Пальмы лишь на берегу

You tell me you like to burn a bridge That you always make mistakes like this Are you having fun? I tell you I've got my secrets too I go hunting for someone like you Years & Years — Ties

Честно признаться, Юнги ожидал чего угодно — криков, посылов нахуй, что его выставят за дверь так же, как он выставил Чимина минутой ранее, — но никак не того, что Чонгук отвернется обратно к раковине и спокойно продолжит намывать стакан. Юнги настолько поражает это, что он даже захлопывает рот, из которого уже был готов вырваться поток слов. И стоит ему это сделать, как злость внутри, которой перекрыли доступ к кислороду, начинает набухать и увеличиваться в размере. Чонгук — медленно ставит стакан в сушилку и лишь после этого поворачивается к нему со спокойным выражением лица. Обескураживает еще больше, когда говорит: — Ты не имеешь никакого права обращаться так с Чимином. Юнги вздрагивает, но пытается это скрыть, переступая с ноги на ногу. Крепко сжимает челюсти. Отсчитывает про себя секунды до взрыва. Прекрасно понимает, что чем дальше — тем большего диаметра будет воронка от падения метеорита, который несет в себе все то, что внутри него пузырится и плюется кипятком. Понимает и с садистским удовольствием решает, что так даже лучше. Пусть от этой квартиры одни руины останутся. — А ты не имеешь никакого права обращаться так со мной, — Юнги не собирался этого говорить, но обида на короткий миг перекрывает в нем даже злость. — Обращаться как? Я ничего тебе не сделал, — Чонгук складывает руки на груди, смотрит на него совершенно безэмоционально. — Наоборот: я делал все, о чем ты меня просил. И что я получил в ответ? Подумай хорошенько над ответом. Юнги делает глубокий вздох. И понимает, что все. Просто — все. Где-то очень глубоко внутри него начинает кричать посторонний голос, в панике пытающийся донести до него, что нет, ты опять слышишь лишь то, что хочешь слышать, все совсем не так, не стоит рубить с плеча, но Юнги затыкает его нахуй звонким шлепком ладони по губам и так стремительно достает из кармана джинсов телефон, что тот едва не выскальзывает из рук. — Что это? — он разворачивает смартфон экраном к Чонгуку; его голос звенит от злости в тишине квартиры. — Что это, блять? Чонгук медленно переводит взгляд на телефон. Юнги знает, что он там видит: черно-белое фото и подпись снизу — «пальмы лишь на берегу». Жаль не видно того, что у самого Юнги на изнанке души визжит так громко, что хрипнет. Жаль, не слышно. Крик затухает на самом пике, когда Чонгук отвечает на вопрос, который не требовал ответа: — Это мой инстаграм. Рука дергается и начинает медленно опускаться; короткая заминка, подрезавшая готовый вспыхнуть взрыв, резко дает по тормозам и терпит крушение, врезавшись в скалу. Юнги замахивается рукой и со всей дури швыряет телефон прямо в Чонгука, который успевает уклониться в последнюю секунду. Смартфон врезается в плитку кухонного уголка позади него и разлетается вдребезги. Разошедшийся паутиной бесконечных трещин экран проезжает по полу, врезаясь в ногу самого Юнги. — Ничего мне не сделал, говоришь? — цедит он. — В том, блять, и проблема, Чонгук. Потому что да, ты действительно ничего не сделал, — Юнги думал, что будет орать, но вместо этого говорит так, будто надеется, что тоном своего голоса сможет убить, — ничего совершенно. Кроме того, что сделать хотел сам. Ко мне этого никакого отношения не имело. Мне перечислить по пунктам? Давай назовем этот список «вещи, которые Чон Чонгук не должен был делать, но сделал, потому что еблан и слишком озабочен собой». — Собой? — Чонгук, на которого напал короткий ступор, меняется в лице. — Ты даже слушать меня не хочешь, так какого черта ты- — Да, не хочу! — орет Юнги. — Я уже все услышал, что нужно. Так что насчет списка? Давай, поехали, — он ухмыляется; целится пальцем в пустую бутылку пива — как раз одну из тех, что мелькали на фото в инстаграме, — и коротким тычком сталкивает ее на пол. — Пункт номер один: ты пиздабол. Ты врал мне с самого начала. Почему? Потому что решил, что если сразу не назовешь вещи своими именами, то будешь казаться лучше других, — Юнги сталкивает на пол и вторую бутылку, с удовольствием замечая, как вздрагивает Чонгук. — Пункт номер два: ты пиздабол. Упс, кажется, я повторяюсь? Вовсе нет. Поясняю: все, о чем говорил Тэхен, полная хуйня, потому что будь это правдой, я бы не заставал тебя в компании Чимина так часто. Чонгук, пораженным взглядом разглядывающий осколки битых бутылок на полу, резко вздергивает голову. Его взгляд меняется — меняется настолько сильно и контрастно, что Юнги проглатывает уже готовое слететь с языка «пункт номер три». — При чем здесь Чимин? — При том, что- У Юнги нет сил продолжить. Злость все так же кипит, но теперь ее так много, что даже говорить не хочется — подсознательно чувствуешь, что ничего этим не решишь. Лишь разозлишься еще сильнее. Настолько, что в этой агрессии потеряешь остатки себя. Юнги стоит, ощущая, насколько дико трясутся его руки, но молчит. Молчит и понимает, что все, все, все. — Господи, — негромко произносит Чонгук, слегка отворачивая голову, — зачем же ты все так усложняешь? Я просто должен был помочь тебе сделать видео с челленджем. До этого самого момента Юнги никогда не верил, что торнадо эмоций внутри возможно обрубить всего одной фразой. Притушить несколькими словами до нуля. Но теперь, стоя перед Чонгуком и ощущая, как внутри схлопывается пустота, он не может не усмехнуться. Вау. То есть не все книжки врут. Он усложняет. Точно. Он же всегда так делал. Он всегда все усложняет. Это то, что он умеет лучше всего, — делать жизнь других хуже одним своим присутствием. Ютуб? Попытка оспорить этот факт. Песни? Мнимое желание доказать миру, что в нем больше, чем ничего. Юнги резко разворачивается; быстро идет в сторону выхода, намереваясь покинуть эту квартиру и больше никогда сюда не возвращаться. Теперь — точно никогда. Он даже успевает подумать о том, как попросит Хосока купить ему новый телефон, игнорируя жжение в уголках глаз. Подумать о телефоне успевает, а вот дойти до коридора — нет, потому что слышит сзади обреченное «блять», а затем так больно прикладывается лбом об паркет, что не может не повторить ранее услышанное «блять», только громче и куда сочнее. — Хватит! Убегать! — орет Чонгук прямо ему в лицо, прижимая руки Юнги к полу. А Юнги, которого на этот самый пол опрокинули, охуевает настолько, что даже собраться обратно не может. — Ты только это и умеешь делать, да? Собраться не мог, но резко делает это, когда человек напротив без разрешения хватает за горло все его триггеры разом. — Да! Только это и умею! — орет Юнги в ответ, начиная яростно брыкаться. — Всю жизнь этим занимаюсь! Сначала сбежал из Кореи после того, как родные родители отказались от меня, узнав, что я, блять, отличаюсь, и мне не только девушки нравятся! Сбежал, когда отец сказал «не смей возвращаться, бракованный»! Сбежал, когда человек, за которым я поехал в Америку, сказал, что ничего ко мне не чувствует! Сбежал от себя же, сука, когда понял, что я действительно бракованный, и ничто это не изменит! Чонгук, что нависал над ним так, будто через секунду готовился избить до полусмерти, резко ослабляет захват, но Юнги, почувствовавший, как давление на его запястья пропадает, все равно не двигается. Он истощен настолько, что двигаться в принципе не хочет больше. Последняя неделя убила в нем то, что он надеялся сохранить хотя бы… напоследок. Чтобы белым флагом повесить над собственной могилой. В нем ничего уже не осталось. Остатки — в той самой песне, заглавие которой Чонгук решил использовать, чтобы подписать новую, сука, фоточку в инстаграме. Юнги зажмуривает глаза, прекрасно понимая, что этим действием позволяет одной крупной слезе вырваться из уголка левого глаза и скатиться по виску. Он так давно не плакал, что тошно. Может, самое время. — Юнги, — зовут его, а он даже не сразу понимает, потому что звук чужого голоса прерывает характерный звук со стороны входной двери. — Ой, — Тэхен замирает на пороге лофта; ключи в его руке тихо звякают. Юнги, задравший голову, разглядывает его вверх тормашками, запоздало осознавая, что момент, мягко сказать, совсем неудачный. Чонгук, который буквально сидит на нем верхом, шевелится, не то встать собираясь, не то еще что. — Простите, — Тэхен сует ключи в карман, — я потом зайду, вы не отвлекайтесь. Хорошего вечера! — и исчезает так стремительно, что Юнги спустя мгновение даже не может проанализировать произошедшее: он правда здесь был или показалось? Ослабившаяся хватка на запястьях на секунду усиливается, и Юнги мгновенно приходит в себя, понимая — не показалось. Начинает брыкаться так сильно, что Чонгук, не ожидавший этого, слетает с него вбок и наверняка ударяется головой так же сильно, как и Юнги парой минут назад. Нельзя не усмехнуться злобно от этого осознания, честное слово. Они расползаются в разные стороны, смотрят друг на друга одновременно. Юнги — жалеет, что уже успел расхуярить свой телефон. Потому что с удовольствием бы швырнул в лицо напротив еще что-нибудь. — У тебя тут что, проходной двор? — ядовито интересуется он. — Нет, мы… — Чонгук стоит на четвереньках и выглядит откровенно глупо, — мы просто хотели посидеть втроем. У Тэхена есть ключи от моей квартиры на всякий случай и- Он не договаривает; меняет положение и плюхается на задницу, скрещивая перед собой ноги. Судя по лицу — явно размышляет над тем, на кой черт он пустился в настолько подробные объяснения. — А у Чимина тоже есть ключи от твоей квартиры? — язвит Юнги. — Нет, — Чонгук растеряно чешет затылок, а потом спохватывается: — Да чего ты прицепился к нему?! — Потому что вы трахались! — срывается с языка прежде, чем Юнги успевает пожалеть об этом. Об этом и том, что вообще, блять, на свет родился. И кто его таким языкастым сделал, отрезать бы этот язык нахуй. — Мы не трахались! — той же интонацией возмущается Чонгук. — Ну, — сразу же сдувается секунду после, — не то чтобы не, мы просто- — Ага! — тычет в него пальцем Юнги. — Говорю: трахались! — Блять, тебе сколько, десять лет?! Только в пубертат вошел?! — Да я хоть десять раз в пубертате, но вы трахались! — настаивает он, не переставая тыкать пальцем. — Да не трахались мы! — Чонгук выставляет на него палец в ответ. Они сидят так несколько секунд, и только потом до Юнги доходит, что, блять, твою ж мать, его корабль потерял курс, а суши не видно. Он опускает руку, а следом за этим склоняет голову, ударяясь взглядом в паркет. Отдаленно слышит шуршание чужой одежды со стороны. — Тебе стоило просто спросить. Юнги дергается, потому голос Чонгука близко совсем. Дергается, но не смеет поднять головы, потому что вдруг становится дико стыдно. Стыдно за то, что приехал. За то, что вызверился на Чимина. Стыдно за свой словесный понос и побитые бутылки. И главное — за то, что сказал за пару мгновений до того, как в лофт ворвался Тэхен. — Тебе стоило просто спросить, — повторяет Чонгук, и в этот раз Юнги все же поднимает взгляд, потому что его подбородка касаются чужие пальцы, заставляя посмотреть на себя. — Я никогда не считал тебя бракованным или как ты себя там называешь, — Чонгук улыбается. — Даже после того, как ты попытался разгромить мою квартиру. Юнги голову не опускает — физически не может, — но все же отводит взгляд в сторону в попытке скрыть стыд, что начинает все больше нарастать внутри. И больно как-то от этих пальцев, что касаются его лица. — Почему ты… — он собирается с силами и дергает головой; ладонь Чонгука соскальзывает с его подбородка, — почему ты не сказал мне? Тогда, в самый первый день? Когда я буквально унижался, пытаясь быть тем, кем не являюсь? — Почему я не сказал? — переспрашивает Чонгук, хотя, конечно же, прекрасно слышал вопрос. — Почему? — Да, — Юнги заставляет себя собрать во рту всю слюну, что скопилась, и сглотнуть разом, — почему? — Потому что это бы ничего не поменяло. А может, даже сделало бы хуже, — Юнги вскидывает голову, когда Чонгук поднимается с пола. Задерживает дыхание, на инстинкте боясь очередного в своей жизни приговора. Но Чонгук лишь подходит к письменному столу и выдвигает верхний — верхний — ящик и достает… книгу? Дыхание предсказуемо застревает в горле, когда перед ним раскрывают книгу: на первой странице. На самой, мать его, первой странице. И Юнги видит собственный почерк, что вторит незамысловатым словам: «Надеюсь, ты сможешь достичь вершины». Книга захлопывается. А Юнги так и таращится в одну точку. — Джон Уиндем, — Чонгук со смешком откладывает книгу, что оказывается впоследствии на журнальном столике; садится перед Юнги и слегка наклоняется вперед. Спрашивает болезненное: — Помнишь? Знаешь, я тогда эту книгу читал уже во второй раз, — чужой взгляд смягчается. — Не помнишь, конечно же. Юнги чувствует себя загнанным в тупик. Он во все глаза таращится на руки Чонгука, что будто бы невзначай добираются до края его джинсов, и окончательно теряется. Вот эти пальцы. Вот эти руки. Вот этот… Чонгук? — Эта книга, — Чонгук подхватывает ее со столика, — буквально то, что свело меня с тобой. Потому что я увидел тебя в том торговом центре как раз в тот момент, когда читал ее. «Жизнь коротка. Это становится очень заметно, когда начинаешь смотреть на нее с другого конца». Он ничего не понимает. Не понимает, откуда на титульной странице незнакомой ему книги фраза, написанная его почерком, о каком торговом центре говорит Чонгук и почему смотрит так, словно секунда и — Юнги раскроет ему какую-то страшную тайну. — Ладно, — на чужих губах появляется грустная улыбка, — не то чтобы я удивлен или что-то такое. Это было вполне ожидаемо. Но я все равно надеялся, если честно. — На что надеялся? — решается уточнить он. — Что ты вспомнишь меня, — Чонгук то открывает, то закрывает книгу. Юнги не то чтобы опять стыдно становится — он скорее жутко растерян, потому что действительно не в силах вспомнить хоть кого-нибудь из своего прошлого, кто напоминал бы Чонгука. Чонгука он бы точно запомнил. Разве… разве его вообще можно забыть? — Извини, я… — во рту резко образовывается пустыня, — я не… — Все в порядке, — ему снова улыбаются, — я бы тоже вряд ли запомнил человека, с которым поговорил от силы минуту. Просто… просто мы тогда столкнулись в торговом центре, и я попросил тебя оставить автограф. Под рукой была только книга, ну и… Как-то так. Это было около четырех лет назад. Четыре года назад. Боже, Юнги тогда только начал вести канал на ютубе, какие к черту автографы? Даже песен и тех было всего несколько штук. Он напрягает память и да — припоминает, как когда-то давно они ходили с Намджуном в магазин, чтобы купить второму новые колонки, но вот Чонгука вспомнить не может, как бы ни пытался. — Знаешь, о чем я подумал тогда? — Чонгук поднимает на него осторожный взгляд. — «Если хочешь быть со звездой, то ты сам должен стать звездой». Я только начал серьезно заниматься танцами, но после нашей встречи решил, что хочу посвятить им жизнь. Да, я не сказал тебе сразу, что знаю, кто ты и чем занимаешься. Да, возможно, я соврал и поставил тебя в неловкое положение. Но, как я уже и сказал, это бы ничего не изменило. Только заставило бы тебя относиться ко мне предвзято. «Если хочешь быть со звездой, то ты сам должен стать звездой». У Юнги сердце крошиться начинает от этих слов. Быть со звездой. Звезда — это он? Разве его можно так назвать? Только если учитывать количество поклонников и деньги на банковском счету. Но во всех остальных смыслах — нет. Юнги не звезда и никогда ею не был. Не станет. Его удел — это только копировать чужой свет, надеясь, что лампочки не перегорят раньше нужного. А Чонгук вдруг берет и говорит: если хочешь быть со звездой. То есть как это «быть»? Прямо так? Действительно быть — именно в том смысле, в котором так хочется подумать? Юнги не знает, что сказать. Не знает, можно ли спросить. Поэтому произносит тихое и такое стыдливое: — Я, знаешь, сначала не собирался всерьез заниматься этим челленджем. То есть… это все не мое, понимаешь? Танцы, красивые движения. А потом я начал тебя узнавать, и мне… мне захотелось заняться всерьез. Захотелось танцевать. И хотя бы попытаться стать чем-то большим. — Почему? — Потому что… — Юнги горько усмехается, делает над собой усилие и смотрит Чонгуку в глаза. — «Если хочешь быть со звездой, то сам должен стать звездой». Чонгук разевает рот, но так ничего и не говорит. Широко распахнутыми глазами изучает его лицо и молчит, крепко сжимая в руках книгу. Юнги же опять усмехается — над тем, насколько все абсурдно. Подумать только: все это время они, оказывается, оба врали. Но не друг другу, а самим себе. Хотели стать кем-то, кем они не являются, а все потому, что лишь подобные изменения виделись единственной возможностью привлечь к себе чужой взгляд. — Прости за то, что приперся к тебе вот так, — Юнги поднимается с пола и расправляет футболку, — за то, что тебе пришлось стать свидетелем моей истерики, я тоже прошу прощения. И за… за то, что не помню тебя, тоже прости. Мне жаль. — У меня с Чимином ничего нет! — Чонгук подскакивает с пола следом. — Ни с кем нет! Юнги, сделавший всего пару шагов в сторону коридора, резко тормозит, и оглядывается с охуевшим лицом: — А? На него смотрят взволнованным взглядом. — Тебя ведь это разозлило? Ты думал, что я… ну, с Чимином? — Допустим, — нехотя соглашается Юнги и следом позорно икает. — Я специально выложил фото в инсту. — Я уже понял. — Между нами ничего нет. — Ты уже сказал это буквально секунду назад. — Вообще ничего нет. — Да слышал я. — И два года назад не было, мы просто по пьяни пообжимались немного и- — О господи, — закатывает глаза Юнги, — избавь меня от этой хуйни. — Ты приедешь завтра утром? — Чонгук, кажется, исчерпал себя до самого дна, потому что звучит почти отчаянно. Сказанные им слова не могут не отозваться внутри дрожью. Юнги медленно моргает, поражаясь тому, насколько взволнованно выглядит человек перед ним. Так, словно ему действительно важен ответ. Так, будто не хочет, чтобы Юнги уходил. Под сердцем начинает расползаться нечто очень горячее. И уходить и правда не хочется уже. Правильно ли, что ему до безумия хочется подойти сейчас к Чонгуку и поцеловать его? Черт возьми, он ведь уже делал это. А этого словно и не помнят. Чувства Юнги, кажется, всегда были как на ладони. С самого первого дня. — Приеду, — соглашается он раньше, чем успевает проанализировать ответ в своей голове. — Хорошо, — Чонгук расслабляется, отвечает неуверенной улыбкой, — тогда до завтра. Юнги слетает по лестнице настолько окрыленный, будто его номинировали на сраный Грэмми. Летит птицей, едва не теряя по пути охапку слов, которых внутри сейчас тысячи — точно хватит еще на десяток песен. Наверное, именно написанием лирики он и займется, когда вернется домой. Все стены испишет к черту. На подъездной лестнице сидит Тэхен; лениво курит, без интереса пролистывая ленту твиттера на телефоне. Юнги тормозит возле него, совершенно не понимая, что тот здесь делает. — О, — выдает Тэхен, заметив его, — и снова здравствуйте. Ну, как, поговорили? — Ты ради этого сидел тут? — он садится на ту же ступеньку. — А если бы я не вышел? — Брось, вы бы ни за что не стали трахаться, — усмехаются в ответ. — Кишка тонка, — поясняют следом, а затем, осознав смысл слов, начинают так неистово смеяться, что Юнги уже готов этот смех подхватить, не звучи чужая шутка настолько паршиво. — Ну, так что, поговорили? — А тебе какое дело? — угрюмо интересуется он. — О, поверь, — шепотом заверяет его Тэхен, — очень и очень большое. Я вообще-то переживаю за ваши отношения больше, чем за свои. — Раз так, — Юнги цокает языком, — пойдем пива выпьем что ли. Я видел из окна такси тут бар неподалеку. — Ты угощаешь, — соглашается Тэхен и сразу же встает. — Расскажу тебе все, что угодно. — А я думал, ты хотел, чтобы я сам все узнал. — Так и есть, — кивают ему, — но меня уж слишком впечатлила недавняя картина. Что только не сделаешь, чтобы поскорее уже закончить этот балаган. Юнги на это может только закатить глаза.