Find me

      Антон забывается тревожным сном лишь под утро — ему остаётся спать не больше пары часов, а потому звонок, вырвавший его из царства Морфея, сродни египетской казни.       Он с трудом открывает глаза, которые режет от постоянного недосыпа, и чувствует, как плохое предчувствие сжимается тугим комом где-то в районе солнечного сплетения, когда он видит имя звонящего. Лёша не стал бы беспокоить его просто так, а значит, что-то произошло, и подремать этой ночью ему точно не светит. — Что случилось? — без лишних церемоний спрашивает Антон. — Включи телевизор, — отвечает Лёша, по голосу которого легко понять, что дело — дрянь. — Сейчас, — бросает Шастун и щёлкает пультом, в один миг скидывая последние остатки былого сна.        «А мы напоминаем, что сегодня в 4.15 утра к нам на студию пришёл файл, где серийный маньяк, которого прозвали Линчевателем, оставил своё послание органам правопорядка. Мы предполагаем, что, вероятней всего, это связано с недавним громогласным заявлением отца убитой накануне Дарьи Самойловой».       Антону кажется, что внутри всё покрывается холодной коркой льда, а телевизионщики тем временем запускают послание Линчевателя.        «Вы любите играть в игры. Я тоже люблю. Но вы должны понимать, что игры вничью — не моя прерогатива. 1:0, товарищ майор. Хотя правильней будет сказать, 2:0 в мою пользу».       У Антона на секунду темнеет в глазах и спирает дыхание, воспоминания о том треклятом вечере снова проносятся перед глазами, но он берёт себя в руки быстрее, чем очередная паническая атака накроет его с головой. — Бегом на телевидение! Опросить там всех и изъять чёртову запись! Возьми у Димы запрет на трансляцию, они должны прекратить крутить это дерьмо. Он пытается нас запугать, а они ему в этом помогают. Я к Самойлову.       Антон успевает только сбросить вызов и натянуть джинсы, когда телефон в очередной раз разрывается раздражающей трелью. Антон хватает трубку не глядя, но уже знает наверняка, что именно ему скажут на том конце. — Товарищ майор… — несмело проговаривает неизвестный голос. — Слушаю.       На несколько секунд в трубке повисает напряжённая тишина, пока звонивший собирается с мыслями. — Самойлов мёртв. Его тело нашли возле дома около часа назад.       Антон тяжело оседает на кровать. Он ожидал чего-то подобного, но всё равно надеялся, что в этот раз им удастся обхитрить этого психопата. Но что они имеют в итоге? Их в очередной раз обставили, как несмышлёных котят. — Сейчас буду, — коротко бросает он.       Антон понимает, что сейчас не время сетовать на судьбу и рассуждать о собственной глупости — нужно разгребать дерьмо, которое в этот раз они сами и заварили. Антон одевается, делает пару глотков уже давно остывшего кофе и, прежде чем выйти, набирает новый номер в своих контактах, вслушиваясь в короткие гудки. — Да, — голос у Сеньки хрипловатый и тихий — скорее всего, Антон его разбудил. — Просыпайся, через полчаса чтобы был у дома Самойлова. — Я не сплю, — возражает Арсений. — Значит, уже в курсе дела. Жду на месте, — коротко бросает Антон и сбрасывает вызов.       Он мог бы справиться и без Арсения, но какая-то мстительная, совсем не красивая часть его хочет, чтобы ебусений этот лично взглянул на то, что вышло из его бредовых идей.       Антон приезжает быстрее, чем планировал, впрочем, Попов уже там. Кутается в свою ярко-красную парку и, как обычно, светит голыми лодыжками. — С охраной поговорил? Где их, блять, носило всё это время? — с порога спрашивает Антон, встречаясь взглядом с голубыми глазами.       Всю дорогу Антона так и подбивало высказать засранцу всё, что он думает о его интеллектуальных способностях, но сейчас, стоя тут напротив и заглядывая в эти виноватые глаза в обрамлении длинных ресниц, он не может из себя выдавить ни одной претензии. — Говорят, что не видели ничего. Самойлов из дома не выходил и к нему никто не заходил. Сигнализация не сработала. А когда один из них в кусты поссать полез, увидел тело. Линчевателю хватило пары часов между их обходами. — Прям человек-невидимка, сука, — шикает Антон. — Всегда знал, что у нас в отделении работают ни на что не годные придурки.       Антон знает, что Линчеватель умён и сообразителен, но, в конце концов, выкрасть человека из дому и убить его — как можно было не заметить?! — Пойдём, — бросает Шастун, направляясь к телу, где уже вовсю колдует Егор.       Антон замечает, как морщится омич при виде изуродованного тела, и невольно усмехается — сам он уже давно перестал проявлять хоть какие-то эмоции при виде изувеченных трупов. А этот — нежная душа поэта, ещё глаза отводит в сторону. Понять бы только — от стыда за собственный прокол или от вида крови и мяса.       Антон кивает Егору в знак приветствия, а тот в ответ, как обычно, светит своей белоснежной улыбкой — вот кого точно ничем не проймёшь. — В этот раз он тело не забирал, расправился с ним, судя по всему, в доме не больше пары часов назад. Видно, что спешил, порезы явно сделаны на скорую руку, не так методично и обстоятельно, как обычно. Он любит мучить своих жертв — в этот раз же целью было просто убить. — В этот раз послание было непосредственно для нас, — говорит Арсений, судя по всему, пересиливая себя и наконец-то осматривая тело. — Он разозлился и действовал быстро, может, в этот раз нам будет, за что зацепиться? — с надеждой высказывает своё предположение Антон.       Егор хмыкает в ответ и продолжает работать с трупом. — Быстро, но чисто, как обычно. Отпечатков нет. Резал, как всегда, скорее всего, скальпелем. Правда, в этот раз я заметил интересную деталь.       Егор машет рукой, подзывая наклониться поближе, и тычет пальцем в предплечье. На этот раз Линчеватель кожу с жертвы не срезал, и Антон может чётко рассмотреть вырезанного ворона и несколько китайских иероглифов. — Опять какая-то китайская хрень, — шикает он. — Да, но суть в том, что до этого он оставлял только своего извечного феникса, а теперь вот появилось это. — Это послание нам, — замечает Арсений.       Антон саркастично фыркает. Можно подумать, сам он об этом не догадался. — Спасибо, умник. Может быть, знаешь, что это значит?       Арсений отрицательно машет головой. Он никогда не интересовался китайской культурой, но вот заинтересованность в ней Линчевателя наводит на мысли. — Он, судя по всему, болеет этой китайской темой. — Да уж, похоже на то, — соглашается Антон и поднимается на ноги. — Я пойду осмотрюсь. А ты можешь ехать в участок.       Антон почти что уходит, когда Арсений неожиданно окликает его. — У меня машина в ремонте, пришлось на такси ехать. Может, подбросишь?       Не то чтобы Антон мечтал подрабатывать извозом, но объективных причин для отказа у него нет. В конце концов, он не последний мудак, чтобы строить из себя непонятно что. — Ну, жди, если хочешь, — пожимает плечами он, и в ответ на довольную, светлую улыбку, только хмуро хмыкает и уходит, чтобы осмотреть дом.

Шестью годами ранее

      С того злосчастного поцелуя их отношения незримо, но ощутимо меняются. Серёжа словно возводит между ними бетонную стену с яркой вывеской «Не подходи!» — впрочем, Антон даже и не старается. Он в глаза ему смотреть не может, не говоря уже о большем. Их общение ограничивается банальным «Привет» и «Как дела?», и это до того неловко, что даже смешно — они ведь, чёрт возьми, делят одну квартиру на двоих, и не замечать друг друга в этом тесном пространстве — нелепость высшей степени! Тем не менее они преуспевают в этом на ура. Антон думает, что похерил отношения с Серёжей раз и навсегда, и корит себя за то, что так глупо сорвался, променял возможность быть рядом с родным человеком на несколько мгновений мимолётного счастья. Стоило ли оно того?       Антон злится. Злится на себя, на Серёжу, на чёртов мир и на эту сраную страну, где любить так — едва ли не преступление. Во всех своих бедах он виноват сам, ведь Серёжа нормальный, он не такой больной извращенец, как Шастун, и ему, наверное, нахрен не сдались эти чувства, ярко подкрашенные голубым. Антон может это понять, но вот терять хотя бы его дружбу категорически не хочет.       Он собирается поговорить об этом с Серёжей, попросить прощения, в конце концов, — они ведь договорились всё забыть, и Антон честно соблюдает это условие. У него прекрасно получается делать вид, что ничего не произошло, хоть сердце и рвётся в груди на мелкие кусочки, вот только Серёжа ведёт себя так, будто Антон — пустое место, будто его вообще теперь для него не существует, и это убивает и злит, просто чертовски сильно злит. Они снова на какой-то пьянке — чей-то день рождения, кого-то из следственной группы. Антон, если честно, уже и не помнит, кто, собственно, виновник торжества, только методично вливает в себя всё новые и новые порции дешёвого пойла. Серёжа хороший, он не пьёт так много, мало матерится и не курит, как паровоз, зато Серёжа двигается, словно божество, громко подпевает идиотской попсе и трётся с какой-то шлюшкой на танцполе до того откровенно, что Антон хочет выколоть себе глаза, чтобы никогда больше этого не видеть.       Ревность тягучей, чёрной патокой разливается внутри, заполняя собой все внутренности и грозясь вырваться наружу поистине некрасивой и совсем не мужской сценой. Антон не истеричка, нет, но всё напряжение последних дней словно в один миг собирается воедино: чёртов Серёжа, который будто назло почти что целует незнакомку, словно не понимает, как больно делает тому, кто ради него готов на всё, даже своё сердце на части разорвать. Но Серёже ведь наплевать, Антон ему не друг даже больше, он потерял в его глазах даже статус приятеля — так какого хрена он должен думать о том, что Антона выворачивает изнутри и так и подбивает эту парочку по углам растащить?!       Он словно бомба замедленного действия, он едва ли контролирует себя, ему срочно нужно покурить. Антон срывается с места, не обращая внимания на шумную компанию, окликающую его вслед, и быстро выбегает на улицу прямо в одной тонкой рубашке. Ему наплевать, что на улице зима, что снег уже потихоньку срывается с беззвёздного, мутного неба, у него трясутся руки, когда он вытаскивает из заднего кармана пачку сигарет и жадно затягивается, сворачивая в ближайший переулок.       Тут тихо, совсем безлюдно, душный, шумный клуб кажется почти что иллюзией, и Антону, правда, легче, потому что здесь он может не смотреть, как самый дорогой в мире человек смотрит на него как на пустое место и как тот, кого он мысленно зовёт слащавым «любимый», предпочитает ему шлюховатую незнакомку. Если до этого Антон думал, что они с Серёжей ещё смогут остаться друзьями, то теперь он в этом конкретно сомневается.       Антон выдыхает серый дым в воздух и ёжится от пронизывающего до костей холода: Москва в декабре не самое тёплое место на планете. Он не сразу замечает знакомый до боли силуэт и оборачивается, лишь когда слышатся отчётливые шаги. Серёжа протягивает ему куртку, но в глаза всё ещё не смотрит, предпочитая разглядывать обшарпанную стену слева от себя. — Вот, надень. Заболеешь, — говорит он, и голос этот, словно выстрел в голову, бьёт наповал.       Все эмоции, скопившиеся внутри за последние пару недель, требуют выхода, и Антона наконец-то срывает. — И это всё, что ты хочешь мне сказать? — А чего ты от меня ждёшь? — с не меньшей агрессией бросает в ответ Сергей и наконец-то смотрит своими светло-карими прямо, не отводя взгляда, — впервые за эти две недели. — Может быть, того, чтобы ты наконец-то перестал делать вид, что мы незнакомы. Мы ведь были друзьями, неужели тот инцидент похерил всё между нами?       Серёжа в ответ невесело усмехается и качает головой. — Инцидент? Вот оно что это было, оказывается. — Я не хотел, чтобы так произошло, пойми наконец! Я просто нажрался, просто был не в себе. Это ничего не значит.       Антон безбожно врёт, он это умеет. Впрочем, выбирать ему не приходится. Потерять Серёжу для него невыносимо. Он этого не переживёт. — Вот именно. Зачем ты это сделал? Какого чёрта целовать меня полез, если не хотел этого? А наутро ещё и вид сделал, будто не произошло ничего. Но так не бывает, Антон. Нельзя запихнуть свой язык человеку в рот, а потом притворяться, что ты не при делах и вообще весь из себя такой натурал натуральный. — Что ты хочешь от меня услышать? — тяжело вздыхает Антон.       Он понимает, что ещё немного — и он не выдержит, вывалит всё на этого засранца, вывернет наизнанку все свои чувства, и пусть Лазарев делает с этим всё, что хочет, — в конце концов, всё, что могли, они уже похерили. — Правду, мать твою, я хочу услышать от тебя правду! — шипит Лазарев и хватает Антона за отвороты рубашки, прожигая своими невозможными глазами. — Хочешь правду? — зло проговаривает Антон, не отпуская чужого взгляда. — Что ж, будь по-твоему.       Возможно, после этих слов Антон сопьётся нахрен в одиночестве, станет тем, о ком говорят «потерянный человек», но сейчас он больше не может молчать. Эти ёбаные чувства просто сжирают изнутри. — Я влюблён в тебя, я пидорас нахрен, чтобы тебе понятней было! Хочу прикасаться к тебе, целовать тебя, трахаться с тобой, блять, хочу! С ума схожу, когда рядом с тобой кого-то вижу, потому что ты мой, и меня убивает, что ты меня своим не считаешь!       Антону кажется, что он Атлант, который скидывает с себя груз целого неба, потому что внезапно на душе становится легко — от него больше ничего не зависит. Он готов к любому приговору, готов получить по морде, готов к тому, что завтра проснётся в квартире один, даже к тому, что Серёжа больше никогда с ним не заговорит. Он ожидает чего угодно, но точно не жёсткого, крепкого поцелуя с привкусом отчаянья.       У Серёжи немного сухие, искусанные губы, он целует с таким напором, что Антона просто сносит напрочь. Он не сразу отвечает, приходит в себя лишь через несколько секунд, когда чужой язык уже вовсю хозяйничает в его рту. Он слышит, как трещит по швам его рубашка в чужих руках и как его собственная куртка падает им под ноги, но ему на всё наплевать. Важны только губы, терзающие его собственные почти что до крови, и Антон отвечает со всей жадностью и страстью, на какую он только способен и которую так долго держал в себе.       Серёжа словно создан для него, как будто они шли к этому всю свою жизнь — и вот сейчас, в этот самый момент, наконец-то стали одним целым. — Если тебе интересно, то я, выходит, тоже тот ещё пидорас. С ума по тебе схожу, Тош, уже несколько лет, только о тебе и думаю. С первого курса ещё, наверное, — шепчет Серёжа, отрываясь от его губ.       Антону кажется, что он видит в этих глазах звёзды, целый водоворот галактик, в которых он тонет без права на спасение. Боже, какой же он чёртов идиот — они оба идиоты! Столько лет потратили впустую. — Пиздец, — отвечает Антон, кажется, напрочь растеряв весь свой словарный запас. — Это пиздец, Серёж. Два барана. Но теперь всё будет по-другому, я тебе обещаю.       И Антон планирует это обещание сдержать. Ему наплевать, что подумают люди, наплевать на то, что скажет отец; всё, что имеет значение, — это Серёжа, отныне раз и навсегда.       С неба срывается первый снег, большие хлопья кружат в воздухе и опускаются на грязный асфальт. Антон смотрит, как белые снежинки путаются в тёмных волосах, и улыбается, потому что теперь всё у них будет хорошо.

***

      В машину они садятся молча. Антон трогается с места и уже через пару минут выезжает на оживлённую трассу. С неба постепенно срывается типичный питерский дождь, жирными каплями падая на стёкла. Антон краем глаза наблюдает, как Арсений неловко заламывает пальцы и поджимает губы, явно желая что-то сказать. Скорее всего, этому пижону некомфортно вот так вот в тишине — наверняка привык языком трепать попусту, а теперь вот изводится этим неловким молчанием. Наверное, и сам уже пожалел, что в машину к нему напросился.       Антон не дурак, и он замечает, как постепенно от него отвернулись почти все. И винить их за это он не может, потому что знает, что всех уже извёл своим извечным траурным выражением лица. Антон почти уверен, что давно мёртв, так почему тогда другие должны думать иначе? Он почти забыл то время, когда был душой компании, когда их квартира с Серёжей была полна гостей, как они ржали с Лёхой над идиотскими шутками и как пили с Егором до победного. Всё это словно осталось в прошлой жизни, там, где были светло-карие глаза и солнечная, наполненная светом улыбка.       Арсений этого не знает, он ещё не понял, что Антон между собой и миром выстроил огромную бетонную стену и что искать его компанию — гиблое дело; возможно, и он со временем это поймёт. — Не любишь музыку? — неожиданно спрашивает Попов.       Антон удивлённо вскидывает брови. На самом деле он ожидал чего угодно, но явно не этого тупого вопроса. — Ты серьёзно?       Арсений только пожимает плечами и снова сверкает своей раздражающе жизнерадостной улыбкой. И это после того, как из-за его идиотской идеи убили человека. — Ну, а что, у тебя в машине тихо, как в склепе. Хоть бы радио включил. — Тебе нужно — ты и включай, — недовольно бросает Антон, не отводя напряжённого взгляда от дороги.       Арсений фыркает что-то себе под нос и без лишних церемоний тянется к магнитоле. Щёлкает по экрану, выбирая подходящую радиостанцию, и когда салон машины охватывают звуки какой-то дурацкой попсы, довольно улыбается и откидывается в кресле.       Антон недовольно хмурится. На самом деле, когда он предлагал включить музыку, то не думал, что придурок этот, и правда, это сделает. На душе неприятно скребут кошки, последний раз музыка играла тут, когда на соседнем сидении был Серёжа. Он подпевал своим мелодичным, красивым голосом и даже пританцовывал в такт, заставляя Антона невольно любоваться и смеяться, когда на каком-нибудь повороте тот по неосторожности бился обо что-нибудь головой. У Антона почти что глаза на лоб лезут, когда Арсений фальшиво начинает подпевать. Почти как Серёжа, только вот в ноты он не попадает, и голосок этот его высокий ещё!.. Но ебусению, кажется, наплевать, он едва ли не пританцовывает на месте. Боже, какой же ёбнутый этот Сеня на самом-то деле.       Антон хмурой тучей тянется к магнитоле и выключает музыку. — Хорош хернёй страдать.       Незримый призрак Серёжи поглядывает на него осуждающе, будто Антон Гринч, похитивший Рождество.       Арсений недовольно хмурит свои брови и снова тянется к магнитоле. — Ну да, куда лучше изображать из себя графа Дракулу, а из машины сделать его мрачный замок.       Салон снова заполняет надоедливая мелодия. — Боже, что ты несёшь вообще? — шикает в ответ Антон. — Позитив и счастье. — Чего? — фыркает Шастун.       Арсений театрально возводит глаза к небу. Ну, точно королева драмы. — Несу счастье в твоё тёмное царство.       Антон кривит губы в саркастичной усмешке. И где только делают таких? — Много ли ты знаешь о счастье, Сеня.       Антон слово «счастье» из своего лексикона выкорчевал на корню. — Ну, посмотрим. Явно побольше некоторых, — усмехается Попов и продолжает фальшиво подпевать очередной певичке. — Господи, какой же придурок, — фыркает Антон себе под нос, тем не менее музыку выключать больше не пытается. Антон пока что не замечает, но где-то там, в его бетонной, наглухо закрытой стене, пробивается едва заметный, меленький луч солнца.

***

      В участке их уже ждут разгневанный Дима и толпы журналистов, мечтающих заполучить информацию обо всех деталях убийства. Пресса держит ухо востро после ночного заявления Линчевателя, и Антон лишь надеется, что у Лёши всё-таки получилось изъять все копии и заполучить запрет на трансляцию обращения этого психа.       Антон бросает привычное «без комментариев», и они вместе с Арсом оказываются внутри, чтобы там на них обрушился весь праведный гнев начальника.       Впрочем, большая часть криков достаётся мигом притихшему Сене. В общем и целом, Антон, конечно, с Димой согласен: Арсений предложил заведомо провальный план — впрочем, разве Антон не знал, на что шёл, когда решился его поддержать? Именно он принял решение пожертвовать продажным чинушей в своих интересах, и наверное, было бы честно ему за это и отвечать. Он никогда не замечал в себе благородных порывов, но почему-то уверен, что Попов и без Диминых нравоучений уже успел повесить на себя все смертные грехи, а Позов только и делает, что подливает масла в огонь. — Хватит! — неожиданно даже для себя вступается Антон. — Я осознавал всю степень риска, более того, ты тоже знал, как это опасно, когда давал добро. Самойлов не был святым, и он прекрасно понимал, чем всё это может для него закончиться.       Антон не видит, но чувствует, как Арсений ошарашенно пялится на него своими голубыми глазищами. — Мы не играем тут в богов, Шастун. Он мог быть хоть самым последним дерьмом на планете, но это не значит, что мы были вправе подставлять живого человека под удар.       Антон театрально возводит глаза к потолку, всем своим видом показывая, что заумные речи начальника его нисколько не трогают. — По крайней мере, Линчеватель вышел на прямой контакт, и это куда важнее, чем очередной труп толстосума — и я предпочитаю не лить слёзы почём зря, а работать, чтобы такого больше не произошло, — нагло заявляет он. — Идём, Сеня. У нас много работы.       Арсений раздумывает всего секунду: в конце концов, не то чтобы он привык так вести себя с начальством, но на выжидающий взгляд Шастуна он лишь коротко извиняется перед полковником и уходит следом. Это вообще что сейчас было — Антон за него заступился? И даже плевать на это чёртово «Сеня», что раз за разом срывается с чужого языка. — Спасибо, — неловко бросает Попов, всё ещё не до конца осознавая произошедшее. — За что? — голос Антона всё так же холоден и безэмоционален. — Просто, — обыденно отвечает Арс, предпочитая не вдаваться в подробности.       Шастун всё равно никогда не признает, что только что действительно защитил его перед начальством.       Антон в ответ только фыркает что-то себе под нос, прежде чем решительно шагнуть в кабинет, где почти вся команда уже в сборе. — У нас два трупа, файл с посланием Линчевателя и очередная китайская хрень на теле жертвы. Я хочу начать сначала. — Я изъял запись, сейчас её проверяют. Говорят, что файл прислали по почте. Наши айтишники уже шерстят, но, думаю, он не дурак и все следы за собой подчистил, — первым делом отчитывается Лёша.       Антон словно в себя уходит на несколько минут, чертит на доске таблицу и начинает вслух перечислять. — В нескольких улицах от дома мы нашли тело Самойловой; известно, что Линчеватель продержал у себя тело целую неделю, хотя раньше избавлялся от трупов в течение нескольких дней. Мы поговорили с подругами, с которыми она тусовалась тем вечером. — Около двух часов ночи Самойлова отправилась домой, была выпившая и от такси отказалась — сказала, что у неё встреча. Девушки предполагают, что с любовником. С другой стороны, куда ещё молодая девчонка могла сорваться посреди ночи? — вступает в диалог Ваня. — Только вот о любовнике этом мистическом никто ничего не знает и в телефоне у неё всё чисто, что может быть вполне неслучайно. Её в последний раз засекли камеры в районе Невского проспекта, а дальше следы теряются. Через неделю Линчеватель выкидывает её труп.       Девушка явно целенаправленно шла на какую-то встречу — может быть, Линчеватель выходил с ней на связь или, более того, они были с ним знакомы? — Я хочу, чтобы вы опросили всех её подруг, знакомых, однокурсников — возможно, Самойлова общалась с Линчевателем какое-то время, даже не подозревая об этом, — говорит Антон. — Ты думаешь, она сама пришла к нему? — спрашивает Нурлан. — Я думаю, никто не мог знать, что её сорвёт в два часа ночи прогуляться по городу, если только этот кто-то сам её не позвал.       Только сейчас до Антона начинает постепенно доходить, что, судя по всему, все жертвы шли на контакт с Линчевателем добровольно. — Следов взлома у Самойлова дома не найдено, — подтверждая эту догадку, говорит Ваня.  — О том и речь.       Нетипично молчаливый Арсений наконец-то решается высказать то, что мучило его всё время с того самого момента, как только он взял в руки это дело. — Мне не даёт покоя его увлечённость Китаем и его символикой. Это ведь не просто знаки, они все несут какой-то сакральный смысл. Смысл, который так просто не вычитаешь на досуге в Сети. Он явно болеет этой темой. Нам бы не помешал человек, который хорошо во всём этом разбирается. Может быть, он сможет более подробно рассказать об этой символике, и это даст нам хоть какую-то зацепку. — Думаешь, бредни его больного разума помогут нам подобраться к нему ближе? — фыркает Лёша. — Бредни его больного разума помогут нам его понять, а если мы сможем понять его, то сможем понять, как он действует, как конкретно выбирает жертв и что хочет сказать.       Конечно, эта идея имеет место быть, но Антон не дурак: в своё время он и сам пытался залезть к Линчевателю в голову, и смысл злосчастного феникса известен ему едва ли не лучше таблицы умножения. С другой стороны, Линчеватель прогрессирует, двигается дальше, и у них появились новые символы, которые не помешало бы грамотно расшифровать. — У меня есть хороший знакомый — он уже помогал нам с этим делом, можно снова обратиться к нему, — говорит Антон.       Ваня бросает на него удивлённый взгляд. Неужели Шастун сейчас так просто согласился с Поповым и даже не стал препираться и попусту спорить?       Арсений в ответ сверкает белозубой улыбкой. — Это будет здорово. — Тогда у всех будет задание. Сегодня нужно поработать с уликами в доме и начать опрашивать знакомых Самойловой. Мы с тобой, — Антон тычет пальцем в задумавшегося о чём-то Арсения, — завтра утром поедем к Владу в университет. Он поможет нам с этими сраными символами. Если уж сам вызвался, то возьмёшь всё это на себя. А сейчас — работать.       По команде все разбредаются кто куда. Им предстоит напряжённая работа. Линчеватель, без сомнения, добавил всем головняка. Впрочем, спокойных дней у них не было уже очень давно. Все привыкли к этому и считали дело Линчевателя чуть ли не делом чести, поэтому работали не покладая рук.

***

      Во всей этой суматохе день пролетает незаметно. Антон до последнего терроризирует Егора, пока тот не начинает откровенно засыпать, всем своим видом демонстрируя, что свою работу он на сегодня закончил.       Антон идёт к своему кабинету в полной уверенности, что в участке, кроме дежурного, уже никого нет — тем не менее, там его ожидает «сюрприз» в виде корпящего над бумагами Арса. — Ты чего домой не идёшь? — спрашивает он.       Антон на самом деле часто засиживается тут до утра, но у него есть на то причины: ему некуда и не к кому возвращаться. Собственная квартира уже давно перестала быть для него домом, а тут он, по крайней мере, может хотя бы работой отвлечь себя от бесконечных кошмаров.       Арсений не выглядит как потерянный и одинокий человек. На такого смотришь и сразу видишь, что жизнь у него удалась на славу и всё у него хорошо, так что можно только позавидовать. Тем не менее, когда тот смотрит в ответ, Антон внезапно для себя замечает, какие глубокие тени залегли под вечно сияющими голубыми глазами. — Хочу поработать ещё. Вдруг что-то пропустил, — выдавливая из себя совершенно неискреннюю улыбку, бросает Попов.       Антона такими улыбками не обманешь, он эту фальшь чувствует на раз-два. Он помнит, как наигранно и абсолютно неискренне улыбался Серёжа: его губы растягивались в красивой дежурной улыбке, а в глазах зияла пустота. Он знает профессиональную улыбку Димы: в тот момент, когда улыбаться совсем не хочется, но нужно, он кривит губы и пытается казаться хоть немного дружелюбным. Сам Шастун уже давно не улыбается, даже если того требует ситуация, разучился даже такие неискренние улыбки из себя выдавливать. Поэтому эту простую ложь он считывает сразу. Понять, почему Попов тут торчит посреди ночи, несложно. Он и сам через это проходил. — Прекрати. Ты не виноват в том, что произошло. Он мёртв, потому что сам довёл до этого, и вообще его смерть была лишь вопросом времени. Линчеватель всё равно достал бы его — с этим заявлением в прессе или без него.       Антон в психологи не записывался и, если честно, довольно давно никого не пытался поддержать, но отчего-то остатками своей души он чувствует, что этому пижону сейчас просто необходимо, чтобы кто-то хотя бы с ним поговорил, иначе сломается, даже не успев толком повариться в этом дерьме. — В своё время я из-за этого с полиции и сбежал, — невесело усмехается Арсений. — Вопрос денег, конечно, тоже сыграл немалую роль, но по большей части я так и не смог смириться с тем, что мы не можем спасти всех. — Видишь, ты сам ответил на свой вопрос. Всех не спасёшь. Да и ты не Господь Бог. Так что собирай свои манатки и вали-ка спать. Завтра сложный день.       Сам Антон не уверен, что сегодня сможет сомкнуть глаз — впрочем, ему не привыкать. Если наяву он научился контролировать свои кошмары, то во сне делать этого он никак не может. — Я, пожалуй, посижу ещё полчасика, — возражает Попов.       Антон тяжело вздыхает, кидает на кресло куртку, которую уже снял с вешалки, и лезет в сейф за бутылкой коньяка. Он не знает, что с ним сегодня такое и почему он чувствует себя перед Арсением в долгу, но, с другой стороны, лучше уж здесь, хоть в какой-нибудь компании, чем дома наедине с собственными страхами и пустотой.       Он молча разливает янтарную жидкость по стаканам и подвигает один немного охреневшему Арсу. Тот принимает напиток и на этот раз улыбается искренне и по-настоящему.       Они пьют молча какое-то время, слышно только, как шелестит бумага у Арсения в руках и тикают настенные часы. — Я не хотел возвращаться в полицию, но выбора у меня не оставалось. Бывшая жена отобрала всё, равно как и честное имя в адвокатуре, — неожиданно заявляет Арсений.       Антон на откровения не напрашивался, но всё это: ночь, полумрак и тишина — создают какую-то свою, особенную атмосферу, и впервые Антон не хочет грубить и отталкивать от себя людей. — Так и знал, что ты адвокатишка. На лице написано, — фыркает он. — Какой из меня адвокатишка! Алёна хотела денег, а в полиции много не заработаешь. Вот и пришлось заняться частной практикой. Я многое для неё сделал, а по итогу теперь вот тут, с голой задницей и старой работой.       Антон знает, что порой девушки бывают слишком требовательными — он ещё помнит то время с Ирой. Избалованная и залюбленная богатыми родителями, она никогда не могла насытиться тем, что имела, и требовала всё больше и больше — Серёжа никогда не требовал ничего, ему было достаточно просто быть рядом. За это Антон его так сильно и полюбил. На самом деле, Шастун не знает, что хуже: не знать такой любви, как это происходит с Арсением, или знать и потерять. — Мне нравится, как говорят, оказаться на дне — это хорошо, потому что оттуда всегда только один путь наверх. Я знаю, что такое выбираться из дерьма, и, поверь мне, оно того стоит.       Антон всё ещё помнит, как тяжело им с Серёжей было, когда они буквально сбежали в Питер. Всю жизнь прожив в роскоши, они были вынуждены начинать всё с нуля, добиваться всего своими силами, ведь родители ожидаемо их выбор не одобрили. Впрочем, со временем отец успокоился и принял Серёжу как своего, но до этого им пришлось изрядно побарахтаться в этом дерьме. Сейчас Антон гордится тем, что они смогли подняться наверх сами, без чьей-либо помощи. — Жизнь не даёт нам тех испытаний, с которыми мы не можем справиться, — философски изрекает Арс. — Хрень это собачья, — фыркает Антон.       Почему же тогда жизнь забрала у него Серёжу? Неужели, если есть кто-то там сверху, он не видит, что Антон не справляется, что он просто физически не может?       Арсений это никак не комментирует. — Мне кажется, что всё не просто так. И я оказался тут неслучайно. Возможно, я смогу принести пользу.       Антон усмехается. — Мне бы хотелось в это верить.       Арсений в его глазах как-то незаметно трансформируется. Из типичного самовлюблённого пижона он превращается в обычного человека, со своими проблемами и своей собственной болью. Антон пока что не придаёт этому значения, но, по крайней мере, теперь ему не хочется выжить Попова из коллектива любой ценой. Может быть, это, и правда, знак, возможно, им не помешает чей-то взгляд со стороны. — Мы поймаем его, я чувствую, — заявляет Попов. — Ты, к сожалению, не Ванга, и от чувств твоих дело с мёртвой точки не сдвинется, — фыркает Антон. — Посмотришь. Чуйка меня никогда не подводит, — самодовольно бросает Арс. — Скромность — не твоя сильная сторона, — отвечает Шастун. — Возможно, не самая. Не такая сильная, как магия моих голубых глаз.       Антон не замечает, как в уголках его губ впервые за долгое время появляется едва заметная улыбка.       Зато Арсений замечает её сразу, и это просто выносит его на раз. Это даже не улыбка, а так, намёк на неё, но Антон в этот момент кажется таким красивым, словно в один момент с него слетела эта холодная маска бесконечного равнодушия и боли, словно на одну секунду он снова становится живым. Арсений не знает, что это за чувство разрядом тока проносится у него в груди, но он уверен, что точно хочет видеть эту улыбку как можно чаще.       Антон тем временем залпом добивает свой стакан коньяка и поднимается на ноги. — Не сиди тут долго. В девять жду тебя у СПбГУ. Не опаздывай, — бросает он и уходит, оставляя Арсения наедине с собственными неразрешёнными мыслями.