Обман

      Бакуго наблюдает. Это становится чуть ли не самой любимой его привычкой за последние пару дней. Немыслимая тишина омывает берег. Он у дерева, вновь скрывает своё присутствие, чтобы поймать взглядом разного цвета волосы, задержать дыхание на секунду и следить. Следить, провожать, выцеплять детали, запоминать. И чтобы никто не заметил этого.       А тишина рушится голосом леса, шелестом листвы и вдохом. Тихим вдохом, который ловит его острый слух, и всплеском от скрывшегося в море тела. И цветы шуршат под говором ветра, и волны воют, подыгрывая ему.       Бакуго наклоняет голову, касается лбом шершавой коры, не сдерживая мучительного выдоха. Он цокает и думает уйти, но…       Проходит минута, две, пять, и внутренняя злость огнём пылает. Не оно. Не то. Не так. Ожидание не должно было произойти, и нужно было уйти, да и приходить, в общем-то, не стоило… Бакуго всматривается в темнеющий песок, следы босых ног смыты, утянуты в воды волнами. И будто бы он здесь совсем один. И в какой-то момент Бакуго верит в эту мысль и на мгновение взгляд его становится чист, будто бы истинна внезапно всплыла наружу. Неужели привидилось? И макушка, и всплески, и следы…       Иллюзия?       Бакуго прыскает, может, он сходит с ума? Это влияние мира, где люди цепляют на себя всё подряд, лишь бы выглядеть красивее, устраивают бессмысленные танцы по вечерам, таскают ружья на плечах и прописывают жизнь другим, ни грамма ими не интересуясь.       Бакуго фыркает, не дожидаясь, когда иллюзия соизволит вновь явиться и подтвердить, что сходить с ума — дело совсем недолгое. У него нервный вырывается смешок, когда он слышит снова водный плеск, и оборачиваться не хочется.       Тодороки снова оказывается на берегу. Капли по волосам, с них — на голые ключицы, Бакуго тормозит, дал бы кто ему сил пошевелиться. Закатанные рукава Тодороки отпускает, пуговицы расстёгивает бледными руками. Рубашка скользит с его плеч, оказывается в руках, Шото отжимает её, по колено находясь в воде. А потом ладонью отбрасывает чёлку, и лицо его в утренних лучах так и говорит Бакуго «Посмотри». Тот фыркает, сжимает кулаки, мысленно проклиная Тодороки Шото и себя за такие смешные мысли.       Бакуго едва успевает скрыться за деревом, чтоб не попасть под внимательный взгляд. Шуршание на берегу отдаляется, стихает. И Бакуго окончательно замечает: он точно сошёл с ума.

***

      Шото возвращается в замок, смотря под ноги. Плечи его напряжены. С этим он не в силах ничего сделать. Взгляд — не ясно чей — преследует его со вчерашнего вечера. И сейчас. Да и дело вовсе не в нём…       Шото тяжко вздыхает, прежде чем прикрыть дверь и упасть на кровать. Заснуть — цель на ближайшее утро. Цель изначально провальна и недосягаема, но Шото не может не попробовать. Стук в дверь настойчиво поднимает его.       — Ваше Высочество… — она что-то ещё говорит, Шото мычит, отчаянно сопротивляясь сну.       Не получается.       Беспокойный сон накрывает его. Что там снилось, он не помнит, но просыпается Шото от дрожи, от дикого холода, в темноте. Кто-то задёрнул шторы.       — Боже… — шепчет Шото под нос, отбрасывая одеяло, тоже из ниоткуда взявшееся.       Он уснул в мокрой одежде, самое время переодеться. И Шото надевает простые штаны, рубашку, натягивает сапоги и аккуратно выглядывает из-за двери.       — Ой, — Момо опускает взгляд в пол, мило сцепляет руки в замок. — Вы готовы, правда?       — А… — Шото внезапно вспоминает, какой сегодня день и почему так важно было не уснуть.       Шото оглядывает комнату… И находит, что нечего собирать. Весь гардероб его давно сложен в повозки другими, а в комнате… А здесь, где он провёл шестнадцать лет, накопилось чуточку книг, да целый чемоданчик пыли. Шото краешком губ улыбается.       — Подожди чуть-чуть, схожу к сестре, и отправимся, — с усмешкой шепчет он, приподнимает ладонью чёрную её чёлку, другой рукой переплетает пальцы и целует в лоб.       Она не смеет ему возразить. Поражённая нежностью и тяжестью грядущей его разлуки, она забывает говорить, дышать и думать. Все её возможности сейчас — нехотя отпустить его руку и молча смотреть в спину, провожая. А потом смириться и улыбнуться — больше их не разлучат.       Шото давно уже перед дверью. Маленькой дверью его сестры. Ох, как же руки немеют, не хотят подниматься, чтобы постучать. Пару дней — и она ведь тоже покинет это место. Шото усмехается. Вот и кончились их совместные дни, кончилось время, и «мой братик», и «моя сестрёнка». Теперь каждый сам по себе, и никто не пойдёт за другого к варварскому алтарю, не прикроет перед родителями, а разговоры теперь останутся только в письмах.       Шото выдыхает и стучит. Ни звука в ответ. Отступить? Самое время сейчас оставить сестру на попечение самой себе… Ещё раз, ещё. И только теперь слышаться за дверью тяжёлые-тяжёлые шаги.       — Чего тебе? — Бакуго появляется совсем внезапно, и Шото готов поклясться, что из коридора резко исчезает воздух.       — Сестра…? — хрипит Шото, упираясь взглядом в алые глаза.       — Ушла, — однотонно, почти без звука отвечает ему Бакуго.       — Куда?       — Не знаю, — врёт Бакуго, глотая «тебя провожать», — но надолго.       — Жаль…       — Теперь иди, — Бакуго отмахивается от него, Шото сдерживает порыв сказать что-нибудь эдакое в ответ.       — Не гони меня, дай минуту.       Шото протискивается в комнату, знакомую до каждой вещички в тумбочках. Шото отыскивает лист, чернила и перо. Располагается за столом и начинает коротенькое письмо, первое в их переписке.       «Фуюми, моя дорогая сестрёнка, солнце…» — выводится ближе к углу листа, чтобы места наверняка хватило.       Неуклюжие слова с припиской в конце «люблю тебя» ложатся на листе вереницей букв. Шото лист на столе оставляет.       — Скажешь ей, что я приходил, и пусть прочитает, — переворачивая лист чистой стороной вверх, просит Шото, — а теперь …       — Чего? — Бакуго вопросительно изгибает бровь.       — Берегите её, только попробуйте обидеть, я в живых Вас не оставлю, ясно? — голос всё ещё с хрипотцой отзывается озорством у Бакуго в глазах.       — Иди уже, — снова отправляет его Бакуго.       — Пообещайте мне! — Шото делает шаг ближе. Расстояния не остаётся. — Пообещайте…! Она Ваша жена! Относитесь с любовью, и…       Бакуго медлит с ответом, смотрит в глаза разного цвета, гонит мысли не здравые из головы и снова думает «Должно быть, привиделось».       — Хорошо, — выдыхает Бакуго, сдаваясь.       И жалеет об этом тут же, обещая уже себе больше с этим человеком никогда в жизни не встречаться. Шото дарит ему улыбку. Такую, какую Бакуго у него ещё не видел, какой ещё не был поражён, такую, что немеют пальцы, хочется остановить время, запечатлеть именно этот короткий момент.       — Вали быстрей, — голос Бакуго чуть подрагивает. Он отворачивается, лишь бы больше не терпеть непонятно что, пылающее внутри, разжигающее пожар желания оставить, удержать.       — До скорой встречи, — прощается Шото, уходя.       «Больше не свидимся» — выдыхает Шото за дверью. Даже радость в нём поселяется от мысли этой. Больше нет никакой нужды разбираться во всём самом-самом странном. Как пройдёт «война», кто в пещере привязан, как много предстоит освоить Фуюми, как не раскрыть обман… Всё это остаётся фоном, задним кадром, Шото не думает всматриваться в него.       — Ладно… — выдыхает Шото себе под нос, и уходит во двор.       — Карета подана, — встречает его служанка у самых ворот.       Шото кивает, подходит ближе. Момо не сдерживает улыбки, складывает мило ладони в замок, смотрит в пол, краснея.       — Боже мой… — Шото осматривается, и, когда убеждается, что ни кучер, ни родители, ни служанки не смотрят, он кладёт аккуратно ладонь на её макушку, и улыбается, чувствуя короткий её вздох. — Моя леди, Вы счастливы?       — Да! — не сдерживая восторга, отвечает она.       А Шото не находит лучшего выхода, кроме как улыбнуться. Он поднимает к небу голову, чтобы кратко помолиться Богу. Пусть все вокруг окажутся счастливы. В один прекрасный миг, когда карета умчится за горизонт, Шото, Момо, Фуюми, Катсуки — все будут счастливы, и никаких у них забот. Шото касается ладонью лба, успокаивая мысли, жалея, что не может стереть воспоминаний. Он был бы счастлив, если б мог.       — Идём, — он протягивает ей руку, чтобы провести вдоль каменной тропинки, прямиком к дверям кареты, придержать, пока она забирается внутрь.       Взгляд. Короткий, резкий, внезапный даже для него самого, и ноги будто прирастают к земле. Алый отблеск, тень тихой злобы. Дрожь по телу скользит к вискам, и Шото морщиться от резкой боли в голове.       — Шото? — аккуратная девичья ладонь сжимает его, и боль уходит.       — Да… — Шото спешит забраться внутрь.       Родители говорят ему что-то, он не слышит, выискивает сестру. Куда она ушла? Холод обнимает его за плечи, клонит в сон. Шото может просто кивнуть родным, прежде чем карета тронется, и он сможет опереть голову о стену.       Журчание воды заставляет напрячь тело. Шото сон осознаёт, и от того не легче. Пещера с озером играет музыку каплями по воде.       — Не оставляешь меня даже здесь, — шепчет Шото, улыбаясь краешком губ.       Бакуго не отвечает ему, смотрит так же как пару минут назад. Шото наконец во взгляде его читает… сожаление? Он наклоняет голову вбок, шепчет беззвучно:       — Интересно, почему?       Бакуго ему, конечно, не отвечает. Бакуго для Тодороки как шторм кораблю. Швыряет из стороны в сторону, поливает солёной водой, и не знаешь: вернёшься в порядке домой или пойдёшь на дно. Шото домой не вернётся, а от второго, Шото в это свято верит, Судьба его сбережёт.       Бакуго вздыхает, и Шото снова глядит на него. Катсуки делает шаг к нему, и отчего-то расслабляются плечи. Шото вдыхает глубоко, будто воздух сбежит от него, терпя неясный трепет. Он подходит. Задевает его плечом, прежде чем пройти мимо. Шото вздрагивает, упуская выдох. Холод пронзает его вновь, ноги не держат, и он позволяет себе упасть на колени. Всплеск за спиной заставляет обернуться.       Время идти ко дну?

***

      Фуюми возвращается в комнату на цыпочках.       — Проводила? — несмотря на отсутствие шума, он её прекрасно слышит.       — Нет, — обида голосом её расплывается по комнате, она сжимает кулаки. — Почему Вы поступили так? Зная, как долго я теперь не увижу брата, Вы… Господи!       Катсуки даже не думает отвечать. Он ещё провожает зорким взглядом точку. До самого горизонта.       — Нам нужно готовиться, завтра встреча, и ты должна понимать её значение, — говорит Катсуки.       — Я понимаю, — опускает голову Фуюми, — понимаю…       — Письмо на столе, — указывает на столик у окна Катсуки.       Фуюми глядит на него с секунду, а потом, чуть изогнув в вопросе бровь, подходит к столу, берёт листок. Её спокойствия хватает на две строчки, и она поджимает губы, оседая на деревянный стул.       «Люблю тебя» отвечает теплом, перекрывается солёной каплей. «Мой милый братик» тонет в тишине. Веет от бумаги морем, она не может отнять от лица исписанный лист, прижимает легонько к щеке, давя глубоко-глубоко внутри желание кинуться вслед за братом.       Неужели дороги уже разошлись?       Катсуки негромко цыкает. Раздражение иглой проходит по венам, но он молчит, наблюдая, как подрагивают у Фуюми плечи, как всхлипы приглушаются шелестом бумаги.       — Увидитесь ещё, возьми себя в руки, — начинает Катсуки, подходя ближе.       Она молчит, согнувшись над столом. Катсуки глядит на неё с секунду, прежде чем опустить руку ей на спину и провести ладонью невесомо вдоль позвоночника. Фуюми глядит на него, сквозь пелену слёз, изредка шмыгая.       — Извините, — она складывает лист, проводя по изгибам нежно, укладывает бумажный квадрат, словно дитя, в самое безопасное место, пряча под стопкой книг. — Я сделала всё, как Вы велели…       — Хорошо, — он не оставляет руки на её спине, разворачивается, и вновь к окну.       Чёрная точка сгорела в закате, исчезла, растворилась и… ничего не изменилось в жизни Бакуго Катсуки.       Всё также остаётся жена, всё также обязанность стать кем нужно, всё также в душе теплится чувство разлуки. Терпкой, тёмной разлуки, взявшейся от того, что чёрная точка сгорела в закате, исчезла, растворилась…       — Что же это? — шепчет он в кулак, перемотанный белой лентой.       — О чём Вы? — подхватывает Фуюми, всё ещё капельку дрожа.       Он окидывает её взглядом. «Ты не поймёшь…» — она наклоняет голову на бок, Катсуки решает молчать. К чёрту всё это. Осталось немного, и Катсуки снова сможет вернуться к привычным, былым обязанностям. Они будут видится редко, говорить так вообще по воле Судьбы и прочего…       Так ли нужно было всё это?