Обман

      Божий ли это дар, или быть этому не положено — Шото не знает, но, тем не менее, старается спокойно вытерпеть празднование, вглядывается в бокал, в котором странно пахнущее вино, и не вслушивается в говор праздника.       И то ли скука, то ли какой-то невидимый дух заставляют его повернуться. Взгляд короткий, но пронзительный. Равный доле секунды, заставляющий Шото думать о том, что, может, всё не так уж и страшно. А потом Бакуго отводит взгляд, фыркает — звук этого фырканья заглушается, но Шото будто бы слышит его у себя в голове — и подпирает ладонью голову.       — Стало быть, жениху с невестой время уединиться! Свадьба завтра, они ещё успеют нагуляться! — кричит женщина, а переполненный зал вторит ей в ответ.       Шото глядит на Катсуки, и встаёт. Тот тоже не медлит и, вздёрнув кверху подбородок, будто насупившийся петух, проходит вдоль зала к выходу. Шото тихо прыскает со смеху и, успокоившись, молча следует за ним.       Коридоры темны, ночь на улице впивается в Тодороки тихим трепетом. Он идёт за Катсуки медленно, вглядываясь в сутулую спину. Без туфель ужасно жарко ступать по каменному полу, Шото едва ли обращает внимание на это, интереснее то, что дальше.       Он прекрасно знает, зачем он здесь. И не имеет ни малейшего понятия о том, как же спасти себя после свадебной церемонии. Шото убирает выбившуюся прядь со лба, прежде чем зайти за Катсуки в комнату, которая не слишком уж и велика, но заставлена — большая кровать, столик с зеркалом, шкаф, ширмочка и стеллаж для книг. Два больших округлых сверху окна, и пару зажжённых свечей.       Бакуго оборачивается, упирается взглядом в Шото.       — И чего ты здесь забыла? — грубя, чеканит Бакуго.       Шото наклоняет голову в бок, щурится, стараясь высмотреть в полутьме чужое лицо. А как только свет свечи блеском отражается от алых глаз, Шото невольно отворачивается. Молчать становиться тяжело.       — Ладно, — вздыхает Бакуго. — Ты спишь здесь.       И он уходит, хлопнув дверью, задув хлопком пару ближайших свеч. Шото остаётся один. В темноте. В неизвестности. Он выдыхает, осознавая это, и наконец расслабляет плечи, плюхается на мягкую кровать, проводит по ней рукой. Надо же, а ему казалось, что в этом царстве люди не слишком развиты, раз свет у них — исключительно свечи, факелы или что-то вроде. А нет, читают книги, спят на нормальных кроватях, подумаешь, одеваются по-дурацки, мало ли, может, это всё традиции какие-нибудь…       И вот тут Шото невольно примеряет это всё на себя: вот у него юбка не прикрывает щиколотки, волосы обрезаны по плечи, на теле рисунки странные извиваются, а на ушах, на шее, руках — украшения, тоже странные. Он мотает головой, укладывается на спину и глядит в окно. А потом подрывается и несётся к окну.       Там, на улице — Луна переливается цветами, будто жемчужина на дне океана, звёзды сверкают ярче, будто бы это их прямое назначение освещать дороги, земли и леса. Шото приставляет руки к окну, чуть ли не вжимается в него — вдалеке город виден, подобен тому, из которого он пришёл.       — Неужели… — шепчет он и тут же прикрывает рот рукой, настороженно оборачивается и смотрит на дверь с пару секунду. Когда она не открывается ни через минуту, ни через две, Шото спокойно выдыхает, вновь кидает взгляд на город и думает, что как-нибудь стоит туда прогуляться. Он задёргивает шторы, под одеяло прячется прямо в одежде. Главное сейчас — успокоить внезапно разбушевавшееся сердце.       Проходит час или два — Шото не понимает, но сон так его и не посещает. Он уже думает встать, скоро рассвет, только странный шорох за дверью останавливает его и заставляет напрячь слух.       — Жи-во, — твёрдо и по слогам, чуть ли не рыча, выговаривает женщина, и её голос Шото сразу же узнаёт. — Не смей меня сейчас ослушаться, Катсуки! И будь с ней помягче, сделай лицо попроще. Тебе же с ней жить. Будет очень хорошо, если ты не полюбишь её, замечательно, если возненавидишь, только ей знать об этом не надо. Ничего, если ты будешь немного груб, её мать понимала, куда её отправляет. И ты прекрасно помнишь, как тяжело было добиться их согласия. Так что первое время потерпи, и даже голос повышать на неё не смей, тебе ясно?       — Да чёрт с ней! Я вообще не просил тебя договариваться! И без женщины прекрасно проживу, и ты это прекрасно знаешь! — это Шото слышит очень отчётливо. И хмурит брови.       — Месяц. Катсуки, месяц. Хотя бы. А потом делай с ней, что хочешь, — и по голосу совсем не слышно, чтобы она сдалась. Он всё так же твёрд и дерзок. — А теперь иди.       — Чёрт! — шипит напоследок Катсуки.       Шото не знает, как ему реагировать на это. Он сжимает плотнее глаза и губы, когда слышит скрип двери. Тихие шаги, безмерно аккуратные едва доносятся до ушей. Шото замирает, почти не дышит. Минута — и наступает мёртвая тишина. Шото уже было думает, будто сошёл с ума, и уже чудится всякое. Но тихий шорох щекочет уши, кровать скрипит, чуть приподнимается одеяло, и Шото чувствует жар. Этот жар проходится по спине, сползает ниже, а ещё переполняет грудь и щёки. Кто-то рядом.       Стук сердца отдаётся гулом в висках. Шото медленно переворачивается на другой бок и лежит так довольно долго, всё никак не решаясь подсмотреть краем глаза, кто там прилёг рядышком. Тодороки не глуп, чтобы не догадаться. Но хочется убедиться — и он приоткрывает глаза. Чужая крепкая сутулая спина, чуть прикрытая одеялом видится Тодороки. Увиденного хватает, Шото тут же вновь прикрывает глаза.       Под утро Тодороки практически засыпает — ему даже сон видеться начинает, — но в этот момент кровать скрипит, и Шото чувствует где-то на лбу горячее дыхание. Зачем-то приподнимает голову, и уже не может заснуть. Поэтому Шото решается на страшное — «проснуться» раньше Бакуго. Всё равно нужно переодеться и привести лицо в порядок. Шото невольно морщится. Никогда он не думал, что будет «приводить лицо в порядок» ради какого-то неотёсанного мужика. Однако ж тем не менее…       Он набирает побольше воздуха в лёгкие, отсчитывает про себя до трёх и на «два с половиной» приоткрывает глаза. И замирает. У Катсуки дыхание лёгкое-лёгкое, чуть приоткрыты губы, расправлены брови и… Шото поднимается, встаёт и резко, шумно выдыхает. Потирает переносицу, потому что только так пропадают пляшущие перед глазами кораблики. Он вновь кидает взгляд на Катсуки, убеждается — спит. Теперь можно приоткрыть шкаф. Платьев не много, но Шото это и не важно, он берёт первое и шмыгает за ширму. Натянуть на себя платье — невероятно сложно для Шото. То рукав завернётся, то воротник покосится, то волосы запутаются — Шото ненавидит уже эту свою «благородную» участь.       Всё же наступает момент, когда Тодороки заканчивает возиться с платьем, и ему приходится аккуратно выглянуть из-за ширмы — Бакуго всё ещё спит, значит можно продолжить шарудить в комнате. Шото проходит к зеркалу с коробочкой в руках. Если эта комната отведена ему, то будет проще оставить её здесь. И не будет ничего странного, если он оставит её на столике у зеркала, ведь он девушка, значит и косметика для него не странно.       Как только кончаются «все дела насущные», Шото не находит занятия лучше, чем осмотреть книжную полку, стащить оттуда книгу и, подставив стул, стоявший до этого у стола, усесться у окна. Книжка о тактике обороны. Шото знает её наизусть.       Он закрывает книгу, оставляет её в руках и поворачивается к окну. Город уже кипит жизнью. При свете поднимающегося Солнца становится видна крохотная, но длинная полоска леса, отделяющая город и это место. Выпросить бы у кого-нибудь шанс оказаться сейчас дома. Существует ли этот всемогущий «кто-нибудь»?       Шото продолжает вглядываться в город, выискивать людей среди запутанных кварталов, и совсем не замечает внимательно-раздражённого взгляда на спине.       Катсуки просыпается в тот момент, когда скрипит кровать. Показывать это он, конечно же, не собирается, потому глаз не открывает. Он прекрасно чувствует все движения своей невесты, каждое дуновение ветерка от того, как легко она ходит по комнате туда-сюда, как вздыхает и как покусывает губу, читая названия не слишком «для девушек» книг. И как шуршит страницами справа и захлопывает книгу. Катсуки в этот момент ухмыляется, вот так вот брать книги о том, в чём ни черта не смыслишь. Зачем ему вообще жена, если кроме детей она ничего не может дать? Она не будет радовать его — для этого нужно хотя бы подружиться, чего, Катсуки уверен, никогда не будет, она не будет ему верной правой рукой на поле боя — она слишком «хрупкая», чтобы меч держать, она не даст ему совета — она даже не может говорить, она не утешит его после внезапного поражения — слишком уж она «человек».       Катсуки вглядывается в прямую её спину, в красивую осанку, а потом поднимается, садится на кровать. И вот тут-то Шото оборачивается, встречается со взглядом сонно-злым, поднимается резко, почти роняет книгу, но успевает удержать её и поспешно прижать груди, а ещё уткнуться взглядом в пол. Катсуки наблюдает за этим всем, и в конец убеждается: «это» ему — ни к чему.       — Завтрак в трапезной, — фыркает Катсуки, вспоминая вчерашнее «будь с ней помягче», и, стянув излюбленный красный плащ со стула, уходит.       Шото кладёт книгу на стол, выходит следом, надеясь успеть за Катсуки, потому что «трапезная» не пойми где. Вчерашний подслушанный разговор всплывает у него в мыслях, Шото решает тоже быть чуть милее, ещё более «девушкой». Может, получится выпотрошить из этого навязанного союза что-нибудь на благо своей страны. Это царство, к слову, славится победами. У Тодороки страна тоже не так слаба, но если бы она смогла одолеть эту… Шото закусывает губу, и теперь жалеет, что «немой».       Он взглядом ловит ускользающий за угол красный и спешит следом. Бакуго не надевает плащ, несёт его, закинув на плечо. Шото вновь не надевает обуви, поэтому быстро нагоняет Катсуки, и ровняется с ним. Он поглядывает на Шото открыто, непонятно что вкладывая во взгляд.       Шото понимает, что ни для кого, кроме их родителей, эта свадьба не сулит ничего хорошего. Да и они оба не рады такому стечению обстоятельств. Но кто они, чтобы Судьбе приказывать?       В тишине они доходят до первого этажа, сворачивают пару раз и оказываются в трапезной. Катсуки проходит вальяжно, усаживается в изголовье стола. Шото, особо не думая, присаживается рядом. Слуги подбегают и вместо еды приносят небольшую стопку бумаги, перо и чернила, кладут это прямо перед Тодороки. Шото и Катсуки переглядываются и оба обращают взгляд на верхний лист.       — Понравилась книга? — усмехается Катсуки.       Тодороки хватается за перо.       «Вполне.» — выводит каллиграфическим на чуть пожелтевшем у края листе. А потом, задумавшись, дописывает. — «Она стара, но её постулаты — основа нынешней обороны. Но есть и минусы. То, что там описывается, хорошо для города, но не для поля или какой-нибудь чуть менее застроенной местности.»       Шото пододвигает ему листок, сам оглядывает Бакуго, который вчитывается в строчки и искореняет где-то в душе это призрачное «красивый почерк».       — Ладно, тебя хоть зовут как? — спрашивает Катсуки, притворяясь, будто действительно не знает, а Шото припоминает, что его никто ни разу не назвал по имени.       «Фуюми.» — пишет Шото через минуту раздумий.       — Ясно, — кивает Катсуки и представляется сам.       Шото ему кивает, как это положено дома, и едва останавливает себя, чтобы не протянуть ему руку. Вернее, чужой возглас его останавливает.       — Катсуки, Господи! — вчерашняя маленькая женщина почти подбегает к ним. — Неужели ты сидишь спокойно и разговариваешь с невестой?       В голосе её смешивается радость, удивление и восторг.       — Ты чего несёшь-то? — рычит Бакуго. — Мы даже не…!       — Так держать, Фуюми! — воодушевлённо говорит она, а Шото вздрагивает при этом её «Фуюми».       Здесь вместо него должна была быть Фуюми. Милая старшая сестрёнка, которую готовили к этому, как к вселенской миссии. И будто бы никого, кроме неё не было в этом мире, чтобы сослать сюда. Воображение теперь рисует ему картину очень ярко: вот у Фуюми юбка не прикрывает щиколотки, волосы обрезаны по плечи, на теле рисунки странные извиваются, а на ушах, на шее, руках — украшения, невозможно странные. И «вот этот» по правую руку от неё. Шото не замечает как взгляд у него становится суров и настораживает Катсуки.       — А чего вы здесь сидите? — наклоняет голову вбок мать Катсуки. — У Вас вечером церемония! Вам готовиться положено!       Повисает пауза. Звенят тарелки, приборы, слуги истаптывают дорожку от кухни до стола.       Новоиспечённое семейство приступает к завтраку. А потом по дворцу разносится необыкновенно громкий голос.