Ethereal

Его глаза прекрасны, Чувствами пропитаны вглуби, Чужие губы шепчут: «полюби» А я молю безмолвно: «отпусти» Судьбой жестокой сведены мы Не смотри так сладко, прекрати Ты, черт возьми, пойми Мне не удастся тебя спасти, Не сейчас, не в этой жизни. Погоди, постой, не уходи Побудь со мной ещё минуты три Улыбкой яркой ослепи И смерть свою перехитри.

На часах четыре утра и до рассвета ещё далеко. Безмятежно спящий блондин посапывает где-то совсем рядом. Его умиротворенное лицо очаровательно. Весь его вид не выдаёт и подозрения на то, что с ним случится меньше чем через десять дней в этой квартире. В этой самой комнате. Чонгук, лёжа на боку, проводит тыльной стороной ладони по скуле парня, опускается к пухлым, влажным от слюны губам, расположив большой палец на нижней и почти невесомо гладит, наслаждаясь ощущениями. Целовать их ещё более крышесносно. Чонгук это проверял неоднократно. Внутри пожар отчаяния от безысходности. Жнец горюет. И это он тоже чувствует впервые. Проснулся Чонгук в такую рань из-за внезапно пришедшего осознания. Всю ночь, с того момента, когда они с Чимином вошли в спальню, его не отпускало странное чувство, отдалённо похожее на дежавю. Будто он наблюдал что-то со стороны, без возможности вмешаться. Что-то негативное, неприятное и жестокое. Что-то, что хотелось забыть и никогда не вспоминать. Но Чонгук вспомнил. Сорок минут назад он понял, что за тяжёлую ауру ощущал весь вечер. Именно поэтому оставив трепетный поцелуй у виска блондина, он вышел из спальни и несколько часов просидел на кухне, даже не включив свет. Потому что невыносимо находиться в комнате, в которой Чимину суждено умереть. Потому что больно вспоминать картину, где он умоляет Чонгука спасти его. Потому что никто из них не заслужил такой жестокости. — Чонгук? — Чимин находит брюнета в пол седьмого утра неподвижно сидящим на стуле с опущенной головой. — Почему ты босой? Тут же холодно, — он обходит Чонгука и подойдя к окну, закрывает распахнутую форточку, а затем приседает на корточки, рядом со жнецом. Тянется к его сложенным в замок холодным рукам и чувствует сырость на его футболке. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Чимин и ладонью откидывает его чёлку назад. — Почему ты плачешь? — освещение не включено, но утреннего света, бьющего через окно достаточно, чтобы увидеть, что дорожки от слез на щеках начинают краснеть, приобретая вид ожога. Ведь слёзы жнеца яд даже для него самого. — Всё в порядке, — время Чимина бесценно и Чонгук не хочет отравлять его проявлениями своей слабости, поэтому слабо махнув чёлкой, в попытке вернуть её в прежнее положение, идёт к выходу и накидывает куртку. — Скоро вернусь, не переживай — выжимает он из себя напоследок и уходит. Утренняя мартовская погода сегодня не радует обманчивыми солнечными лучами. Ночью, судя по лужам то тут, то там, прошёлся дождь, но грозовые тучи гремя продолжают сгущаться, обещая утопить необъятную грусть Чонгука. Ноги сами ведут его по промозглой тропинке вглубь неухоженного кладбища. Чон здесь впервые, но прекрасно помнит некоторых из тех, чьи имена выведены на холодном мраморе. Лица, свет глаз которых давно погас, смотрят на него с презрением и одновременно с усмешкой, словно теперь он, когда-то хищник, отныне загнанная в угол жертва. Чонгук не виноват в том, кем является, но вину, причём не отпускающую ни на минуту, чувствует явственно. Он не знает как поступить, как спасти Чимина, как облегчить страдания того. Чонгук не сможет мирно наблюдать за тем, как он погибает в агонии. А после? Чон его жнец, он обязан проводить Чимина в новый мир, но что он скажет ему? Просто молча покажет дорогу и как ни в чем не бывало навсегда попрощается? Или, быть может, стоит рассказать правду? Что тогда? Чимин подумает, что это очень глупая шутка, но улыбнётся обязательно… Или решит, что Чон состоит в какой-то секте. А что, если поверит? Чонгук морщит лоб и сводит тёмные брови к переносице. Осознание, что Чимин будет в замешательстве, что его красивое лицо исказится в ужасе, что он разочаруется и, несомненно, возненавидит Чона, почувствует море всего отвратительного, болью отдаётся в груди жнеца. Он не сможет рассказать. Хотя, если бы в одном из маловероятных, самых мизерных вариантов исхода, Чимин бы смог понять, то Чонгук показал бы настоящего себя, в том числе то, как выглядит на самом деле. В нём давно заключено желание продемонстрировать Чимину свои чёрные, как смоль, крылья. Но такому не бывать. Чимин обычный человек. Его отличие от других людей лишь в том, что он влюбился в своего палача и в том, что этот самый палач влюблен в него самого. Поэтому, как и другие представители людского рода, Чимин будет напуган. Безумно глупо считать, что он примет это. Чонгук не должен слепнуть поддавшись своим фантазиям. Холодные капли дождя начинают срываться, прогоняя жнеца прочь. Решив для себя, что логичнее с пользой провести оставшееся время, он бредёт обратно по давно знакомой дороге, туда, где его ждут. Надев маску равнодушия, в то время как внутри всё рушится, Чонгук, весь промокший после утренней прогулки, возвращается домой. К Чимину. Уже в квартире Чон объясняет свой уход внезапной аллергией, мол ему нужно было проветриться. Чимин понимающе кивает и, вручив сухую одежду, отправляет его принимать горячую ванну, а сам разваливается на диване перед коробкой огромной пиццы. Это идеальный день, чтобы провести его дома, поедая всякую дрянь с человеком, чувства к которому, норовят тебя задушить. Чонгук выходит из ванной с одними полотенцами на бёдрах, которые повязаны так ненадёжно, будто потяни их легонько и перед тобой откроется модель античных скульптур. От всего его тела исходит пар, оставшиеся капельки воды продолжают скатываться вниз по ложбинкам пресса. Вчера Чимину не удалось как следует оценить его телосложение, но сейчас, видя его перед собой в полный рост, наблюдая за крепкими руками, которые ночью так отчаянно цеплялись за бёдра Пака, за вздымающейся накаченной грудью, что полночи упиралась в него, и за тем, как его язык давит на щеку изнутри, надувая её, блондин попросту возбуждается. На улице пасмурно, а свет в доме не включён, одна лишь напольная лампа освещает помещение, что придаёт особый комфорт и уют. И Чонгук, очень вписывающийся в эту атмосферу, неспеша подходит к Чимину. — Кажется у тебя небольшая проблема, — констатирует Чон, взглядом указав на выпирающий бугорок под серыми штанами блондина. — И что же ты, поможешь мне её решить? — он улыбается, неосознанно облизнув свои пухлые губы. — Безусловно, — Чонгук опускается на колени перед ним, медленно стягивает брюки вместе с боксерами и, раздвинув руками его ноги, заглядывает в сверкающие похотью глаза. Чимин откидывается назад, расположив руки по обе стороны спинки дивана и свесив кисти. В этот раз жнец не осторожничает — едва коснувшись горячими губами, сразу вбирает наполовину. Чонгук действует немного неумело, это понятно по зубам, иногда задевающим чувствительную плоть, но этот дискомфорт компенсируется старательной работой горячего языка и усердным втягиваем щёк. Вечер получается невероятно насыщенным, в плане доставления друг другу удовольствия. Парни задействовали все плоские поверхности, начиная от столика на кухне и заканчивая обычной стенкой в гостиной. Без внимания осталась лишь спальня, в которую Чимин предлагал перебраться, но в ответ услышал только бормотание, перебиваемое тяжёлым дыханием их обоих.

8 марта. Осталось 11 дней.

Больно ли любить? Чонгук ответит, что да. Любовь способна разорвать твоё собственное сердце, а оно, в свою очередь, готово добровольно принять свою участь без малейшего сопротивления. Не прикроется за рёбрами, наоборот, будет биться о них, призывая к себе, ведь чувство любви исходит из него самого. Так что же это, суицид? Тогда стоит ли любить? Чонгук скажет, что определённо стоит. Ему нравится любить Чимина. Нравится дарить ему своё время и быть рядом. Сейчас он себя ощущает по-настоящему живым существом, каким не мог быть сотни лет. Эта любовь болезненная, но Чонгук не собирается её отпускать. Несмотря на то, что Чон большую часть времени проводит с Чимином, он все ещё является ангелом смерти, а потому, не забывает позаботиться о других своих жертвах. Чонгук искусно продолжал заниматься своими обязанностями, совмещая их со встречами с Чимином. Пока последний в жизни выходной блондина не совпал со слишком нагруженным днём Чона. Жнец хотел провести его вместе, но, как оказалось и у Чимина были свои планы, предполагающие поездку в другой город. Небо беспрерывно льёт слёзы, окутав Инчхон в палитру серого. Выйдя на нужной станции и поймав такси, Чимин называет адрес, где провёл значимую часть своей юности. Место, где ему позволяли быть юным. Он нервозно теребит пуговицу куртки, переводит взгляд с бокового стекла на лобовое, в попытках предугадать, как скоро они доедут. В прошлый раз Пак приезжал месяца два назад. Его дядя уже тогда знал о своём диагнозе, но мужественно продолжал умалчивать об этом. До вчерашнего вечера… Сдерживающий слезы голос его жены сообщил, что отведённые ему для жизни месяцы уже перешли в дни и что Чимину следует приехать. Попрощаться. Дядя Минхо, сколько помнит Чимин, всегда был добр к нему. С самого детства. А когда Пак ушёл из дома, тот взял его под своё крыло, дал убежище, заботился и поддерживал так, как никогда этого не делали родители. Семнадцатилетний Чимин, будучи выгнанным из отчего дома за свою слабость к представителям своего пола, пришёл к любимому дяде, заранее ожидания гневной реакции, однако её не было. Наоборот, Минхо учил отстаивать качества своей личности, разумно объяснял как поступать в любых отношениях, чтобы в конце не остаться с дырой в сердце. Он научил Чимина ценить свои и чужие чувства. Дома ни дяди, ни его семьи не оказывается. Ему стало хуже и его госпитализировали в отделение реанимации. Чимин на всех парах помчался в больницу. Подходя к окошку, через которое можно посмотреть в палату, блондин прилагает огромные усилия, чтобы не дать волю чувствам. Дядя бы не хотел этого. У него была счастливая жизнь. Он был доволен ею. Принимал все её правила. «У всех у нас один конец, а это уже какая-то определенность, конкретика. Проживёшь столько же, сколько и я, тогда поймёшь», говорил он. Чимин понимает, только все равно не готов его отпускать. Будь у парня такая возможность, он бы отдал часть своей жизни ему. Через холодное стекло Чимин видит суету медицинского персонала. Кто-то возится с препаратами, кто-то торопливо достаёт дефибриллятор. Пальцы блондина подрагивают, а руки и ноги вовсе не слушаются, он не может отойти, продолжая наблюдать за происходящим. — Разряд! — громко произносит медик. Затем ещё. И ещё. Всё нутро Чимина сжимается в надежде, что всё обойдётся, что любимый родственник придёт в себя, что он пройдёт необходимое лечение и они вместе вернутся домой, будут продолжать жить. Но вот Чимин замечает ещё одного человека, только без белого халата. Явно не медик. Он был тут с самого начала? Остальной персонал не обращает на него внимания. Он неспеша подходит к лежащему и тянется указательным и средним пальцами к его бледной руке. Как только они коснулись чужой кожи, блондина оглушил продолжительный писк. На кардиомониторе появляется сплошная линия, оповестив об остановке сердца. Дыхание Чимина перебивается, а душа ухает куда-то вниз, увидев в лице того человека Чонгука.

10 марта. Осталось 9 дней.