Свобода слова убивает

Тремя днями позже. Я сидел на улице и смотрел в одну точку. Меня знобило от холода, но желания пойти внутрь так и не появлялось. Мимо ходили люди. Я решил сходить умыть лицо в уборную. Что-то голова совсем разболелась. Там я наткнулся на Кадиша. Он стоял около зеркала и, задирая вверх свою уже тошнотворную мне водолазку, аккуратно размазывал какую-то мазь на многочисленные синяки, что украшали его рёбра и «бока». -И долго это будет продолжаться? Почему ты даже отпора не даёшь? Я видел, с какой силой ты можешь ударить! Я злился, потому что уже сил нет. Меня окружают вроде бы взрослые люди, но все они больше походят на кретинов из детского сада. -Не по моим принципам, - хрипло ответил еврей и зажмурился от неосторожного касания до собственной кожи. -Ага, а терпеть многочисленные побои, чтобы довести всё это до внутреннего кровотечения или ещё чего-то, - это прямо твоё! -Почему ты так злишься...? -Да мне не наплевать, Кадиш, на тебя потому что! Очнись уже! Кадиш молчал. Он через отражение смотрел прямо мне в глаза. Я не отворачивался. -Спасибо, Тэмхас. Не стоит... -Замолчи, Кадиш, или я сам тебе по зубам дам. Ты такой эгоист! Проснись и пойми, что есть люди, которым не наплевать на тебя! Я, Авигаиль... -Не продолжай. Этого достаточно... -Да что с тобой?! Ради чего ты это делаешь?! Ради чего терпишь это всё?! -Чтобы оставаться собой, Тэм, - спокойно перебил меня этот напыщенный индюк, - чтобы поделиться с этим миром, ну, или хотя бы с обществом, что меня окружает, тем, что им необходимо. Они этого не понимают, и я не могу наверняка знать, что им это нужно. Но я хочу этого... -Чем? Чем поделиться? Своей болью от побоев? -Нет. Я отдал статью на публикацию. Через неделю она выйдет. Ох, черт. -Амилия не препятствовала? Не поверю... -Она и не знает. Я не ставил её в известность. -Я не читал твою статью, но слышал, какие эмоции вызывает она у Матильды. Тебя готовы избить до полусмерти за фразу «женщина не может быть хорошим архитектором». Ты хоть представляешь, что с ними станет после прочтения статьи...? Кадиш повернулся ко мне. Он был расстроен. Но не обижен. -Ты прав. Я очень удивился такому ответу, ведь Кадиш редко не делает так, как задумал. Но... -Ты прав. Ты не читал. Поэтому не знаешь, что я написал. Выйдет - прочти. Кадиш равнодушно осмотрел меня и вышел. В этот момент мне показалось, что та связь, подобная самой тонкой нитке, оборвалась. Мне стало так больно и пусто. Будто он отрёкся от меня. Будто теперь ничего важнее этой статьи и нет. И даже архитектура отошла на второй план. И эта неделя была невыносимой. Я боролся с одиночеством, ведь Кадиша я видеть не хотел, а он и не пытался. С ребятами я ведь тоже поругался. А с кем тогда общаться? Мне не хочется заводить новых друзей, а старые где-то рядом, но не со мной. Но одиночество - не приговор. Я никогда не был одинок. Ну, у меня всегда была большая семья. В академии у меня были (и я надеюсь, что есть) друзья, ведь что за дружба без ссор? Но это слова. На деле неделя практически абсолютного молчания меня очень потрепала. В день выхода статьи я настолько глубоко ушёл в себя, что вообще остался дома. Впервые за всё время. Это была пятница. Утром пришло сообщение от Матильды. «Привет, я и мой брат решили устроить званый ужин. Ещё мы все хотим извиниться и вернуть всё, как было. Приходи к нам сегодня к восьми». Это мило. Я не знаю, кого ещё позвали, но сама идея мне понравилась. Я спал весь день. Вообще я проснулся с отвратительным чувством опустошённости. Мне было плохо, меня тошнило. Дома я долго выбирал костюм. В итоге у меня был костюм из бархата бордового цвета. Я надевал его крайне редко, но от этого он казался мне уникальным. Начистил туфли, принял обжигающе горячую ванну и неторопливо оделся. Мне нравился сам процесс медленного застёгивания пуговиц. Я вышел за час назначенного времени, чтобы прогуляться. (Я даже подумать не мог, чем обернётся этот вечер.) Знакомая красная дверь, в которую я постучал. Мне открыл Лука. Прекрасная белая рубашка, чёрные брюки и прекрасная улыбка. -Проходи, Тэмхас! Дружище! Я с самого начала улыбался. Мне всё нравилось. Моя изоляция позволила мне вновь ощутить вкус общения. Я прошёл на кухню. Там Матильда и Кроссета бегали по кухни - готовили пасту, пиццу, равиоли. Франческо советовался с Джованни по поводу вина. Я со всеми поздоровался и предложил свою помощь. Мне отказали и предложили сесть. Я сел. -Кто ещё придёт? - спросил Лука. -Амилья, - сухо ответила Матильда. Она выглядела странно. Будто чему-то рада, но в её взгляде мелькала хитрость, коварность, удовлетворение. -Что с тобой? - спросил я у неё. -Ах, всьё супьер! Я в восторгье! Я озадаченно нахмурился. -В каком смысле? -Этот иврэй наконьец опубликовать статью! Я ничего не понял. -Подожди, не ты ли противилась тому, что бы он публиковал её? -Si, раньшье так и быть, но я пьерьедумала. Я громко сглотнул. Меня волновало её непринуждённость. -Почему? Я звучал крайне обеспокоено. Она развернулась ко мне в своём маленьком чёрном платье. Жестокая ухмылка и самоудовлетворение. -Я отдать эту статью всьем моим друзьям. Вот. Невольно у меня затряслись руки. -Поделом! - воскликнула Кроссета и взмахнула руками. -Они всье в ярость! Я ничего им не ответил. Это плохо кончится. Ох, господи... Страшно то, что в статье может быть здравая мысль, но из-за своих убеждений люди могут такое придумать... -Вы читали её? - спросил я. -Я ничьего нье буду чит-тать, - ответила Матильда и продолжила нарезать помидоры. -Что..? - себе под нос проговорил я. -А вообще надо бы позвать этого еврея! Он очаровательный! - воскликнул Жанлука, встряхнув руками. -Ни за что! - слегка рассерженно вскрикнула Матильда и включила тихую музыку погромче. -Я сам тогда ему напишу! Дай телефон... -Ньет! Сдурьел..?!? Я посмотрел на большую вазу с цветами на столе. -Я сам это собирал, - громко прошептал рыжий и улыбнулся, появившись из ниоткуда через пару минут. -Красиво. -Спасибо, Тэмхас. Мы сели за стол, не дождавшись Амилии. Вино уже прогрело моё горло, еда обожгла язык. Мне всё нравилось, но я очень распереживался. Они шумно говорили о всяком, а я еле держался, чтобы не встать и не уйти. Матильда вдруг что-то сказала на итальянском. Лука был перевозбужден с самого начала. Ему это шло, потому что его лицо не выглядело тусклым и дохлым. Я будто попал к сумасшедшим людям, потому что они были счастливы, пока меня выворачивало наизнанку. Я ушёл в себя и не заметил, как передо мной сидел Кадиш. Он был расстроен. Я каким-то образом чувствовал, что он хочет провалиться под землю. Амилия прижималась к его плечу и улыбалась от блаженства, которое только ей понятно в данную секунду. Они пригласили его. Но зачем? Они столько сделали для того, чтобы тот страдал, а сейчас? Возможно, Амилия уговорила его...? Его она веселила иногда, но сейчас он был расстроен. Но так, что готов был идти в бой, если понадобится. Наступила неловкая тишина. Я был рад, что он здесь. Я боялся, что его уже кто-нибудь зажал в переулке. -Привет, - сказал я ему через весь стол. Амилия сидела рядом и лыбилась. Все на меня странно посмотрели. -Привет. Голос у него был такой, будто он готов к смертной казни. -Я много слышал о твоей статье, но не читал её. Ну и что ты там написал? - встрял Лука. Кадиш облизал нижнюю губу, а я поджал ноги. -О переоцененности двадцать первого века. На протяжении долгого времени люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией борются за свои права. Уже даже после легализации однополых браков. Но больше нет никакого меньшинства. Это повод привлечь к себе внимание. Да, ты гей, но это не означает, что ты заслуживаешь какого-то особо отношения. Сравните: оскорбили вы обычного мужчину, у которого жена и дети, и оскорбили гея. В первом случае вы просто неправы, да ещё и не факт. Во втором случае последует укоризненные обвинения со словами «ты принижаешь меня за то, что я гей? Ты гомофоб?» Раз геи и лесбиянки хотели добиться равенства, то хорошо бы это принять и не злоупотреблять... Это же касается феминисток и прочих... -Да ты нье понима...! -Да? - перебил Матильду Кадиш. - Я не понимаю? Я? Напомню, тебе одну вещь. Он закатил рукава. -Я еврей. Знаешь, сколько страданий перенёс еврейский народ? Вспомнить хотя бы Вторую Мировую Войну. Евреям отрезали пейсы, их унижали, вылавливали, будто они крысы, а потом отравляли газом, сжигали заживо... Глаза у парня медленно наполнялись слезами. -...Бухенвальд, Хаммельбург, Амерсфорт, Освенцим... Длинная пауза. -Бабий Яр, Собибор... геноцид... Всхлип. -Кадиш, я вижью, что ты говришь, но мы всье равны! К чему Матильда это сказала? Что за бред? Кадишу тоже эта фраза показалась глупой. Она задела и оскорбила его. Он недовольно опустил брови. -Моя религия основана на учение о ценности человека, человеческой жизни. Учение о равенстве всех людей в их отношениях к Богу: каждый человек является творением Божьим, его образом и подобием, каждому открыта дорога к совершенствованию в направлении познания Бога, всем людям даются средства к достижению этого предназначения — свободная воля и божественная помощь. Пауза. -Нас все ненавидели. Всегда. В школе ко мне подходили какие-то кретины и говорили мне прямо в лицо: «Сколько стоит твоя сестра? Я хочу её купить. Мне нравятся еврейские сучки». Я-я... как-то гулял по улице в кипе. Мимо меня прошли мои сверстники, крича: «Сними эту шапку, кретин! Евреи не понимают, что всё не сходится к одному холокосту!». Я ничего им не сказал, потому что меня охватил ступор. М-мне стало страшно, что кто-то вообще может о таком думать. Акцент у этих детей был американский. Я сразу понял, что это они, ведь никто не может так сказать, если сам не прочувствует эту боль. У американцев не было войны. Это просто героическая сказка о подвигах. Я уважаю американцев, но не могу простить тех детей. У Кадиша руки набухли венами. Никто и не думал его перебивать. -Мне, безусловно, ясно, почему людям не нравится тот же самый коммунизм. Мы все любим, просто обожаем слово «справедливость», но как только дело доходит до практики, мы протестуем. Мы не согласимся с равенством, если оно подразумевает деление нажитого имущества с бедными. Я согласен, что коммунизм в чистом виде - отвратительное и страшное явление, но это был эксперимент, проверка, которую пройти не удалось. Люди парадоксальны, ведь сражаются за равенство, но оно им совсем не нужно. Выдох. -Ах, да... я немного отступил от темы. Никто уже не против гомосексуалистов, понимаете? Большая часть этого мира приняла их. Лука сложил руки на груди и трепетно слушал Кадиша. -Матильда... ты... ты... всегда говоришь о моей гомофобии. Но моей сестре нравятся девушки. Ты думаешь, она бы жила со мной, не принимая я её? Я отношусь ко всем людям одинаково. У нас у всех равные права, и это уже не обязательно доказывать. Да, не всё всегда работает так, как надо, но в этом и заключается несправедливость нашего общества, которую не сломаешь. Всегда будут бедные, богатые, белые, чёрные, желтые, женоненавистники, феминистки, алкоголики, наркоманы, лжецы, геи и бисексуалы! Да, у нас есть права, однако мы их переоцениваем. Мы часто считаем, что нас в чём-то ущемляют. Это не так. Люди не умеют жить и радоваться жизни. Им нужен конфликт, потому что это наша натура. Нам нужна драка, ссора, война... Это ненормально, дико. Мы все кричим о мире, о прекращении войны, но мы неосознанно ищем повод устроить митинг или что-то ещё. Постоянно. Мы «переживаем» о голодающих детях в африке, но никогда ничего для них не сделаем. Нам жалко болеющих детей, но мы не дадим им денег на лечение. Мы переживаем за экологию, но каждый день сами же усугубляем обстановку. Зато мы думаем о том, что раз я женщина и мне уступили место в автобусе, так меня сразу считают слабой, принижают. Он сделал паузу из трёх секунд для передышки. -Гендерные рамки размываются на глазах. В этом мало хорошего. Это, конечно, здорово, что однополые пары способствуют уменьшению количества детей в детдомах... Просто мы привыкли к такому миру. Мы никогда не станем стремиться к равновесию. Да пусть даже и так. Пока мы не столкнёмся с чем-то действительно серьезным... Нет, всё сосредоточено лишь на правах человека. Я не считаю, что нужно молчать. Ведь тогда что бы было с афроамериканцами? Но сейчас другое время, всё иное. Говорим мы в принципе слишком уж много. Возможно, я не прав. Но тот микроклимат, в котором я живу, заставил меня задуматься обо всех этих вещах. В этом, я считаю, и заключается переоцененность двадцать первого века. Кадиш поставил локти на стол и оперся лбом на ладони. Я перестал видеть его лицо. -Так ты... ты нье ньенавидьеть таких... -Нет, Матильда, - сказал он, - я просто такой человек. Я стал часто думать о вас, о борцах за свободу. Чем вы руководствуетесь... А сейчас... наконец рассказав хоть кому-то то, что вертелось у меня в голове столько месяцев... Хах, знаете... наверное, не стоило мне отдавать эту статью на публикацию. Похоже, мне просто нужно было с кем-то поговорить. Лука взмахнул руками и обратился к рассказчику. -Дорогой Кадиш... Пауза. Все молчали. У Матильды из глаз текли слезы. Она чувствовала вину. Такую удушающую и болезненную. Она понимала, что совершила ошибку, которую не исправишь. Дай толпе искру - они разведут костёр. -Завтра митинг, - сказала Матильда очень тихо. Никто не спросил, почему она плачет, ведь и так было понятно. Ну, почти никто. -Чего ты плачешь? - спросил Кадиш, но мне показалось, что он и так знал причину. Так умиротворённо он это спросил. -Ничьего, - ответила она и закрыла рот рукой. Я оглядел всех присутствующих. Никто не расскажет ему...? -Моя сестра ходит на твои митинги. Её не убедишь сидеть дома. Она, как и все, была против публикации, хотя согласилась с моей мыслью, потому что читала. Я прошу прощения, я нисколько не хочу никого здесь обидеть или оскорбить. Я просто... ответил на вопрос. Я понял, что мне безумно нравится Кадиш. Когда он всё это сказал, мне стало душно, по телу прошёл холод. Мне нет дела до того, что он парень. Я влюблён в его сущность. Что он говорит, как он говорит, его натура, характер и человеческая особенность. Всего этого мне было достаточно, и меня совсем не волновал его пол. Я был счастлив от этой мысли и счастлив от того, что понимание этого пришло ко мне на легкой ноте. Мне не стыдно, не мерзко, не страшно. Не страшно сказать ему это. Он нравится мне. Весь. Нет... Возможно, я люблю его. Лука вздохнул. -Кадиш, милый... мне очень понравилось... что... т-ты сказал... Он посмотрел наверх, чтобы собраться. -Буду рад, если придёшь в церковь, в которой я пою. Туда всем можно, евреям, мусульманам... -Спасибо. Я приду. Теперь голос Кадиша был грустным. Таким, будто ему стыдно за то, что он сказал. Опять пауза. Все будто погрузились в себя. Кадиш прокашлялся и встал. -Это был лучший гаспачо во всём Риме. Спасибо.