Обман

      Раз, два, три… — Шото считает капли, опускающиеся с потолка ровно под решётку. Темнота становится привычной. Тело давно не прислушивается к тому, что в ней. А там смешки из соседних камер: он ведь пару часов назад должен был держать корону на голове. А теперь он здесь, как оборванец, лежит на каменном полу, не надеясь на былую доброту.       О, «доброта» проходится по коридорам, цокая металлом и связкой ключей. Иногда он заглядывает к нему в камеру, чтобы усмехнуться, и пойти дальше. Тодороки скоро перестаёт это замечать.       Потому что есть кое-что ещё. Кончики пальцев немеют. Шото упирает лоб в согнутое колено, прижимаясь спиной к такой же холодной стене, казавшейся одной с ним температуры. Ещё хуже — в голове не было вопросов. Только впившееся в мозг: «Как всё это прекрасно».       Он вздрагивает от каждой такой мысли. Вздрагивает мысленно, потому что тело двигаться не хотело. Оно позволяет малое — морщиться от каждой упавшей капли.       Шото упорно молчит.       Где-то совсем скоро, когда шум капель от воды перестал заглушаться цоканьем металла, под ключицей растекается что-то такое горячее, что пот на лбу проступает от жара, оно подползает к вискам и пульсирует. Шото слышит это как собственную кровь. Она внезапно кажется ему живой: ползущий через него, сквозь него.       Будто именно она растягивает его губы в улыбке, обнажая в оскале зубы.       Шото путается в собственных мыслях. «Хочется же сбежать?» — раздаётся у него в голове.       — Да-а, — тянется вслух, вязко, как будто не им.       Нужно же сбежать. Решение принимается почти что фактом. Вот прямо сейчас. Шото уверен, у него даже есть для этого силы. Вот сейчас проверят его в очередной раз — нужно только протянуть руку и больше его не будет. Этого, который «цокает».       Шото вздрагивает. На этот раз по-настоящему. Взгляд, бывший до этого туманным, проясняется и Шото вжимается больше в стену, правой ладонью ероша волосы.       Бежать нельзя. Стоит только ему пересечь границу этой маленькой комнаты — конец встретит его быстрей, чем он покинет замок. Но это будет не самой большой трагедией. Страшнее то, что гордость его отца не позволит просто так это оставить. Так и начнётся череда «месть за местью». И снова он станет центром всех бед.       Шото переводит взгляд на правую свою ладонь. Порез, тянущийся от центра ладони и до запястья, покрыт тонким инеем. Тодороки касается его двумя пальцами. Белые перчатки остаются белыми. Холода через ткань совсем не ощущается.       Тодороки прикрывает глаза. Кажется, что пахнет тающей свечой. Воображение рисует алые глаза напротив. Шото невольно поднимает руку, чуть сжимая пальцы. Кажется, что запястье сжимает лента. Такая же алая, как и эти глаза.       Шото не помнит, спал он или всё это ему привиделось. В последнее время реальность слабо отличается им от случайных образов. В моменте ему даже кажется, что он в темнице уже добрый десяток лет. Он мотает головой, силясь образумиться.       Разум от него упорно прячется.              Шото сходит с ума.       И это ему уже не кажется.       — Хочу… — тихо разбивается о стены.       — Чё ты там захотел? — стражник, как раз проходивший мимо, бьёт металлом доспехов о решётку.       Гул на секунду возвращает Шото в реальный мир. Он опускает голову, утыкаясь взглядом в тёмный пол. Пахнет керосином. Свет от лампы отблёскивает во льду.       — Это чт… — стражник не договаривает.       Из-под решётки, вдоль коридора, пожирая на своём пути каждую случайную каплю, пробирается лёд.       — Дьявол!       Свет больше не озаряет коридора. Лампа разбивается в момент, когда стражник бегом покидает это место. Шото больше не нужен свет, чтобы понять: брошенное в его сторону случайное слово описывает его до невозможности точно.       — Эй, парень! — мужской хриплый голос раздаётся из камеры где-то дальше по коридору. — Мы так… замёрзнем!       Он рявкает последнее слово так, что Шото вцепляется левой рукой в правую.       Он замирает.       Ощупывает.       И рвёт рукав.       Это что-то не его. «Оно» встало на место его руки. Суставы угадываются под мутной кристаллической толщей, а поперёк кисти и выше, по предплечью, тянется красная, заиндевевшая метка, будто кто-то прорезал лёд раскалённым железом, а потом дал крови застыть внутри. Пять ледяных когтей — пять его пальцев. Остервенело он рвёт рукав по шву. Чёрный лёд прорастает под тканью, заканчивается чуть выше локтя. Шото левой рукой вцепляется в край торчащего льда и дёргает. Кричит. Сдавленно. Боль начинается там, где лёд соприкасается с кожей.       Что делать?       Если он отрежет руку, это прекратится? Шото лихорадочно оглядывается. Ни одной острой вещи. Ничего. Треск оглушает его резко — лёд ползёт выше по руке. Тодороки вскакивает, одним широким шагом оказывается у решётки.       — Эй! — голос его звучит будто из-под воды. Шото пробует снова. — Эй!       Он бьёт кулаком по решётке, та подрагивает, скрежеща, и за секунду покрывается льдом. Шото делает шаг назад, чтобы протянуть руку к прутьям. Едва он касается их, те рассыпаются, оставаясь на каменном полу горсткой снега. Стоит ему только перешагнуть — это побег. Шото сглатывает. Осколки лампы тоже больше похожи на маленький снежный шар, чем на остатки лампы. Кто-то из других камер льнёт к решёткам, чтобы на него посмотреть. Шото старается холод, разрастающийся по телу, игнорировать. Если он здесь останется — его убьют. Не пощадят даже под угрозой войны.       Может, это даже к лучшему.       Нет человека — нет проблем.       Нужно остаться здесь. Остаться, пока за ним не придут поочередно: сначала в чёрной рясе, потом с топором. Шото хмыкает. Как же легко решаются проблемы просто банальным его отсутствием. Как было бы здорово увековечить такой его вид, чтобы потом дорогая сестра не жалела его. И не плакала. Больше всего не хотелось, чтобы она плакала.       А его жизнь — просто маленькая плата за спокойствие этого мира.       Шото чуть улыбается, поглядывая на изменившуюся руку. Разворачивается, чтобы снова усесться в угол камеры, добровольно ожидая суда.       — П-п… — худощавая рука протискивается через прутья одной из камер.       Шото невольно глядит на неё. А потом зажимает ладонью рот. Тонкие пальцы тянулись к нему. Посиневшие губы хотели говорить. Плечи дёргались вперёд, будто бы этот человек готов был бежать. А от стоп до пояса его окутывал лёд. Он же лежал на его спине, придавливая его. И чем больше становилось льда на нём, тем ниже оказывалось тело. Ниже и ниже, пока грудью не упёрлось в острые куски льда.       Шото выбегает из камеры, проскальзывая каблуками на льду. Другие заключённые мычат слева и справа. Кто-то что-то ему изредка кричит. Шото не слышит самого себя, не то, что их. Он смотрит только перед собой, не желая быть свидетелем происходящего, а ещё больше — виновником. Только до двери. В дверь он врезается плечом, и отпирает её с грохотом, падая на одно колено. И, не глядя по сторонам, бросается наугад.       Полностью ослепший и глухой, Шото несётся по коридорам. Он не слышит, как бьёт сигнальный колокол, как гонятся за ним, как отдаётся приказ «живым или мёртвым» — всё пустое.       Он останавливается в момент, когда из-за угла выходит его несостоявшаяся жена. Момо не успевает сделать шаг, упирается взгляд ему прямо в глаза.       — Господин… — вежливый её голос заставляет задерживать дыхание, прятать правую руку за спину.       Теперь он слышит за собой погоню. Момо её тоже слышит, потому берёт его за левую руку. Заводит за угол и, секундно прижав палец к его губам, выходит.       — Ваше Высочество! — Шото слышит, как они опускаются перед ней. — Смею спросить, видели ли Вы… сбежавшего.       Он не решается дать Шото официальный статус.       — Здесь не видела, прошу, осмотрите помещения, — она указывает на коридор позади них. Шото даже не заметил, когда бежал, что зашёл в спальное крыло. Где-то здесь должна быть и его спальня.       — Есть! — часть из них тут же поднимается и уходит. Остаются двое.       — Ваш жених, — решительно начинает он, — сошёл с ума. Он утаил, что владеет магией, и поспешил воспользоваться ею, чтобы сбежать.       — Я не хочу этого слышать, — Момо поднимает руку. — Прошу Вас проверить коридор дальше, а я вернусь в свою комнату.       Она разворачивается и молча проходит к коридору, где её ждёт Тодороки.       — Ваше Величество, осторожней! — рыцари опережают её на шаг, заграждая.       Шото поворачивает голову и видит два острия меча, направленные на него. Короткий свист он остановить не успевает. В мгновение стража, рывшаяся по комнатам, сбегается к нему. Шото в ту же секунду отталкивается от стены, оставляя на той всплеск льда и бежит так быстро как может.       Когда Шото ударяет в нос резкий запах гари, он не придаёт этому значение, но инстинктивно прикрывает нос. Коридор обрывается открытой галереей, опоясывающей западное крыло замка. За каменными арками только снег, чёрный лес и нескончаемое звёздное небо, а внизу — ров. Шото останавливается, оказываясь вновь заключённым. Сзади его подпирают лезвия мечей, спереди — пара штыков.       В груди что-то резко сдавливает, Тодороки шипит.       — Стой на месте! — кто-то из рыцарей ему кричит. — Приказ брать живым или мёртвым!       Шото не решается больше двигаться. Бежать бессмысленно. Единственный его выход — дёрнуться в сторону и сорваться в ров. Тодороки отсчитывает секунды, чтобы уловить такт их действий и выждать подходящий момент.       — Стойте! — Шото содрогается, удерживая в горле ком, когда Момо расталкивает рыцарей своим хрупким телом. — Приказываю взять только живым!       Момо выпрямляет спину, оказываясь прямо перед Шото, оставляя защиту позади. Стража синхронно расступается, чтобы держать лезвия мечей подальше от неё.       — Я приказываю, — начинает она, обращаясь уже к Шото, — сдаться без боя.       Голос её срывается в конце, она поджимает губы, маленькие капли блестят в уголках её глаз. И Шото даже был готов поднять руки. Если бы не резкий вопль, обративший весь отряд в атаку. Двое спереди — двое сзади. Шото не умеет дышать.       Вот оно как.       Тогда ему остаётся сдаться. Тодороки не дожидается, когда меч настигнет его, он прикрывает глаза и поднимает руки. Но лёд сдаваться не собирается. Он скользит по полу вслед за движением правой руки, стелется чёрными прожилками между каменных плит, а потом вздымается рывком — остро и слепо. Момо вскрикивает, когда лёд пронзает металл, а за ним — плоть. Кровь брызгает, попадает Шото на лицо. Мир как будто завершился в нём. Чёрный лёд въедается ему в шею, покалывая, обрамляет маской правую сторону лица. Ледяные зубы с правой стороны продолжаются его мягкой улыбкой с левой. Страшно хочется, чтобы лёд продолжил путь. Как легко решаются проблемы. Чувство нутряное внезапно вспыхивает — судья здесь он. Ему решать, кто уйдёт живой, кто мёртвый.       Тишину прерывает громкий стук. Это шлем падает с головы одного из рыцарей. Момо видит его лицо. Удержать крик внутри стоит ей больших усилий. Ещё трудней ей оказалось посмотреть Шото в лицо. Жёлтый звериный глаз, полный неподдельного удовольствия, ловит её взгляд.       Страшный до дрожи.       Шото страх этот впитывает всем естеством, содрогаясь. Кровь стекает по льду, достигает его сапог.       У Тодороки ток по коже — это он сотворил.       Он убил.       Того первого, кто отдал приказ.       А разве важно кого? Шото опускает взгляд, оглядывая собственные руки. Ледяная рука тоже подрагивает.       — Всем отступить! — Момо не кричит. Голос её такой, каким говорят, когда не хотят беспокоить спящего зверя.       Шото глаза поднимает на неё. Та, что всегда к нему была тепла, теперь глядит на него с ужасом.       — Я… — начинает Шото, не находя для себя оправданий.       Он нечаянно поднимает руку к носу, нащупывая лёд. Замирая, предчувствуя, вот такой его ждёт конец. Вот так. Никак иначе. Не будет счастья в его Судьбе. Он поворачивается лицом к Момо, переводит руки перед собой, чтобы удобней было надевать кандалы. Больше нет смысла сопротивляться. Теперь он преступник, предавший всех, кого только можно: сестру, Момо, страну…       Так он думает…       — Что это? — вопрошает кто-то из стражи.       Шото за взглядом его следит. Ухватившись рукой за арку, Бакуго протягивает ему руку.       — Идём! — знакомый, хриплый голос спасает Шото.       Именно этот голос, такой, что ушам становится горячо, возрождает в Шото отзвук надежды на «всё будет хорошо». Даже лицо его, напряжённое до нельзя, кажется самым светлым сейчас. Дракон за его спиной, рёвом отпугивающий стражу, ощущается верным другом. Шото, зачарованный, тянет руку к Катсуки.       — Подождите!       Мир затихает. Шото удивлённо глядит на неё, вцепившуюся в человеческую его руку. А Момо двумя руками сжимает его ладонь.       — Не уходите! — молит она, не выдавая больше страха. — Если Вы уйдёте, то ничего нельзя будет изменить! Всё закончится! Я прошу Вас, я всё исправлю. Я остановлю это… прошу, останься! Мне… больно без тебя…       Шото осознаёт, что не имеет на неё права. А ещё больше осознаёт — как она всё ещё цепляется за такого как он. Монстра, убившего её человека. Шото даже не уверен, что одного. Заядлого лгуна, совравшего ей уже дважды. И предателя. Оставившего её у алтаря.       — Господи, — шепчет Шото, оборачиваясь к ней.       Она улыбается ему. По-прежнему нежно. Так, будто ничего не произошло. Будто он просто Тодороки Шото.       Почва уходит у него из-под ног, когда Бакуго хватает его за руку. За ту, что больше походит на застывшую глыбу льда.       Бакуго ничего не говорит.       Но касание его, будто огонь, обжигает лёд.       Шото выдыхает пар, и чуть подаётся ближе к Момо, стараясь улыбнуться и не напугать её.       — Прости, — произносит он.       Это точка. Знак, узнаваемый по блеску благодарности за этим словом. Момо хочет сопротивляться, потому тянет легонько его за руку, но в следующее мгновение, она разжимает пальцы, наблюдая, как Бакуго Катсуки дёргает Шото на себя, обнимая одной рукой, и они оба взбираются на дракона, чтобы улететь.       Тодороки Шото больше на неё не смотрит.       — Взять! — слышит она за спиной.       — Отставить! — с воинственной выдержкой она отдаёт приказ. — Не преследовать!       — Простите, Ваше Высочество, но..!       — Вы сами видели, что он может, — спокойно говорит она, — во избежание жертв, я приказываю отступить.       — Есть!       Дракон кружит над замком, иногда планирует к лесу, а затем снова возвращается. Момо видит, как его обстреливают из баллист — видимо, отец или мать не разделяют её намерений. Какая-то из стрел задевает дракона в брюхо, и он ревёт, улетает прочь. Момо поднимает невысоко ладошку и машет на прощание, не утирая слёзы.