакуго протягивает ему руку в полной тишине. Шото кладёт ладонь в чужую чуть-чуть морщась. Варвары не бывают нежны, потому Тодороки напрягает плечи. Бакуго тянет его в сторону, туда, откуда он явился. Кусты цепляются за подол небесно-голубого платья, которое Тодороки стащил у сестры тайком ещё вчера, под покровом беспокойной ночи. Ушло больше часа, чтобы натянуть его так, чтобы Тодороки Шото походил на девушку чуть больше, чем без него.       Поляна светится ярко-жёлтым, нежным-нежным, почти ласковым, переходящим в слабый синий. Цветы покачиваются на ветру, Шото смотрит под ноги — тяжело ходить в туфельках девичьих на пару-тройку размеров меньше. Правда, за время ожидания ноги совсем не чувствуются.       Свист. Он вонзается Тодороки в уши и мир вновь обретает звуки: возвращаются ветер в кронах, трель сверчков и тяжёлые шаги.       — Немая, что ли? — рык, схожий с тем, что бывают у мужчин, которые время проводят не в самых лучших заведениях.       Шото ничего не отвечает, пальцами проводит вдоль горла, приподнимает подбородок кверху. Мальчишеский голос выдал бы его сразу. А так есть призрачная надежда на то, что всё получится. Он кивает.       — Ясно, — это слово заглушается протяжными взмахами крыльев. Шото зажимает ладонями уши. — Идём?       Ему снова протягивают руку, и вот тут Шото испытывает нечто такое, что, будто балласт, тянет вниз. Он этому чувству позволяет утонуть, а сам оглядывается назад. Из-за пушистой зелени леса виднеются пики башен и оград — дом остаётся на задворках чувств, сознания и памяти.       Бакуго глядит на него с минуту. С невыносимо долгую минуту, а потом дёргает его за руку, прижимает к оголённой груди и легко взбирается на животное, которое привёл с собой.       Тодороки Шото шестнадцать. Он сдерживает слёзы, когда родная земля от него отдаляется. Теперь дай Бог прожить хотя бы пару дней под боком этого не то чудовища, не то человека. У Шото кружиться голова от высоты, ветра и нестерпимого жара, исходящего от Бакуго.       Тодороки приподнимает голову, дышит тяжело. А у Катсуки лицо умиротворённое, и черты такие утончённо-резкие, губы тонкие. Шото первый раз видит его так близко. Это их вторая встреча.       Первая произошла случайно, Тодороки Шото было шесть, когда Бакуго Катсуки явился на порог их дома с белой лентой в руке. А потом, все последующие десять лет, сестра носила эту ленту в волосах, завязывала бантиком на поясе, цепляла к брошке, на шею вешала, как колье. Шото проклинал всеми возможными словами доски, которые скрипели под ногами, когда глаза уже болели от темноты, а узел с сестринской руки развязать никак не получалось.       Воспоминание приводит Шото в чувство. Паника разрастается сорняком откуда-то из середины лёгких и проникает по телу сухими лозами. Ленту он завязывал на затылке, вплетал в косу из чёлки. Правда, сейчас нет никакой возможности дотянуться. Поэтому он жмурится, расслабляется — и будь что будет.       Бакуго же взгляд устремляет вперёд. То, что у него внутри, не выражает ни одна черта лица. Его этому научили — он на задании, значит должен быть твёрд, ум его светел и ясен, сердце сном окутано, и будет так до конца его времён. А Бакуго как раз из тех народов, что живут помногу сотен лет. Чья жизнь кончается на хвосте Судьбы. Чей род носит на себе Предназначение. И пойди пойми, что это значит.       Ночь темна, полнит небо звёздами, создаёт контраст чёрно-белый. Шото спит, прильнув к чужой груди, подтянув длинную юбку. Бакуго, когда дракон укладывается на землю, толкает Шото в плечо.       — Эй, вставай, — и рычащие нотки из голоса никуда не деваются, становятся даже грубее, жёстче от долгого молчания. Шото пытается от него отстраниться: упирает руки в чужую грудь, а потом понимает, что ещё одно подобное движение и он полетит вниз. Когда они забирались на животное, оно не казалось ему таким большим. А теперь только и остаётся, что беспомощно глядеть на Бакуго.       Катсуки вздыхает, придерживает его за талию и легко спрыгивает вниз.       — Держись позади, — Бакуго отпускает Шото, и тот задерживает дыхание на секунду, ждёт, пока минует пара шагов, и судорожно хватает волосы на затылке. Облегчённо выдыхает, наматывая косичку-ленточку на палец.       Бакуго все эти действия прекрасно ощущает, слышит. Потому ускоряет шаг, чтобы пропасть за деревьями. Шото дёргается, чтобы добежать до Катсуки, но именно сейчас боль пронзает ноги. Шото выставляет руки вперёд, чтобы приземлиться на них, и сжимает плотно губы, чтобы не издать ни звука. Искренне надеется на то, что Бакуго не услышит грохота и не вернётся. Бакуго грохот, конечно, слышит, останавливается, цыкает, но не возвращается. Это уже не входит в его обязанность. И вот тут он оборачивается и видит там, за зеленью, около громадной огнедышащей гадюки, девушка снимает туфельки, поднимается, пошатываясь. На щеках теперь пыль, Катсуки чувствует кровь — ладони разодраны, подол платья из спокойно-голубого превращается в грязно-серое. Бакуго отворачивается от этого зрелища.       Шото нагоняет Бакуго нескоро. Вернее, ему кажется, что не скоро, но, тем не менее, он оказывается рядом.       — Не отставай, — Шото больше не дрожит. Голос кажется уже привычным, и он плетётся за Катсуки, чувствуя сквозь чулки камешки на земле. А ещё такую спасительную прохладу этой земли.       Ни озера, ни ручья — одни заросли. Ни одного дуновения морского ветерка или запаха бриза. Абсолютно «не дома». Шото оглядывается — ничего.       — Пришли, — будто бы отдавая отчёт, говорит Бакуго, и Шото невольно смотрит на него с недоверием.       Два движения, два взмаха рукой — и их двоих окутывает яркий белый. Шото глядит вперёд — посреди ствола дерева разверзлась дыра. В ней люди носят на голове корзины, затачивают наконечники, пляшут у огромного костра. Шото успевает разглядеть только это, прежде чем его подталкивают в спину и он оказывается по ту сторону. Здесь земля горит. Шото едва дышит, когда жгучее ощущение проходит от пяток до корней волос.       — Сюда, — ему кричат уже откуда-то снизу, Шото быстро понимает откуда, и, не будь он «девицей» моментально оказался бы там же. Но он «девица» и никому нельзя знать, что это не так. — Прыгай.       Бакуго расставляет руки, Шото не думая прыгает, и жалеет об этом за секунду до приземления. Катсуки даже не дёргается, когда Шото опускается ему на руки. Бакуго его отпускает и ведёт дальше.       Шото пялится по сторонам, не скрывая интереса. Так вот как выглядит «по ту сторону» мир. Что это за сторона и какая часть многоугольника — неизвестно, но явно «не наша», «не та», «другая». Здесь нет ни одной женщины в платье таком, как у него, у всех у них волосы не ниже плеч — Шото невольно дёргает пальцами свои, — животы у всех открыты, юбки открывают щиколотки — и это полная противоположность тому, что заведено у Шото дома. У мужчин штаны по колено, реже — чуть ниже. И у женщин, и у мужчин украшений в меру и тело раскрашено, будто холст.       И огонь здесь везде нескончаемый. Факелы, костры — не маленькие лампы, как в комнате на столе у Тодороки. Вскоре взгляд от всего здешнего убранства оторвать приходится. Каменный дворец, украшенный статуями зверей из книжек — Шото слышит о них только из книжек — возвышается над ними.       Двери отпираются сами собой, стоит Катсуки подойти. Шото в руках несёт туфли, ноги уже не так болят. Внутри в разы прохладней, чем на улице. Бакуго идёт по тёмному холлу, потом коридору, сворачивает влево и заходит в комнату. Шото спешит за ним.       — Эй, подберите ей что-нибудь, — женщины, подобные тем, что были на улице, с улыбкой подходят к Тодороки, берут его под руки, и ведут за ширму в углу.       — Господин, прошу Вас, не смущайте деву, — Шото чувствует жар на щеках, когда ушей касается это её «деву». — Госпожа, что бы Вы хотели надеть?       — Она немая, — фыркает Бакуго, а потом хлопает дверью, и делает Тодороки чуточку счастливее. По крайней мере, Катсуки его секрет пока что точно не узнает. Остаётся придумать что-то с прислугой.       — Смею предложить Госпоже сей наряд, сделанный под стать её родине, — девушки подают Тодороки платье чем-то схожее с тем, что было сейчас на нём, только светло-рыжее.       Шото кивает и берёт платье в руки.       — Но Госпожа! — начинает одна из девушек, но Шото поднимает руку — знак, чтобы молчали. Через секунду Шото даёт следующий знак — уйдите. — Как прикажете.       Девушки синхронно кланяются и быстренько убегают. Шото облегчённо вздыхает и старается как можно быстрее натянуть другое платье. Когда оно кое-как налезает на него, он подбегает к зеркалу, вытирает старым платьем лицо и руки, поправляет волосы. Туфли ставит в угол у двери. Останавливается. Выпрямляется. Шумный вздох. Возвращается к старому платью и достаёт из кармана округлую коробочку. Он открывает её, два пальца макает в густую смесь и проводит по самому рубцу старого-старого шрама на пол-лица. Он мгновенно исчезает, и Шото может убрать чёлку, вновь перевязать её лентой. Жаль, что такое чудное средство действует около двенадцати часов, и у Шото всего одна такая коробочка. Что делать с этим он придумает позже.       Он выходит, встречается взглядом с Катсуки, который ждёт его уже добрые двадцать пять минут. Катсуки позволяет себе осмотреть Шото с ног до головы — «Кикимора на троне» должна быть довольна. Отсутствие туфелек никак не портит образ — да и в царстве, где живёт Катсуки Бакуго совсем нет моды на всякие там туфли.       — Идём, — Шото кивает и идёт за Бакуго переполненный непонятной смелости.       Останавливаются они через несколько лестниц, в пышном большущем зале. Здесь всё освещено свечами, и золото трона, столов и стульев мерцает в этом свете. Говор нескольких десятков людей не смолкает. И вот именно сейчас Шото стоит замереть.       — О-о-о! Вы наконец-то прибыли! — невысокая крепкая босая женщина подбегает к Тодороки, сразу же хватает за руку и ведёт к трону, перед которым стоят столы, и усаживает Тодороки на тот, что слева от неё, сама садиться на трон. — Катсуки! А ну живо сюда!       — Не указывай мне, женщина! — огрызается Бакуго, но медленно проходит к месту справа.       — Так, отставить в этом доме пререкания с матерью! — слуги бегом накрывают на стол. — Давай лучше выпьем, Катсуки! — она берёт бокал с только-только поданным вином, встаёт, поднимает его над головой. — За свадьбу моего сына и дочери достопочтенной Рей!       Шото опускает голову, Бакуго фыркает.       Встретились Судьба и Предназначение.