Нужды большинства
9 марта 2020 г., 22:33
В коридоре, как обычно, шумно и суматошно, Ваня идёт рядом, явно источая внутреннее недовольство поведением Шастуна. Антон знает, что это лишь вопрос времени и скоро Абрамов ему всё обязательно выскажет. Это уже не ново.
Впрочем, ждать не приходится долго.
— Вот скажи мне, просто интересно: зачем быть таким твердолобым и непробиваемым ослом?
Антон невесело улыбается и отмахивается от Вани, как от назойливой мухи.
— Вот давай не сейчас только, ладно?
Ему и без чужих нравоучений хватает головняка.
Он всё ещё зол на этого напыщенного индюка и прекрасно знает, что сейчас ему предстоит нелёгкий разговор с горе-папашей, и последнее, что ему сейчас нужно, — это профессиональный вынос мозгов от Абрамова.
— Ты должен признать, что помощь нам лишней не будет, и вместо того, чтобы на человека кидаться почём зря, лучше бы прислушался к нему.
— К чему там прислушиваться? Что-то я не припоминаю за тобой подобной хладнокровности. То есть убийство во благо теперь стало нормой в нашем деле? — ехидно замечает Антон.
Где-то в глубине души он, конечно же, понимает, что этот засранец прав и тяжёлые времена требуют отчаянных мер, но согласиться с ним просто физически не может. Потому что Арсений этот по определению прав быть не может, и всё, что он делает здесь, — это занимает чужое место.
— Не взывай к моей совести — все мы знаем, что в этом деле ей не место, — отвечает Ваня.
— Всё, Вань, закрыли тему. Лучше сосредоточься на отце убитой, больше пользы будет, — фыркает Антон, прежде чем войти в комнату допроса.
По лицу сидящего за массивным металлическом столом мужчины он понимает сразу, что на опознание того, что осталось от его дочери, он уже побывал. Антон научился замечать это с годами, так же как и научился отключать ненужные эмоции. За последние шесть месяцев он забыл слово «жалость» и в какой-то степени стал даже бездушным. Может быть, это нехорошо. Но его душу забрал Линчеватель, как бы мелодраматично это ни звучало.
— Здравствуйте, — коротко бросает он, прежде чем усесться напротив мужчины.
— Здравствуйте?! Моя дочь мертва, а это всё, что вы можете мне сказать?! — срываясь на крик, реагирует мужчина.
У него красные, тускло-серые глаза, под которыми залегли глубокие тени, искусанные тонкие губы и растрёпанные редкие седоватые волосы. Дорогой костюм измят. Всем своим видом этот мужчина источает скорбь, но у Антона даже ничего не тянет в груди, как это бывало раньше. Наверное, он, и правда, очерствел окончательно.
— Мы делаем всё возможное, чтобы поймать убийцу, лишившего её жизни, — безэмоционально обещает Антон.
Он раскрывает свою папку с материалами по делу и достаёт диктофон.
— Если бы вы, зажравшиеся лодыри, действительно работали, как нужно, то этого бы не произошло!
Антон чувствует, как загорается фитиль. Ублюдок, наживающийся на бедных людях, своей собственной жадностью довёл дело до убийства родного человека и ещё смеет называть зажравшимися их!
Этого Антон спокойно проглотить уже не может.
— Вам ли не знать, что в городе орудует маньяк, а вам кажется всё мало, раз даже это не остановило от желания обобрать людей до нитки, — шипит он в ответ.
Да, он не в порядке и определённо не должен так говорить, но эти потерявшие берега толстосумы просто выводят его из себя. Это они виноваты в том, что Серёжи сейчас нет рядом, именно из-за них он невольно попал под раздачу. Только потому, что искренне хотел им помочь.
К счастью, Ваня быстро замечает, что Антон на взводе, и, как обычно, берет всё в свои руки.
— Да, Вы правы, мы не можем представить, что Вы сейчас чувствуете, но я прошу Вас: ради Вашей дочери Вы должны нам помочь.
Мужчина немного остывает, но на Антона всё ещё смотрит с нескрываемой неприязнью, явно давая понять, что с ним он говорить более не намерен.
— Чем я могу помочь? Какой с меня теперь толк? Моя девочка мертва, а я даже не могу ничего сделать. Только сидеть тут с вами… Она этого не заслужила!
— Никто такого не заслужил, — участливо соглашается Ваня, и в глазах его всё ещё чётко виднеется сострадание, которое он даже с годами не растерял.
— Может быть, Вы замечали что-то в последнее время, что-то… странное. Возможно, кто-то угрожал Вам? — деловито спрашивает Антон.
Ему нет никакого толку от этой бесполезной драмы. Он должен поймать Линчевателя и по ходу дела не дать прикончить этого чинушу.
— Думаете, если бы кто-то мне угрожал, я бы позволил оставить свою семью без защиты? — с той же явной неприязнью бросает в ответ мужчина.
Антон и сам знает, что Линчеватель не кидает угроз своим жертвам — всё, что он делает, направлено на широкую аудиторию, и послания его ясны как белый день. Ублюдок тщеславен, и в этом чёртов ебусений прав, и чинуша этот Антона бесит до зубовного скрежета. Будет ли Антону жаль рискнуть его жизнью? Определённо, нет, но права ей рисковать он просто не имеет.
— Я ничего не думаю, но Вам бы стоило задуматься о том, что по списку Линчевателя Вы наверняка следующая жертва. Поэтому лучше вспомнить всё, что только возможно, чтобы мы смогли Вам помочь.
Горе-отец с виду совсем безутешен, но Антон таких уже повидал: за свою задницу трясутся все, даже несмотря на траур.
— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить всё, нам могут помочь любые детали, — параллельно просит Ваня, словно разыгрывая приевшуюся карту плохого и хорошего мента.
К счастью, на мужчину это действует отменно, и он заваливает их кучей ненужной информации. Но среди всего этого бреда Антон не находит ничего, за что можно хотя бы зацепиться.
— Всё, довольно. Мне всё ясно, — бросает Шастун, прерывая бесконечный монолог, полный соплей и показушной драмы.
— Вы обязаны поймать этого ублюдка, иначе я переверну тут всё с ног на голову, и вы все ответите за свою нерасторопность! — начинает кидаться пустыми угрозами мужчина.
Ваня видит, как буквально за секунду глаза Антона чуть не кровью наливаются, и понимает, что дело дрянь. В их работе хватает неблагодарных людей, но в последнее время Шастун реагирует слишком остро, всегда всё перенимая на себя.
— Простите, я ошибся, или Вы мне угрожаете?
— Вы всё слышали. Вы понятия не имеете, как это — терять кого-то из близких, как это — в один момент лишиться самого дорогого! Только и можете, что бумажки свои перебирать!
У Антона перед глазами — снова чёртова куртка и кровь, у него флэшбеки бьют прямо по сердцу и, кажется, начинается паническая атака, но рядом больше нет Серёжи, чтобы сказать, что всё будет хорошо. И хорошо уже не будет никогда, и всё, что ему остается, — это жить, зная, что, возможно, он больше никогда не увидит того, с кем эту жизнь хотел бы разделить.
— Антон, — голос Вани пробивается как сквозь толщу воды, и в одну секунду в голове вдруг мысли совершают кульбит. Арсений своими невозможно голубыми глазами смотрит и вещает свой гениальный план, который, судя по всему, и будет самым верным в данной ситуации.
— Мы поймаем его и, отправив на пожизненное за решётку, а Вы нам в этом поможете. Если, конечно, не побоитесь.
Ваня понимает всё сразу, и что задумал Антон, ему тоже ясно. Он ведь сам выступал за этот план, так почему же сейчас его совесть буквально скребёт где-то под ребрами?
— Мне нечего больше бояться. Если я действительно смогу помочь, то сделаю всё для этого возможное.
Антон улыбается, но улыбка выходит не добрая, а в какой-то степени даже кровожадная.
— Отлично, тогда слушайте внимательно. Нам предстоит нелёгкая работа.
Ваня понимает, что так правильно и что, возможно, этот безумный план поможет выманить Линчевателя из своего логова, но то, что всё это Антон делает на эмоциях, совсем не хорошо, ведь принятые в пылу решения никогда не бывают верными.
Тем не менее, больше Антон отступать не намерен. Арсений прав: нужды большинства важнее нужд одного. И им всем давно пора с этим смириться.
Шестью годами ранее
Время давно перевалило за полночь. В комнате обосновался приятный полумрак, освещая пространство лишь работающей плазмой, вещающей какой-то совершенно неинтересный бред. Они с Серёжей пьяны — не настолько, чтобы отключиться, проваливаясь в бессознательную пьяную темноту, но достаточно, чтобы в голове растёкся густой туман, расслабляя тело до состояния прозрачной дымки. Антону хорошо. У них одна бутылка на двоих, и у Антона осталась ещё одна сигарета, которую он с удовольствием раскуривает прямо в комнате. Серёжа не возмущается — слишком пьян для этого — да и вообще шевелиться сейчас кажется ему преступлением. Им действительно хорошо — именно так, рядом, развалившись на полу и привалившись к дивану, едва соприкасаясь руками. И кажется, ничего такого, но Антон чувствует, как от этого невесомого соприкосновения рук тело обдаёт жаром, который собирается в тугой ком где-то под сердцем. Это ненормально — Антон знает это точно так же точно, как и то, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца, но он пьян и впрочем, это вполне сгодится за оправдание. — Может, ответишь? — едва слышно предлагает Лазарев, из-под пушистых ресниц поглядывая на нестихающий телефон Антона. Шастун морщится, упрямо поджимает губы и продолжает игнорировать входящие звонки. — Знаешь, иногда отсутствие выбора пиздец как утомляет. Серёжа едва заметно улыбается, самым краешком губ, а Антона от этой улыбки коротит и хочется орать: «Какого хуя, Шастун, что, блядь, с тобой не так?! ». — Она ведь нравилась тебе. Сейчас что не так? — спрашивает Серёжа, делая большой глоток дорогого коньяка, морщится и возвращает бутылку обратно, пустым взглядом уставившись в телек. — Нравилась, — соглашается Антон. — Наверно, я сейчас хуйню скажу, но разве с кем-то особенным должно быть правильно, а не хорошо? Возможно, Антон — тот ещё еблан, потому что за Ирку любой другой готов был бы горы свернуть. Потому что она хороша собой и недурно воспитана. Любимая дочь богатого папаши. С такой бы жить да детишек рожать, но вот Антон, кажется, все мозги где-то похерил, потому что смотрит на неё и ровным счётом ничего не испытывает, даже встаёт через раз. — Не хуйня это. Вот только то, что хорошо для тебя, не всегда хорошо для других, — Серёжа хмурится забавно, будто пытаясь переосмыслить всё, что сказал сейчас, потому что алкоголь совсем не помогает мыслить здраво. — В смысле, я имел в виду, что людям так-то наплевать на наши «хорошо» или «плохо». Мы привыкли загонять себя в рамки. Твой отец будет недоволен, если узнает, что ты с Ирой порвать решил. Лазарев усмехается как-то совсем невесело и пальцами треплет волосы на макушке, прежде чем вернуть руку на место ещё ближе. Антон чувствует, как чужие пальцы накрывают его собственные, и кусает изнутри губу прямо до крови. Может быть, Серёжа это всё случайно, но убирать ладонь Антон не спешит — нечасто ему выпадает вот так вот сидеть ближе положенного и чувствовать эти обжигающие прикосновения. — Срать я на него хотел и на его желание меня с кем-нибудь сосватать. Мы, слава богу, не в восемнадцатом веке живём, и не ему решать, с кем мне спать и кого мне любить. — Выходит, Иру ты больше не любишь? — спрашивает Серёжа и наконец-то смотрит прямо в глаза. Антон в них утонул, кажется, уже окончательно, но даже самому себе в этом признаваться до усрачки страшно, не говоря уже о том, чтобы когда-либо всё это вывалить на Серёжу. Антон всё ещё надеется, что это пройдёт, что всё это ненадолго, он ведь не педик какой-то и на мужиков его никогда не тянуло. Это всё Серёжа с его невозможными глазами и улыбкой этой яркой, светлой, словно неземной. — Не любил я её никогда, с чего ты вообще это взял? Она красивая и секс с ней был неплох, но о любви речь не шла никогда. — Она, кажется, так не думает, — фыркает Сергей, и Антон почти уверен, что в его голосе сквозит недовольство. — Ну, тогда придётся её разочаровать, — Антон ловко хватает свой телефон, игнорируя несколько всплывших уведомлений о пропущенных вызовах, и лезет прямиком в сообщения. — Вот только не говори, что ты хочешь бросить её по смс, — шикает Сергей, высоко вскинув брови. — А что? Толку тянуть кота за яйца? И так погрязли в этом болоте дальше некуда. Антон знает, что должен был сделать это давно. Поступить честно, не идти на поводу у родителей и сказать Ире, что сердце его, кажется, уже давно и безнадёжно занято — пусть тем, кто никогда не ответит на эти чувства, но ведь это неважно, потому что так было бы честно. Но Серёжа завершить начатое не даёт, перехватывает за руки, отбирает телефон, смотря на Антона с явным осуждением во взгляде. — Нет, Антон, ты сделаешь всё правильно. Пригласишь её куда-нибудь и объяснишься по-человечески. Она не заслужила того, чтобы ты распрощался с ней так. Никто не заслужил. Серёжа — чёртов ангел в человеческом обличье, только и делает, что спасает его грешную душу от всякого дерьма. Может быть, Лазарев, правда, не с этой планеты, потому что таких святых здесь, на Земле, просто не бывает. На часах два-десять и хорошо бы пойти поспать — Антон знает, что после полуночи не происходит ничего хорошего, но остановить себя он уже не может. Серёжа в этом тусклом свете такой красивый и словно весь только для него. Утром Антон обязательно пожалеет, но он всё ещё пьян, и да — это чертовски убедительное оправдание. Всё, что он видит, прежде чем накрыть чужие губы в сладком поцелуе, — это пара удивлённых светло-карих глаз. Серёжа выдыхает горячий пьянящий воздух прямо в поцелуй, и у Антона замирает сердце, потому что губы Серёжи именно такие, как он себе и представлял — мягкие, податливые и нежные. Но важнее всего, что Серёжа не отталкивает, лишь прикрывает глаза, и Антон видит, как дрожат его пушистые ресницы. Он чувствует, как его язык встречает Серёжин на полпути, и поцелуй из осторожно-нежного превращается в жаркий и страстный, до мурашек бегущих по спине. Антон хочет остановить это мгновение, остаться в нём навсегда, чтобы завтра никогда не наступило, чтобы вечно чувствовать эти невозможные губы на своих губах. — Что мы делаем? — шепчет Лазарев, когда они отрываются друг от друга на пару секунд, чтобы набрать в лёгкие воздуха. — Я не знаю, — честно отвечает Антон, потому что себя он не понимает больше от слова совсем. Он хочет раствориться в этом человеке, и это до безумия пугает, ведь ещё никогда он не чувствовал ничего подобного. А Серёжа словно читает его мысли. — Мне страшно, — признаётся он, и это так странно, но до дрожи приятно слышать от сильного, здорового мужчины. — Мне тоже, очень, — выдыхает Антон, и они снова сливаются в очередном поцелуе, не в силах оторваться друг от друга. — Мы пьяны, и наутро можем всё забыть, — Антон не глупый парень и прекрасно понимает, на что Серёжа намекает прямо сейчас. Он не хочет ничего забывать, вот только потерять Серёжу он не хочет ещё больше. — Да, конечно. Это всего лишь алкоголь, — соглашается он, хотя собственное сердце рвётся на части. Антон совершенно не догадывается, что Серёжа чувствует то же самое, что боится потерять, но о поцелуях этих не забудет никогда. Антон пока что не знает, что не только его сердце сходит с ума, когда они просто сидят рядом.***
— Ты думаешь, я дам на это добро? — строго спрашивает Дима, поглядывая на Антона из-под оправы своих очков, будто тот умалишённый. — Я не спрашиваю твоего одобрения. Ты сам развязал мне руки, когда отдал это дело. Я прошу всего лишь обеспечить охрану этого чинуши. Отец убитой согласился на все пункты этого рискового дела, даже не спорил. Он преисполнен местью и желает выманить психопата из своей норы не меньше самого Антона, что, конечно же, играет им всем на руку. Антон пока что не знает, сработает ли эта задумка вообще, но пока что других предложений у него нет, а это в любом случае лучше, чем сидеть сложа руки. — Мы не используем людей в качестве приманки. Как тебе вообще это в голову пришло? Антон невесело усмехается. — А я тут ни при чём, это всё твой Ебусений Батькович. Его идея. А я всего лишь прислушиваюсь, как вы все и просили. С Антона взятки гладки, он тут вроде как и не при делах вовсе. Вот только Дима как никто другой знает, что мимо Шастуна и муха не пролетит, если тот не даст на это своего согласия. — Ты ведь сам мне на мозги капал, рассказывал, какой он классный специалист, так в чём теперь проблема? — настаивает на своём Антон. — Я не предлагаю приносить никого в жертву, от него и нужно-то только перед камерой покрасоваться и гневную речь толкнуть. У него будет охрана, если ты, конечно, дашь добро. Дима тяжело вздыхает и устало трёт переносицу. Он бы и рад поспорить, может быть, даже запретить, он ведь какой-никакой начальник, но в то же время он знает, что Шастун всё равно сделает по-своему, а потому легче уж согласиться. Да и, по правде говоря, дело Линчевателя стоит на месте и не двигается с мёртвой точки уже больше года, и, возможно, этот идиотский план — именно то, что им нужно. — Делай, что хочешь, но если что-то пойдёт не так, отвечать будешь сам. — Есть, товарищ полковник, — самодовольно фыркает Антон и покидает кабинет быстрее, чем Дима успевает распорядиться об охране для Самойлова. Антон тем временем решает забежать к Егору. Нет, он не надеется узнать что-то новое, но несмотря на это, всё равно хочет обговорить всё лично. В конце концов, эта жертва была у Линчевателя довольно продолжительное время, и вдруг это даст им хоть какую-нибудь зацепку? Он не с первого раза оборачивается на громкое: «Товарищ майор» — мало кто тут обращается к нему по уставу, а потому останавливается Шастун, лишь когда Арсений собственной персоной тормозит прямо около него. — Ты, значит, всё же решил сделать по-моему? — сходу спрашивает он. Антон ничего не говорит о субординации и прочей херне, в конце концов, какая разница, у кого сколько звёздочек на погонах красуется. Ему никогда не было до этого особого дела. — А что не так, Сень? Сам же втирал всем о действенности своего гениального плана. Шастун почти сразу замечает, как этот пижон морщится от своего исковерканного имени и берёт себе это на заметку. — Арсений, — поправляет тот, подтверждая догадки Антона. — Просто, если уж решил эту карту разыграть, мог бы и меня к делу привлечь. Мне есть, что сказать и подсказать, если что. Глаза у него синие-синие — сразу ясно, что злится. И Антона это подстёгивает ещё больше. Он уже и не помнит, когда в последний раз кто-то пробуждал в нём столько противоречивых эмоций за раз. — Обойдусь как-нибудь, — усмехается Шастун. — Но если уж так хочется помочь, то пойди набросай Самойлову речь — такую, чтобы психопата нашего до глубины души проняло. И помни, что если не выгорит, Позов трахнет меня, а потом и тебя следом. Арсений только и делает, что хлопает своими длиннющими ресницами, словно красна девица на первом свидании, — не иначе, как пытается переварить в своей голове яркие образы этого группового порно. — Давай, Сенька, вперёд, — командует Шастун. Недовольный прищур синих глаз заставляет мимолётную улыбку скользнуть по его лицу. — Арсений, — бросает тот вслед, но Антон даже не оборачивается. У него теперь полно крайне неотложных дел. Ваня тем временем собирает пресс-конференцию, приглашая жадных до любой информации о Линчевателе журналюг вместе.***
На то, чтобы договориться с местными акулами пера, у Антона уходит несколько часов. В это время к участку нагоняют с десяток телекомпаний, готовых проглотить очередную сенсацию. Шастун эту шумиху не любит, потому предпочитает смотреть на всё это со стороны. Отец Самойловой не подводит, наверное, даже не играет, когда бросается угрозами в адрес Линчевателя, и громогласно сообщает, что тот никто и бояться его не стоит. — Молодец Арсений, хорошо его поднатаскал, — говорит Нурлан, тоже предпочитающий держаться подальше от всей этой шумихи. — Ага, и швец, и жнец, и на дуде игрец ваш ебусений, — недовольно фыркает Шастун. В отличие от него, коллектив этого пижона, судя по всему, принял. Антон почти что уже всех их предателями окрестил, к счастью, вовремя к голосу разума прислушался. Они не обязаны с ним за компанию груз прошлого тащить — если кто-то смог отпустить, то Антон может за этого человека только порадоваться. Они не давали Серёже обещаний и в общем и целом ничего ему не должны. Самойлов, правда, справляется на ура и вместе с выделенной охраной покидает участок. Лёша отвечает на оставшиеся вопросы журналистов, и постепенно все наконец-то расходятся. Наутро во всех газетах и интернет-изданиях выходит сенсационная статья с громким названием: «Никто тебя не боится!». — Теперь остаётся ждать ответа, — говорит Ваня, когда все наконец-то стягиваются на работу. — Ага, если он только посчитает должным нам отвечать, — фыркает Лёша, развалившись в кресле и попивая неизменный утренний кофе. — Ответит, не сомневайтесь, такого он точно не пропустит, — заверяет всех Арсений. Антон бросает на него короткий цепкий взгляд. Футболка с идиотским принтом и пидорские узкие джинсы с подворотами. И что за дебил, спрашивается, на улице давно уже не лето! Интересно, в Омске своём тоже с голыми икрами щеголял? — Или же он поймёт, что какой-то умник просто решил с ним в шарады поиграть и пошлёт весь этот цирк на хуй, — отзывается Антон. Он не знает, зачем это говорит, ведь на самом деле совсем так не думает, но Арсения этого так и хочется побольнее зацепить. Может быть, он поймёт, что ему тут не рады и просто свалит сам. — Его завышенное эго не даст ему всё это проигнорировать, он закопошится и обязательно где-нибудь проколется, вам ли не знать, товарищ майор, — с самодовольной улыбочкой отвечает тот. — Насчёт завышенного эго ты, Сеня, наверное, лучше всех с этим знаком, — Антон сразу замечает, как пастельно-голубой постепенно загорается синим в чужих глазах. — Возможно, уступаю в этом только тебе, — Арсений Шастуна больше не исправляет, знает, что тот намеренно провоцирует, и от этого ёбаного «Сеньки» ему теперь не избавиться. Остальным приходится только наблюдать за этой перепалкой. К счастью, всё заканчивается быстрее, чем ожидалось. Арсения вызывают в отдел кадров, и тот уходит, не забывая напоследок кинуть в сторону Шастуна прожигающий, гневный взгляд. — Ты чего к нему привязался? — шикает Ваня, вылавливая Антона на перекуре. — Бесит он меня, ясно? — довольно агрессивно бросает в ответ Антон, жадно затягиваясь дешёвыми сигаретами. — Да какого же хрена ты упрямый такой, как осёл. Что он тебе такого сделал? Абрамов понимает, что взывать к разуму этого твердолобого барана — гиблое дело. Но если уж по-хорошему, Арсений этот ничего плохого не сделал, он просто пришёл работать, даже понятия не имея, на чьё место он в итоге встал. Более того, Ваня уверен: будь тут Серёжа, он бы точно настучал Антону по башке за такие выкрутасы. — А ему и не нужно ничего делать. Он не на своём месте. И бесит, штанишки эти его подстреленные бесят, футболки идиотские бесят, и чёлка эта долбаная. Голос его. Весь он меня бесит. И хватит мне идиотские вопросы задавать, — бросает Шастун и, зло кидая бычок под ноги, уходит, оставляя Ваню переваривать весь этот бред.***
Шастун продолжает цеплять Арса в течение целого дня — на каждое его слово у Антона находится десять, и даже человек, обладающий ангельским терпением, наверное, уже давно сорвался бы и обложил засранца трёхэтажным матом, а то и вообще дал бы по этой наглой морде. Арсений ангельским терпением похвастаться не может, но и бить начальника абсолютно точно никаких прав не имеет. Он терпит, скрипит зубами, сжимает кулаки, но терпит, впрочем, на сарказм отвечает сарказмом, и выходит, что целый день уходит на препирательства и обоюдные совсем не дружеские подъёбки — не о таком Арсений мечтал, когда хотел начать новую жизнь. Домой он возвращается вымотанный морально до нуля и просто без сил проваливается в глубокий, крепкий сон, но даже там чёртов Шастун преследует его, смотрит своими огромными глазищами с явным презрением внутри и всё пытается задеть побольнее, словно Арсений его котёнка переехал. На работу он идёт с обосранным настроением, и там этот кошмар продолжается снова. — Тишина, — недовольно бросает Шастун, вальяжно расхаживая по кабинету из стороны в сторону. — Можно было догадаться. Линчеватель — психопат, но явно не такой идиот, чтобы повестись на этот идиотский план. Не нужно быть гением, чтобы понять — камень этот в огород Попова прямиком полетел. Впрочем, Антон, судя по всему, тоже не с той ноги сегодня встал, потому что продолжает добивать. — Что и требовалось доказать, граф Попов. Выходит, так в вашем Омске работают? Арсений понимает, что точка кипения достигнута, больше сдерживаться он уже не может. — Да что ты к Омску-то прицепился, у тебя травма детства, или что? — шикает он. — Тебе никто не говорил, что терпение — высшая благодетель. Или, как я понимаю, терпение — вообще не твоя сильная сторона, как, впрочем, и вежливость! Антон щурит свои зелёные глаза и губы недовольно поджимает. Он подобного выпада совсем не ожидал, хотя, судя по всему, стоило бы. — А ты, может быть, забыл, что я твой начальник и по званию тебя намного старше? Арсений не может сдержать саркастичного смешка. — Теперь, значит, о званиях заговорили. Ну что же, товарищ майор, я, конечно, очень извиняюсь, но звёздочки эти мудаков вроде Вас совсем не красят. Попов, правда, пытался держать себя в руках и найти подход к этому зазнавшемуся засранцу, но, видимо, не судьба. Лучше уж идти в магазин работать, чем дальше это самодурство терпеть. — Нахрен пошёл! — довольно грубо бросает в ответ Шастун и глазами своими словно до костей прожигает. Арсений отвешивает саркастичный реверанс и, гордо вскинув голову, отходит к двери. — С радостью. Только когда хлопает входная дверь, Антон замечает остальных, что смотрят на него с явным неодобрением. — Что? — довольно громко выкрикивает Антон, но в ответ ребята только машут головами, явно давая ему понять, какой он фееричный придурок. Возможно, Антон перегибает, но себя он в последнее время больше не узнаёт, он злоупотребляет пониманием и рано или поздно он доведёт себя до чего-то, о чём потом обязательно пожалеет. Он и сейчас жалеет, хоть и в этом не признается никогда. Но Серёжа полюбил не такого человека — не того, кто запросто может ни в чём не виновного парня до срыва довести. Антон никогда не был тем, кто гнобит новичков, но без Серёжи он словно в монстра превратился, в какую-то злобную зеркальную копию себя, но что с этим делать, он понятия не имеет и просто коряво учится с этим жить. Арсений впервые со дня развода хватается за сигареты, выкуривает две подряд, мысленно продолжая придумывать всё новые и новые ругательства в адрес начальника. Он думал, что справится, и полковника в этом убедил, в конце концов, он знал, что у Антона этого времена тяжёлые, но не знал, что тяжесть их заключается в том, что тот — мудак невоспитанный. Арсений имел дело с мудаками, но как-то приловчился находить с ними общий язык, но с этим!.. Арсений искренне не понимает, почему Шастун так ополчился против него, будто всё это личное и Арсений конкретно ему дорогу перебежал. Но вообще-то, откровенно говоря, ему уже чертовски надоело искать ключ к замку, который, судя по всему, открываться совершенно не желает. Он почти готов на увольнение подавать, пока рядом не оказывается Ваня. Абрамов — парень хороший, Арсений это сразу замечает, чувствует таких людей — к таким всегда хочется тянуться, потому что выслушают и советом помогут в случае чего, вот и сейчас он оказывается единственным, кто пришёл поговорить. — Ты как? — участливо спрашивает он. Арсений горько усмехается и отрицательно машет головой. — Ну знаешь, дерьмово, если честно. Думаю, нахрен это всё мне сдалось, если уж я так ему где-то насолил, то лучше уже уйти, пока не врезал по его морде ненароком. Ваня тяжело вздыхает и устало трёт переносицу. — Ты послушай меня сейчас внимательно, ладно? Я расскажу, что да как, но пообещай, что с Антоном об этом трепаться не будешь, иначе он мне покоя потом не даст. Всё это личное очень, понимаешь? Арсений рассмеяться готов от абсурдности сказанного. — Трепаться с Антоном? — фыркает он. — Явно не в этой жизни. Ваня кивает только и тоже к сигаретам тянется. — Они с Серёжей тут вместе работать начали. До этого в Москве вместе учились, потом сюда сбежали, можно сказать. Ты не думай ничего, они ребята классные, Серёга — так вообще душа компании был, всегда умел к людям подход найти и сострадания к чужому горю даже с годами не растерял — это в нашей работе редкость, сам знаешь. Антон раньше таким не был, шутил всегда, смеялся, у него улыбка с лица почти никогда не сходила и в плохом настроении его вообще мало кто видел. Да, Тоха не подарок, конечно, разбаловал его папашка в своё время, но Серёжа как-то всегда его усмирить умел. Они не просто друзьями были, если ты понимаешь, о чём я. Кажется, Арсений — полный идиот, ведь о чём-то таком он даже и не подумал. — В нашей стране такое несильно-то приемлют, мягко говоря, но они любили друг друга, даже если звучит это, откровенно говоря, странно. Антон за дело Линчевателя схватился, Серёга против был, не хотел, чтобы Тоха в это впутывался, но тот упрямый, сам ведь уже заметил, думал, поймает его на раз-два, но в итоге всё затянулось. Около семи месяцев назад Линчеватель прокололся знатно, и Антоха почти на него вышел, вот только сорвался тот в последний момент. А потом Серёга пропал. Потихоньку картинка в голове Арсения собиралась воедино и медленно, но уверенно, и в собственных глазах мудаком во всём этом становился он сам. — Мы все силы бросили на его поиски, но ты ведь знаешь: Линчеватель людей долго живыми не держит. Беда только в том, что тело Серёги мы так и не нашли, а Линчеватель, в свою очередь, с Антоном игры затеял: вещи Серёжины на месте преступления оставляет, даёт ему надежду, что тот ещё жив. И это хуже всего, потому что Антон в это верит, ищет его и ждёт. А тут ты — и прямиком на Серёгино место. Мы понимаем, что ты помочь пришёл, но Антон… Он уверен, что ты его место занимаешь, что Серёжа скоро вернётся. Он не успокоится, пока тела не будет, и слушать он никого не хочет. Поэтому ты с увольнением так-то не торопись. Антоха — хороший человек, он не мудак, ты убедишься в этом со временем. Просто попытайся его понять. Ваня ободряюще похлопывает по плечу и уходит, прежде чем Арсений успевает всю эту информацию окончательно переварить. Всё это время он готов был на Антона всех собак спустить и даже не подумал о том, что всё это может носить настолько личный характер. Арсений знает, что такое любить, и знает, что такое любовь эту терять, пусть, конечно, не так, как это с Антоном произошло, но всё равно понять он его может. Теперь Арс осознаёт, откуда ноги у этого зародившегося сочувствия растут и почему Антон его сразу так зацепил. Даже несмотря на его поведение, Шастун понимания и сочувствия заслужил. Желание увольняться пропадает как-то сразу, и на смену ему приходит совершенно не рациональное желание помочь. Он знает, что Шастун к себе и на пушечный выстрел не подпустит, но так хочется заглянуть глубже, попробовать эту израненную душу хоть немного излечить. Может быть, Арсений — идиот, ему часто об этом говорили, но найти правильный ключ теперь кажется почти что делом чести.
