Обман

      «Клянусь»       Шепталось в голове последние пять минут.       Океан в голове погружает в тишину — Шото тонет, оставляя лишь одно слово в голове.       Как положено, он не видел Момо с самого утра.       Его утро начинается задолго до восхода солнца. Женщины и мужчины над ним творили. Мыли, расчесывали волосы, наносили на лицо то самое, что скрывает шрам. И каждый час разные люди напоминали, как надо поспешить. Натянули камзол, цвета самого темного неба, расшитый золотом и серебром, и белые перчатки.       А Шото цепляет взглядом коробочку на столе. В ней огнём поблёскивает камень.       Он готов примерно в десять. Одежда сдавливает грудь и горло, Шото даже думать об этом не может. Он отгоняет мысли: пусть сейчас в голове одно.       Клянусь.       Момо была у него вчера, под вечер.       — Вы должны будете сказать это, — Момо прятала руки под столом, на Шото смотрела украдкой. — Остался всего день.       — Да… — отвечал он, просто потому что сейчас это было нужно.       — Мне понравилась одна из тех книг… — начинала она и замолкла, не решаясь рассказывать дальше.       В тот момент Шото понял, что даже не помнит ни одну из выбранных ею книг.       — И о чём она была?       — О романтике и приключениях.       Огонь свечи перед ней затух, как она вздохнула.       — Знаете, — она поджала губы до морщинки на подбородке, — за эту неделю мы…       Она опустила взгляд куда-то вниз. Шото почти перевалился за стол, чтобы быть к ней чуточку ближе.       — Вы печальны, — он умел это почувствовать, но не умел ничего с этим сделать.       — Пожалуй.       — Расскажете?       Она улыбнулась ему, сводя на нет всё его беспокойство, а потом коснулась мягко его руки.       — Чувствуете?       — О чём Вы?       Шото вздрогнул, когда она сжала его ладонь двумя своими.       — Сейчас?       — Я не понимаю…       Она печально хмыкнула и взглянула на него.       Шото взгляд этот будет помнить долго.       Как и то, что она скажет после:       — Я хочу верить, что Вы со мной… И мне не придётся Вас ни с кем делить…       Сейчас зимнее солнце плавит окна. Шото сжимает в кармане коробочку, ждёт случайного человека, что проводит его к алтарю. Надо же. За последний месяц он второй раз предстанет перед обязательством стать для кого-то «единственно верным». Взгляд невольно обращается к горизонту.       Тогда тоже было утро.       — Прошу, Господин, — его дворецкий поведёт к алтарю.       Мама, сестра, братья — все «не здесь». Шото кивает, проходит внутрь зала. Розы на витражах над алтарём врезаются в потолок. Герб её страны невообразимо подходит Момо. Надо же. Теперь он приходит первым. По красной дорожке, через ряд рыцарей, запертых в стальных костюмах, через шепчущуюся толпу. Он останавливается у алтаря, на священника не глядя. Кажется его представили, нужно, наверное, хотя бы улыбнуться.       Он обводит взглядом толпу и ничего не говорит.       Момо появляется через минуту, отец ведет её за руку. Она почему-то в белом, длинном платье, ушитом драгоценными камнями. Лицо её под фатой — Шото уверен — по-холодному прекрасно. А когда она останавливается напротив него — они остаются вдвоем. Шото приподнимает фату. Солнце касается белой её кожи, гладит по чёрным волосам.       А Шото думает.       Почему?       — В этот день двое останутся в вечности перед Богом…       Как странно это звучит. Шото даже не знает, обещал ли он что-то подобное Бакуго Катсуки. А если даже и обещал, какое теперь до этого дело?       — Берёшь ли ты эту женщину в законные жёны? — Шото едва успевает избавиться от ненужных мыслей.       В омуте тёмном глаз её качается незабываемый свет. Наверное, так было предначертано. Вот, они оба здесь, — она берёт его за руку, напоминая об этом лишний раз. Они как будто в детстве, как будто вдоль парка, как будто есть между ними тепло…       Как странно, что не душит запах тлеющих свеч.       — Беру, — отвечает Тодороки хрипло, поглаживая её пальцы.       Незабываемый свет сменяется яркими-яркими звёздами. Тодороки эти звёзды не замечает, мир на секунду теряет краски, заставляя его чуть плотнее упереться ногами, будто они на корабле, который вот-вот накроет шторм.       — Невеста…       — Беру!       Она спешит, придвигаясь ближе. Кто-то ахает в зале, замечая — она не замечает ничего.       — Клянёшься ли любить её, хранить ей верность, быть с ней в болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит вас?       Слово, что шепталось в голове, должно было выбраться на свободу. Шото хочется дать ему произнестись, оказаться правдой. Он приоткрывает рот…       — Я…       Боль пронзает его запястье. Шото коротко вскрикивает, отдёргивая правую руку. Перчатка белая расцветает красным. Шото сдергивает её, открывая миру уже данную им клятву.       — Что это? — Момо не отходит.       — Богохульство!       Шото замирает. Взгляды шакальи впиваются в него: он чувствует их со спины, со стороны и самое главное — перед собой.       Он смотрит. Король этой холодной страны.       Сердце замирает.

***

      Земля кипит, как взмах клинка рассекает воздух.       — Объяснись! — клинок холодит кожу. — Бакуго Катсуки, я жду!       — Да не ори! — отвечает Катсуки, не оглядываясь. — Успокойся! Поговорим отдельно!       — Увести, — отдает она команду страже, указывая остриём клинка на Фуюми.       — Подождите, — её голос охрип, — я…       — Закрыть в темнице, и не выпускать до особого разрешения!       — Да подожди ты!       — Почему ты не можешь выполнить одно простое поручение.       Катсуки хочет спорить с ней, даже выступает вперёд. Свет пронзает комнату секундно и резко. Лента, обернутая на его левом запястье, окрашивается алым, бунтуя, взмывает ввысь. Больше в зале никто не спорит. Самым своим концом, лента тянется к ней…       Бакуго выдыхает шумно.       — Ладно, — успокаивается Мицуки, когда кончик ленты утыкается Фуюми куда-то в ключицу. — Прости, солнце, — она так внезапно широко улыбается, что почти сбивает Фуюми с ног.       — Да… — шепчет она, поглядывая из-под чёлки на Катсуки. — Могу ли я отдохнуть с дороги?       Катсуки невольно оборачивается на неё. Становиться так смешно, когда она пытается этим своим взглядом искать поддержку в нём.       — Иди в комнату, — бросает небрежно Катсуки, — а мне ещё нужно поговорить.       — Да, — резко отвечает Фуюми и делает шаг назад.       Этот её шаг рушит внезапно возникшую надежду. Лента вспыхивает, устремляя конец свой куда-то на север.       — Чего? — Бакуго удивлённо изгибает бровь. — Эй, чего с ней?       Мицуки вмиг оказывается позади Фуюми.       — И всё-таки я права, — говорит она, приставляя лезвие клинка к её шее. — Кто ты, самозванка?       — Я — Фуюми Тодороки, — одними губами, тихо-тихо, почти что самой себе, — я…       Катсуки ловит её взгляд — незнакомо-испуганный. Чтобы та, кто был бесстрашен в одиночестве в чужой стране, в варварской деревне, в пещере у духов воды. Катсуки хмыкает.       Не она.       Не та.       Сердце осознаёт быстрее мозга. Катсуки забывает дышать.       — Нет! — крик его с хрипотцой проходится гонгом по залу.       Бакуго слушает, как сердце шепчет ему: «Посмотри, она не заправляет прядь за ухо, она не глядит на тебя с упрёком, она не молчит, она говорит, она «леди», она не сняла каблуки. Посмотри…» Катсуки думает, что стоит это заглушить.       Катсуки не кричит, когда шрам на левом запястье, раздается болью. Лента обвивается вокруг раны, но не ложится на неё, не облегчает боль.       — Что за чёрт..! — Бакуго ищет ответ только у одного.       В зале с каждой секундой всё жарче и жарче.       — Эй, — начинает Бакуго, — Прекрати, дурная!       Боль забывается в тот же миг, когда Бакуго находит в себе силы оттолкнуться и броситься вперёд, чтобы вырвать Фуюми из рук Мицуки, оставить за своей спиной.       — Бакуго Катсуки, — она обращается к нему, кипя, не сдерживая гнева. — Тебя, как дурака, обвели вокруг пальца. А я не потерплю такое хамство. Они! Эти Тодороки нарушили все наши планы! И… — она переводит острие меча на его руку, — ты знаешь, что это? — нервно-гневный смешок проступает у неё. — Это нарушение клятвы!       — Я знаю! — прерывает её Катсуки, справляясь с туманом перед глазами. — Я знаю!       — Так какого чёрта ты приволок эту! — она кричит и только Катсуки в этом крике слышит что-то кроме гнева.       — Она… — он оборачивается на неё.       А Фуюми по-глупому не решает высказаться. Любое её слово будет воспринято не так — это факт. Страх стирает всё здравомыслие. Только глаза её всё ещё различают цвета и палящий алым гнев в его глазах. Ей просто не повезло. Ей не повезло стать Судьбой для этого человека. Но разве Судьбу выбирают? То, что предначертано на роду, не перепишешь. Фуюми это понимает, потому душа её сгорает в тысяче огней.       — Я тоже знаю, — сдаётся она, дрожа от макушки до пят. — Я тоже знаю.       Фуюми голову резко дёргает вверх. В детстве ей говорили, что если в ней признают силу — она сможет повелевать природой. Тогда ей казалось, что не так уж это важно — даже если не она обязательно будет кто-нибудь ещё. Поэтому, когда по замку разнёсся приказ о поиске младшего пропавшего принца — она сразу поняла, куда он делся. Беспокойство съедало её первые сутки, на вторые её посетило облегчение, а на третье — ужасный стыд. Так это было гадко — осознать, что не придётся испытывать на себе все тяготы Судьбы, переложив их на маленького брата. Она была почти уверена, что обман раскроется сразу же, его просто вернут обратно. Просто… «Просто» не случилось. А когда он появился на пороге отцовского дома, она рыдала, не в силах остановиться. Ведь её младший брат защищал её изо всех сил, а она… даже не благодарила его в ответ.       И сейчас. Наверное, время. То самое время, когда она может помочь ему.       — Я всё расскажу… — сжимая медальон на шее.       Наверное, время.       Бакуго честно готов её слушать.

***

      Шото задыхается. Холод пронзает легкие. Взгляды по коже липкие, заглядывают под одежду. В голове пустота.       — Изменник?       — У нашей принцессы?       — Какой ужас!       И шепотки, шепотки нескончаемые. Как скорее заткнуть их? Шото хочется заткнуть их. Тело терзает морозец. Шото выдыхает пар. Кровь пульсирует в висках, заглушая общий шум. Кровь, застывшая на пальцах, становится чуть острей. Шото не двигается.       — Господин… — девичий голос срывается на полуслове, когда несколько мужчин встают перед ней стеной.       — Отступи, Момо, — говорит её отец, заводя её за спину. — Кажется, семья Тодороки решила пренебречь благосклонностью нашей принцессы. Оскорбление чести семьи Яойрозу карается, именем закона и государства, повелеваю схватить Тодороки Шото и поместить в темницу, обеспечив медицинской помощью, до выяснения обстоятельств.       Шото выдыхает. Комната, озаряемая солнцем, утопает во внезапном морозе. Двое заходят сзади, толкая Шото лицом в каменный пол. Боль внутри отдаётся злобой. Хочется разорвать этих двоих — что они себе позволяют? — оттолкнуть их, чтобы слезли. Он в себе это желание душит.       И не сопротивляется.       Его поднимают под руки, связывают чем-то жёстким, и ведут. Через эти шакальи взгляды и пересуды. Шото думает, что вполне способен убить каждого здесь. Кроме неё. Он оборачивается на неё нечаянно. Она единственная не похожая на шакала таит беспокойство в уголках глаз. Шото опускает голову.       — Да будь ты проклят…       Лязг стальных лат действует ему на нервы, темнота подземного этажа — штиль. Его бросают небрежно так, что спиной он ударяется о стену.       — Предатель, — насмехается один из тех, кто притащил его. — Ну ничего, тут тебя научат преданности.       Шото не намерен отвечать. Раздражает больше то, что о произошедшем он знает меньше всех. Рука больше не кровоточит, но боль доводит правую руку до онемения.       Говорят, без зазрения совести, «предатель». Так кого он предал? Разве у него были такие намерения? Разве он хотел оказаться здесь? Хуже всего, что разум всё ещё заставляет его размышлять. Объяснять и доказывать что-то сейчас — бесполезно. Лучше дать им самим всё понять, самому разобраться, не вынося это за пределы окружающего замок рва. Новость, что принцессу предали у алтаря, разделит мир на тех, кто за и тех, кто против. Тогда жить станет тяжелее нынешнего. Шото, в целом, может поунижаться.       Когда носок металлического сапога попадает Шото по животу — размышлять больше не получается. Остаётся сосредоточиться на ощущениях.       — Только по лицу не бей, — говорит один другому, поворачивая Шото на спину и зло приземляя кулак тому куда-то в грудь.       Воздух выбивает из легких. Сжать зубы не получается, голос вырывается сам собой. А это только забавит их. Ещё удар и ещё — и ни одного по лицу. Когда Шото перестаёт кричать от того, что тело больше ничего не чувствует, они оставляют его. Шото глаз не открывает даже в момент, когда ключ проворачивает в скважине.       Какое же гнилье.       И он, и эти двое.       Шото кого-то предал. Эти — предали свою страну.       Потому что если кто-нибудь узнает об их поступке…       Шото вздрагивает, надеясь в момент подняться, осмотреться и обо всём подумать. Тяжелое тело не двигается ни на дюйм. И всё ж таки кого он предал? Её, ждавшую сегодняшнего дня, последние десять лет? Его, испытавшего, вероятно, тоже самое?       Шото ахает, внезапно поняв, а если действительно Бакуго Катсуки испытывает то же самое?       Что же будет с сестрой? Они же её убьют. Шото подскакивает и падает обратно. Голова идёт кругом. А если бы он просто позволил всему идти так, как нужно было…       Ничего бы не случилось?       Шото поджимает губы. Фуюми бы прошла испытание, вышла замуж, он бы спокойно женился и не испытывал бы сейчас это всё.       Шото тихо хмыкает.       Он предал даже себя в тот момент, когда посчитал, что может сделать так как хочет, минуя слово «нужно».       Это он виноват в этом исходе — ему за это и отвечать.       Тодороки Шото пуст.       И, в общем, никому не нужен.