Пропасть между нами
24 марта 2020 г., 00:18
Свой план нажраться Антон, мягко говоря, перевыполняет. Арсений пропускает тот момент, когда из человека прямоходящего Шастун превращается в нечто, не способное и пары слов связать. В первое время довольно агрессивное нечто, уверенное в том, что ему нужно ещё, а после просто пьяно клюющее носом за столом. Теперь становится ясно: их начальнику хватит, иначе он рискует уснуть мордой в салате.
— Нужно отвезти его домой, — резонно замечает Ваня в глупой надежде растолкать Антона.
На самом деле Шастун в последнее время, и правда, злоупотребляет алкоголем, но знают об этом разве что сам Ваня и Дима, периодически заявляющийся к нему домой, чтобы пополнить запасы провизии, на что Антон, откровенно говоря, попросту забил. Обычно, даже несмотря на все свои беды, Антон в компании предпочитает не напиваться, а сегодня, судя по всему, просто потерял контроль.
— Давай я. Возьму такси, — добровольно вызывается Арсений.
Он, по правде, не понимает, начерта ему это сдалось, Антон ведь не маленький мальчик, да и Ваня его тут ни за что не бросит, так что, по-хорошему, он волен лететь домой как птица, а не нагружать себя двухметровым бухим Шастуном, который, скорей всего, и спасибо за помощь бы не сказал.
— Уверен? — спрашивает Ваня.
Ему, в общем-то, нетяжело довезти Антона, разве что по ступенькам наверх затащить этого дылду — та ещё задачка, но Арсений прямо-таки пышет энтузиазмом, и для отказа у Вани нет никаких объективных причин.
— Более чем, — просияв белозубой улыбкой, отвечает Попов. — Скинь адрес, а я такси пока возьму.
Ваня согласно кивает и присаживается рядом с бухим Антоном, пока Арсений вызывает машину.
— Не знаю чем, но новичка нашего ты явно заинтересовал, — усмехается он, на что Антон только что-то пьяно мычит и отмахивается от Вани как от назойливой мухи. — Кто знает? Может, из этого что-то выйдет, и ты сможешь наконец-то отпустить Серёжу?
Ване хотелось бы верить, что однажды у Антона получится — у них у всех ведь почти что получилось, и вдобавок вышло даже убедить себя в том, что всё это не смахивает на своего рода предательство. Но, с другой стороны, они искали так усердно, как не искали никого, и если совсем уж честно, Ваня не верит, что однажды они смогут его найти, даже если речь идёт всего лишь о теле. Линчеватель, очевидно, этого не хочет. Отсутствие тела позволяет ему манипулировать Антоном — и как жаль, что это понимают все, кроме самого Шастуна.
В машину шпалу эту засовывают общими усилиями, выслушав кучу мата и недовольного сопения, тем не менее энтузиазм Попова не утихает ни на грамм, он всё так же сияет своей голливудской улыбкой и бережно устараивает Антона поудобней на заднем сидении машины.
— Классный был вечер, спасибо, — говорит Арсений, прежде чем запрыгнуть на переднее.
— Лучше Марину завтра поблагодари, меня не за что, — усмехается Ваня. — Напиши, как доставишь домой, чтобы я не переживал.
— Не волнуйся, доставлю в целости и сохранности, — фыркает Попов и наконец-то садится в машину, которая почти сразу же двигается с места.
Всю дорогу до дома Антон спит, как дитя малое, откинув голову на сидение и немного приоткрыв свои пухлые губы. Антон во сне совсем другой: нет извечной складки меж бровей и угрюмо опущенных уголков губ, и он сейчас словно моложе становится на десяток лет. Только в этот момент Арсений в полной мере понимает, что сам Антон ещё очень и очень молод для всего того дерьма, что успело с ним произойти. Он заслужил куда лучшей судьбы для себя.
По прибытии Арсений рассчитывается с водителем и с трудом вытаскивает Антона из машины. С виду Шастун худющий, как палка на ножках, но на деле жилистый и довольно тяжёлый. Сам Арсений, конечно, тоже не маленький, но высоченному Шастуну не ровня. Длинные ноги путаются меж собой, а Арсений никак не может занять хотя бы более-менее выгодного положения, ещё и Антон не помогает от слова совсем, наваливается на него, как куль, и сопит вовсю.
Арсений не знает как, но, наверное, с божественной силой он всё-таки затаскивает Шастуна на четвёртый этаж. Кажется, ему не повредит наведаться в спортзал, потому что язык буквально висит на плечах.
Он прислоняет Антона к стене, пытаясь удерживать его в вертикальном положении, и зовёт его, пытаясь докричаться до пьяного сознания.
— Антон, где ключи? — спрашивает он, руками ощупывая дутую куртку в поисках искомого. — Где ключ, мать твою?
Ответа ноль. Возможно, будь Антон хоть чуть-чуть трезвей, точно надавал бы Арсению по щам, но сейчас он, как говорится, тут царь и бог, а потому без зазрений совести лезет Антону в джинсы — не в том самом смысле конечно, а только в карманы, и всё во имя поиска ключей.
Задница у Шастуна совсем тощая, и сексуальности в этом ноль, но Арсению отчего-то нравится, и он, забив на позывы совести, задерживает руку в заднем кармане немного дольше положенного, прежде чем выудить оттуда ключ. Полапать начальника — чем не приятный бонус за собственные подвиги?
В коридоре Арсений едва не валится наземь, перецепившись о длинные ноги Антона, благо Попов успевает удержать равновесие, иначе оба точно заработали бы себе парочку синяков. В темноте видно плохо, Арсений пару раз перецепляется через какой-то хлам, прежде чем наконец-то дойти до спальни и сгрузить свою ношу на постель. Антон падает поперёк кровати морской звездой и снова невнятно ворчит, хмуря светлые брови.
Арсений, словно примерная жёнушка, стягивает с него кроссовки и куртку, не без удовольствия снимает джинсы, открывая себе вид на длинные ноги, и помогает выпутаться из широкой пайты. Затем даже одеялом накрывает, на что Шастун довольно причмокивает своими сладкими губами и сворачивается калачиком на широкой кровати.
Кровать, и правда огромная, видно, что брали на двоих. Арсений невольно представляет, как раньше на этой самой кровати спал уже небезызвестный Серёжа, как обнимал Антона и как тот улыбался в ответ своей особенной улыбкой. От этих мыслей сердце неприятно сводит болезненной судорогой. Антон на этой огромной кровати смотрится совсем одиноким.
Арсений честно собирается принести ему стакан воды и свалить, но любопытство берёт верх, когда в зале он замирает у полки с фотографиями.
Арсению, по хорошему, нужно немедленно убраться отсюда, его никто не приглашал и уж точно не давал добро лазить в чужих вещах, но пересилить себя уже выше его сил, он включает ночник и берёт в руки одну из рамок с фотографией. На ней Антон в объятиях красивого подкачанного парня. Понять, кто этот парень, труда не составляет.
Серёжа этот в самом деле красивый. Чёрные волосы, модная причёска, улыбка, как у кинозвезды, и глубокие тёмные глаза с лучиками морщинок в уголках. На следующей фотке за их спинами виднеется море, красивый закат, чайки, и Антон улыбается так счастливо, тепло и по-настоящему, что даже щемит в груди. Неужели он, правда, раньше был таким, освещал своей улыбкой, кажется, всё вокруг? Арсению жаль, что он такой улыбки пока что не заслужил. Не нужно быть тонким психологом, чтобы понять: люди на фотографии влюблены друг в друга. Это видно по открытым позам, эмоциям и улыбкам. Арсений уверен, что Серёжа этот — хороший человек, но отчего-то будто в момент проникается к нему какой-то нехорошей завистью. Его никто и никогда не любил так, тем более кто-то такой особенный, как Антон.
Он ставит фото на место и только сейчас замечает, на что похожа квартира Антона: в шкафу Серёжины вещи лежат ровными стопочками, видимо, ровно так же, как в день, когда он пропал, в коридоре висит его куртка, на полках стоит его обувь и чуть ближе к двери яркие кеды, судя по всему, тоже его. На столе чашка, забавная такая, с его именем и погонами по ободку. Антон ничего не трогал, будто законсервировал тот день, когда Серёжа был тут в последний раз. Арсению кажется, что он буквально чувствует эту чужую всепоглощающую тоску и боль. Так жить нельзя — Арсений в этом уверен.
Помимо прочего, в квартире он обнаруживает настоящий бардак. Пустые бутылки, переполненные окурками пепельницы, грязная посуда. Антон явно не планирует тут убирать.
Арсений всё ещё должен уйти, правда, должен, он не имеет права видеть всё это, но пронизывающее до костей одиночество Антона двигает им без его воли. Арсений собирает мусор, раскладывает вещи по местам, приоткрывает окно, чтобы выветрить застоявшийся дым, и моет посуду. Он долго смотрит на злосчастную чашку с прилипшим почерневшим остаткам кофе внутри, но все же решается и моет её тоже, уже чистой отправляя в шкаф. Квартира как-то незаметно преображается в нормальный, довольно-таки уютный дом. Арсений видит, что всё здесь сделано с любовью. Что люди обживали тут всё под себя и вили своё гнёздышко в надежде прожить тут вместе долгие счастливые годы. Антон превратил это место в пещеру, предпочитая переносить своё внутреннее состояние на всё окружающее внешнее, поэтому Арсений преображением жилища гордится. Так намного лучше.
Он набирает стакан воды и достаёт из своей сумки аспирин, прежде чем вернуться обратно к Антону в комнату. Он собирается просто оставить всё это и уйти — и так натворил уже больше, чем следовало, но когда он разворачивается к двери, то слышит, как болезненно стонет Антон, видит испарину на его лбу и то, как он мечется по кровати, словно ищет помощи.
— Антон, — тихо проговаривает Арсений, осторожно усаживаясь на самый край кровати. — Тише, всё хорошо.
Он не знает, кого успокаивает: себя или его, но видеть Антона таким уязвимым и открытым ново и странно. Арсений хмурится, кусает губы, и от следующей фразы его сердце буквально забивают в тиски, сжимая до основания.
— Серёжа… — стонет Антон, зовёт его раз за разом, словно он — единственное, что может его спасти.
Арсений действует скорее на инстинктах, когда крепко сжимает большую ладонь в своих руках и мягко проговаривает раз за разом:
— Тише, я тут, я с тобой.
Тем не менее это помогает, Антон наконец-то успокаивается, складка меж бровей разглаживается, и лицо снова становится по-детски умиротворённым. А Арсений буквально слышит, как шарашит собственный пульс, иногда сбиваясь с ритма. Ему больно, но хорошо вот так держать Антона за руку, спасать его от кошмаров. Помогать ему. Какого черта с ним вообще происходит?
Он испуганно подскакивает на ноги и буквально вылетает из чужой квартиры, понимая, что, кажется, заигрался в благодетеля. Пока он не знал Антона с этой стороны, ему было намного легче. Но сейчас, когда он увидел его такого уязвлённо открытого, когда буквально заглянул к нему в душу, понял его страхи, прочувствовал одиночество, всё внутри него сделало огромный кульбит, и в какую всё это сторону клонит, Арсений прекрасно понимает, не маленький давно. Он так хотел спасти Антона, что не заметил, как помощь понадобилась ему.
Пятью годами ранее
Антон словно в замедленной съёмке наблюдает, как в очередной раз злосчастная полка рушится прямо на глазах. Он едва ли не рычит от безысходности, хотя на деле получается лишь раздосадованный стон, ибо потратил он на её сборы добрых сорок минут. Долбаные китайцы, неужели нельзя писать инструкцию на русском языке? — Нужно было всё же оплатить сборку, — усмехается Серёжа, устало привалившись к стене и лениво потягивая пиво. Он со своими кухонными полочками справился уже около часа назад и теперь, пытаясь хоть как-то охладиться, приговаривает уже вторую бутылку. На улице сегодня охренительно жарко, кондёра у них пока что ещё нет, а воздух из открытых настежь окон скорее нагоняет ещё больше жара. Антон чувствует, как пот стекает по вискам и спине, и клянёт на чём свет стоит эту грёбаную мебель. — Ещё чего! Можно подумать, я не смогу собрать сраные полки самостоятельно, — упрямо заявляет он, снова принимаясь собирать многострадальные детали с пола. Серёжа с улыбкой на губах качает головой и, отставив пиво в сторону, подходит ближе. — Давай помогу. Антон, по природе своей осёл упрямый, выставляет руку вперёд, не давая Лазареву вмешаться в его рабочий процесс. — Ну уж нет, я сделаю это сам. Это уже дело принципа. На самом деле Антон просто хочет быть полезным. Ему неловко признавать, что он, воспитанный с золотой ложкой в заднице, не умеет даже банальных вещей, когда как Серёжа хорош во всём, будто, и правда, спустился откуда-то с небес. Антон почти уверен, что не достоин его, но он честно старается быть лучше, даже если дело касается несчастной китайской полки. — Пытаешься что-то доказать предмету мебели? Антон обиженно сопит и внимательно разглядывает инструкцию уже, кажется, в сотый раз. — Пытаюсь не быть бесполезным, — на эмоциях выдаёт он. Серёжа словно в один момент меняется в лице. Он хмурится и недовольно поджимает губы, всем своим видом выказывая своё отношение к подобным умозаключениям Антона. — Вот только не спорь. Мои родители не обучили меня ровным счётом ничему. Хотя разве у них было на меня время? Антон понимает, что отец тяжело работал, чтобы он ни в чём не нуждался, да и, в конце концов, он по себе знает, что работа в органах оставляет не слишком много времени на что-то личное — благо они с Серёжей одного поля ягоды и могут не расставаться даже на работе. Тем не менее, несмотря на все убеждения его разумной части, где-то глубоко в душе ему на самом деле обидно, что отец не научил его даже таким мелочам. Серёжа тяжело вздыхает и, преодолевая не слишком ярое сопротивление, обнимает Антона, крепко прижимая к себе. — Никогда не смей говорить так. Есть много вещей, которые не получаются у меня, так же, как есть вещи, в которых ты не так ловок, как тебе хотелось бы. Но фишка в том, что для меня ты никогда не будешь бесполезным. Всё, что у тебя или у меня не выходит, мы можем разделить друг с другом. Антон чувствует, как тяжёлый камень, навалившийся на сердце с самого утра, с грохотом падает на землю, словно полка, которую он всё ещё не может собрать. — И почему ты такой хороший? Что только во мне нашёл? Серёжа смеётся — красиво так, как умеет только он один. — У нас минутка самобичевания? — Просто мне кажется, я редко говорю тебе, как сильно тебя люблю, — отвечает Антон. Да, он не мастак красивых фраз и признаний, совсем не ровня в этом искреннему и открытому Серёже, но на деле его чувства так велики, что, наверное, никаких слов не хватит, чтобы их точно описать. — Достаточно того, что я это чувствую. Антон не хочет больше раскидываться кучей ненужных фраз, он просто поддаётся ближе и целует, нежно, но со всей силой своих чувств, сразу же проникая языком в чужой рот, чтобы обозначить свои права. Серёжа отдаёт себя самозабвенно с самоотверженной отдачей, шарит руками по стройному телу и отрывается, только когда воздуха катастрофически становится не хватать. — Соберём уже эту несчастную полку? — шепчет он в самые губы Антона. — Давай начнём с кровати, — хищно усмехается Антон. — Но она собрана, — с не менее хитрой улыбкой отвечает Серёжа. — Именно. Антон хотел поднять Серёжу на руки и кинуть на кровать, как это бывает во всех голливудских фильмах, вот только у него вряд ли хватит на это сил. Серёжа прав: есть много вещей, которые не получаются у него так, как хотелось бы ему на самом деле, но есть вещи, в которых он по-настоящему хорош. Антон знает, что никто не сможет целовать Серёжу так, как это делает он, никто не сможет прикасаться к нему с таким трепетом и нежностью, никто не сможет готовить ему кофе по утрам с такой самоотдачей и желанием сделать его день лучше. Никто не будет так хорош в том, чтобы любить Серёжу так, как любит его Антон.***
Утро встречает Антона ожидаемым похмельем: у него создаётся стойкое чувство, что кто-то в его голове старательно отбивает в горн. Воспоминания обрывочные, тем не менее, он в кровати, раздет, заботливо укрыт, и на тумбочке Антон сразу замечает воду и таблетки от головной боли. Только после того как Шастун опустошает половину стакана, он вспоминает голубые глаза, крепкие мужские руки и такой знакомый голос. Арсений. Не бросил, довёз домой, можно сказать, дотащил, ещё и спать уложил, за что Антон ему на самом деле очень благодарен, а за таблетки так вдвойне. Ему неловко, что нажрался до отключки и что Попову пришлось его на себе волочь — но с другой стороны, с кем такого не случалось, да и к тому же, он Арсения ни о чём не просил. Антон честно даёт себе обещание при встрече обязательно поблагодарить графа, и этими благородными порывами он движется ровно до того момента, когда встаёт с кровати и когда резкие перемены в интерьере бросаются в глаза. В квартире чисто и свежо, прохладный воздух врывается в дом через приоткрытое окно, за ночь полностью избавив комнату от затхлого запаха табака. Никаких окурков и пустых бутылок из-под пива, никакой грязной посуды и разбросанных вещей, будто Серёжа вдруг вернулся домой и за ночь вернул этому безжизненному месту ощущение дома. Беда только в том, что все Серёжины вещи теперь убраны в шкаф, и чашка, что стояла тут с того самого дня, вымыта и отправлена на кухонную полку, словно не было тут Серёжи никогда, словно он тут вообще ни одной минуты не жил. Антона накрывает таким отчаяньем, что он одним махом готов тут всё разгромить ко всем чертям. Все эти вещи ждали Серёжу на своих местах, оставаясь для Антона немым напоминанием, что Серёжа вернётся, что обязательно скоро придёт. Арсений не имел права трогать его вещи, не имел права прикасаться к ним и лишать Антона этих дорогих его сердцу воспоминаний. Он чувствует, как боль и злость вскипают внутри него раскалённой лавой, и вся былая благодарность к голубоглазому мерзавцу очень быстро сходит на нет. Антон не даёт паре предательских слезинок сорваться с глаз — хватит с него женских истерик. Он быстро одевается, приводит себя в относительный порядок и отправляется в участок, даже не выпив чашку кофе. Арсений ожидаемо оказывается уже там. — Выйдем? — недобро прищурившись, бросает Антон, как только входит в кабинет. Арсений на самом деле ожидает чего угодно, но уж точно не такого взгляда, полного неприкрытой ненависти и клокочущей злости. Он кивает головой и едва успевает выйти за дверь, как Антон силой запихивает его в ближайшую комнату допроса, плотно закрывая за собой дверь. В глазах у него огонь, который пышет синем пламенем и словно обжигает до самых костей. Антон, словно хищник, буквально вколачивает Арсения в ближайшую стену и угрожающе нависает сверху всем своим немалым ростом. Обычно безразличное, намертво замёрзшее в хмурой гримасе лицо преображается во что-то непонятное — Антона распирают эмоции, и, с одной стороны, это, наверное, даже хорошо, если бы в зелёных глазах так явно не читалось дикое желание прямо на месте прибить Арсения. — Никогда, слышишь меня, никогда не смей трогать его вещи! Кто вообще позволил тебе ковыряться в моём доме и наводить там свои ёбаные порядки?! Арсений сглатывает вязкую слюну и испуганно шарит глазами по чужому лицу. — Я всего лишь немного убрал. В доме был срач — так нельзя жить, Антон, — пытаясь достучаться до голоса разума, отвечает Попов. Впрочем, Антона такой ответ ожидаемо не устраивает. — Да кто ты вообще такой, чтобы решать, как мне можно жить, а как нельзя? — Я твой друг. По крайней мере, пытаюсь им быть. Антон опасно щурится и склоняется ещё ниже — так, что Арсений почти что ощущает его горячее дыхание на своём лице. — Ты мне не друг и даже не приятель. Это моя жизнь, и что с ней делать, выбираю только я. Слова неприятно режут прямо по сердцу, острыми осколками впиваясь куда-то под рёбра, и Арсений в один миг будто смелеет, выдавая всё то, что так долго копилось у него внутри. — И что же ты выбираешь? Саморазрушение? Вместо того чтобы смело смотреть в будущее и строить новую жизнь, ты продолжаешь цепляться за прошлое, которого уже нет. Нельзя жить с призраком за спиной, нельзя заживо похоронить себя рядом с ним, как ты этого не понимаешь? Арсений даже на месте подпрыгивает, когда рядом с его лицом в стену припечатывается чужой кулак. Антон дышит тяжело, словно загнанный в ловушку зверь, и в глазах у него столько боли, что, кажется, можно ощутить её на себе. Арсений вовсе не хотел до такого доводить, но он, правда, хочет, чтобы Антон наконец-то снова стал живым. — Ты ничего не знаешь. Никогда больше не трогай его вещи и говорить о нём не смей — ты не имеешь на это никаких прав. И вообще, впредь держись от меня подальше! Это последнее, что говорит Шастун, прежде чем уйти, громко хлопнув дверью. Арсений понимает, что, возможно, поступил необдуманно, — в конце концов, Антон прав, он не должен был хозяйничать в чужой квартире и уж тем более не должен был говорить все эти вещи, потому что Антон ещё не отпустил, потому что он всё ещё, как минимум, не готов. Он понимает, что своей выходкой отдалился от Антона в лучшем случае на двести шагов назад — он едва-едва подобрался хоть чуточку ближе, и вот опять всё по новой. Держаться подальше было бы правильней, в конце концов, Арсений и сам не понимает, на кой-чёрт ему сдался кто-то настолько сломленный, не способный двигаться вперёд — какого чёрта он к нему вообще в друзья набивается, если самому Антону оно нахрен не сдалось? Тем не менее, врать себе Арсений никогда не умел. К Антону тянет какой-то непонятной, необъяснимой силой. Антона хочется разгадать, как сложный ребус, найти правильный ключ и проникнуть в самую душу, помочь ему выбраться из ямы и вытащить наружу настоящего Шастуна — того улыбчивого, позитивного парня, которого он видел на фото. Только вот в одном Арсений уверен наверняка: Серёжа постоянно будет невидимой тенью стоять между ними, и как с этим бороться, Арсений абсолютно точно не знает, ведь его тут даже нет, чтобы соревноваться с ним за внимание Антона воочию. Боже, неужели Арсений действительно должен тягаться с тем, кого, скорее всего, уже давно даже в живых нет? Это кажется безумием: Серёжа наверняка на самом деле был хорошим человеком, вот только сказать Антону «Живи» он больше не может, а Арсения Шастун слушать не станет никогда. Впрочем, Арсений сложности любит, и отступать совершенно не в его правилах. Да, он сглупил, возможно, даже больше положенного, но это вовсе не значит, что ничего нельзя исправить.***
Когда Антон возвращается в кабинет, все бросают на него настороженные взгляды, тем не менее, спрашивать ни о чём не решаются, резонно опасаясь навлечь на себя гнев начальника, который явно сегодня не в духе. Арсений возвращается только спустя десять минут, немного взъерошенный, но, слава Богу, целый и невредимый. — У нас любопытная информация по Самойловой всплыла, — говорит Нурлан, когда все более-менее погружаются в работу. — Слушаю, — коротко бросает Антон. Он всё ещё в полной мере не пришёл себя, а слова Арсения то и дело на повторе звучат в его голове. — Мы поговорили со всеми её подругами и выяснили, что она около месяца назад рассказала им о загадочном парне, в которого она вроде как влюбилась прямо с первого взгляда. Впрочем, имени его она не называла, зато окрестила его блондинчиком. Если мы имеем дело с Линчевателем, то, выходит, теперь мы знаем о нём хоть что-то, — начинает свой рассказ Нурлан. — Ага, или в общем и целом всё так же ничего — сколько блондинов каждый день ходит по Питеру, — фыркает Ваня. Нурлан бросает на него хмурый взгляд. — Мы не закончили, — прерывает его Лёша. — Фишка в том, что у Самойловой вроде как была лучшая подруга, Наташа Сергеева — родители не знали об их общении, так как Наташа не из семьи богатеев, а отец Самойловой был против таких «ненужных» знакомств. Тем не менее, они с Самойловой дружат ещё со школы. Подружки её богатенькие эту Наташу явно недолюбливали, да и не тусовалась она с ними, но примечательно то, что если кто и знает про этого незнакомца, так это она. Но вот в чём загвоздка — о Наташе этой ничего не слышно с того самого дня, как пропала Самойлова. Это уже становится любопытно. Антон наконец-то включается в работу, стараясь не обращать внимания на явно раскаивающийся взгляд Попова. — Пропала? — А кто его знает, в полицию обращений о пропаже не поступало, — отвечает Нурлан. — Тогда найдите мне её адрес и родственников, завтра наведаюсь к ним, — распоряжается Антон. Судя по всему, Линчеватель оказывается куда хитрее, чем думалось изначально. Выходит, что жертвы с самого начала сами шли к нему в руки, даже не подозревая об этом ничего. С другой стороны, всё это выглядит крайне рискованно для него: что, если бы Самойлова или кто-то другой, проговорился о нём — или он как-то умудряется повлиять на своих жертв, дабы не выдать себя так глупо? — Что по больницам? — спрашивает Антон. Работа — его дело чести — продолжается. Рабочий день проходит в основном за бумагами: Антон внимательно изучает отчёт Егора и всех остальных ребят, в очередной раз не получая никаких зацепок в отношении врачей. По крайней мере, теперь у них есть подруга Самойловой, которая, возможно, хоть немного сможет подвести их к описанию Линчевателя. Антон почти уверен, что Самойлова не могла не поделиться своей влюблённостью хоть с кем-то — девушки болтливы по своей природе, и она не могла быть исключением. Домой Антон возвращается всё ещё в дерьмовом настроении. Ему хочется выпить, но вчерашняя гулянка всё ещё напоминает о себе хреновым самочувствием, поэтому такие подвиги он предпочитает оставить на потом. Антон не ждёт гостей — их на самом деле не было тут довольно давно, поэтому очень удивляется, когда около десяти вечера раздаётся стук в дверь. Он на всякий случай не забывает взять табельное оружие, прежде чем подойти к двери — в конце концов, в его деле никогда нельзя быть уверенным в своей безопасности. Он ожидает чего угодно, даже того, что Линчеватель решил лично расправиться с ним, но уж точно он не готов услышать голос Арсения по ту сторону двери. — Я знаю, что ты не спишь. Я пришёл мириться. Антон убирает пистолет и раздражённо вздыхает. — Проваливай нахрен, Попов. — Прошу тебя, я просто хочу поговорить. Я был неправ, признаю, но если ты мне не откроешь, я буду сидеть тут всю ночь и петь песни — громко. Блять, и за что только этот псих свалился на его голову! Антон бы и рад уйти, забить хрен на этого ебанутого, но правда в том, что тот на самом деле просидит тут до утра — в этом Антон не сомневается, как и в том, что распевать песни он не забудет точно. Именно поэтому он всё же открывает дверь. У Арсения в руках небольшой торт и улыбка во все тридцать два на лице. Он немного лохматый, и мешки под глазами выделяются сегодня как-то особенно сильно. Он смело шагает внутрь и в пару движений вылезает из своих кроссовок, чтобы без разрешения прошагать на кухню. — Я знаю, ты злишься и не хочешь со мной говорить — и это нормально, я часто делаю вещи, о которых потом жалею, и ты не первый, кого я вот так зацепил, не подумав, но пойми: я на самом деле не хотел ничего плохого — всего лишь помочь. Антон молча проходит вслед за ним на кухню и, немного подумав, всё же ставит чайник на огонь. Какие-то зачатки гостеприимства, несмотря ни на что, в нём всё ещё остаются. — С чего ты взял, что мне нужна помощь? Вообще-то Антон лукавит: помощь ему нужна, он знает это, но признать не может — это выше его сил. Слишком упрям для того, чтобы кого-то о чём-то попросить, даже если предлагают сами. — Это немудрено. Я не хочу давить и навязывать то, что тебе не нужно, но поверь, нам всем нужен кто-то, кто выслушает. — Предлагаешь себя на эту роль? — фыркает Антон. — Я не самый плохой собеседник, — улыбается в ответ Арсений. Он открывает коробку и тянется к тумбе с ножами, но вовремя осекает себя. — Можно? Антон качает головой. Он серьёзно спрашивает, после того как сам лично устроил тут перестановку? Это вообще нормально, что посторонний человек знает, где и что тут лежит? — Чего уж там, — бросает он, прежде чем рассыпать по чашкам кофе. Чай Арсению не предлагает: сам Антон его не пьёт, а гостей, как показала практика, он больше не ждёт. — Любишь сладкое? — спрашивает Арсений, нарезая злосчастный торт. Антон на секунду задумывается: даже такой простой вопрос теперь вызывает у него трудности. Раньше он любил сладкое: пирожные с кремом, и чтобы крема побольше, шоколадные конфеты или просто леденцы — сейчас же он не уверен больше ни в чём. — Не знаю, — честно признаётся он. — Всем нравится сладкое, уверен, тебе тоже зайдёт, — добродушно отвечает Арсений и снова, как у себя дома, тянется к полке за тарелками, чтобы положить на них по кусочку торта. Торт с виду, и правда, вкусный, йогуртовый, с красивыми золотистыми коржами, как Антон раньше любил. — Пришёл поговорить о тортиках? Арсений тяжело вздыхает и неловко заламывает пальцы, прежде чем начать говорить. — Ты прав, я не должен был хозяйничать тут и уж тем более трогать вещи Сергея. — Хорошо, что ты это понимаешь, — отвечает Антон. — Но я вижу, что тебе тяжело. Почему ты держишь всё это в себе? Может быть, тебе станет легче, если ты сможешь с кем-то об этом поговорить? — Слушай, Сеня, мне, конечно, приятно, что тебе не насрать и всё такое, но чего ты от меня хочешь? Думаешь, припёрся сюда с тортиком и виноватыми глазами, и я начну тебе душу изливать? Арсений этого, конечно же, не ждёт — было бы слишком самонадеянно поверить во что-то подобное. В конце концов, это Антон, и подобрать к нему нужный ключик почти что невозможно. — Нет, просто… — Арсений запинается на секунду. — Знаешь, когда я только начал работать в полиции — это было довольно давно — мне попалось одно дело любопытное: девчонка лет восемнадцати написала заявление, что её избивает парень. Она была из неблагополучной семьи и съехалась с ним ещё в шестнадцать лет. Все говорили не лезть в это дело, мол, сходи проведи беседу и забудь о них, что вроде такие, как она, постоянно строчат заявления, а после забирают, утверждая, что ошиблись и парень ни в чём не виноват. Они на самом деле были правы: через пару дней она прибежала и слёзно просила прощения, что вроде как она погорячилась и никто её не бил. Вот только я-то прекрасно видел ссадины и синяки. Я пошёл к ним и пригрозил мерзавцу сроком, а на следующий день она прибежала к моему начальству с претензией. Мне сделали выговор, а девчонку эту через неделю нашли мёртвой — парень этот силы не рассчитал и приложил её хорошенько головой. Антон, невольно заслушавшийся историей, понимает, что в полиции таких дел пруд пруди. Ему самому в начале карьеры не приходилось сталкиваться с бытовухой лишь по той причине, что отец изначально обеспечил его хорошей должностью. Арсению же пришлось, кажется, пройти через все прелести этой дрянной работы. — И к чему ты мне эту историю сейчас поведал? Арсений поднимает на него взгляд своих невозможно голубых глаз. — Просто в тот момент я понял одну вещь: не всегда мы можем повлиять на ход событий, даже если мы очень сильно этого хотим. Иногда просто происходит то, что должно произойти. Арсений, судя по всему, ещё и философ хренов. — То есть ты считаешь, что нужно просто смириться и плыть по течению, как кусок говна? — спрашивает Антон. Его такая позиция совсем не устраивает. Он привык барахтаться до последнего, как та самая жаба, что взбила сливки в масло. — Нет, я говорил скорее о принятии того, что уже произошло. — Я понял, на что ты намекаешь, — довольно резко бросает в ответ Антон, — но я не собираюсь молча играть в принятие, пока лично не увижу его живым или… Договорить у Антона не получается. — Я понимаю, — участливо говорит Арсений. — Нихрена ты не понимаешь! Что ты знаешь вообще об этом? Представь, что от тебя оторвали половину — твою лучшую половину, заметь! — а после заставили с этим жить и влачить своё никчёмное существование дальше. Как тебе смириться с таким, а, господин философ? Да, возможно, Антон на взводе и зол, но, по крайней мере, больше нет этой пустой маски безразличия на его лице. Этот Антон настоящий — и он нравится Арсению куда больше, потому что не держит свою боль только при себе. — Он был моим всем, моим грёбаным миром. Ты представить себе не можешь, через что мы прошли, чтобы получить всё это! А потом какой-то ублюдок просто забрал его у меня! Это не жизнь, Арсений. Поэтому не нужно от меня ждать того, чего я просто физически не могу! Антон убегает в другую комнату, прежде чем Арсений успевает увидеть слёзы в уголках его глаз. Неужели именно этого он и хотел? Антон уходит на балкон, где выкуривает, кажется, полпачки сигарет — он не помнит, когда последний раз его так бросало на эмоциональных русских горках. Он так давно не говорил ни с кем о Серёже, о том, что чувствует в этом сраном мире без него, что теперь его просто трясёт, и мысли никак не хотят собираться в кучу. Он проводит наедине с собой, по меньшей мере, полчаса, а потому, когда возвращается, совсем не ожидает застать Арсения на том же месте, где он его и оставил. На столе стоит свежезаваренный кофе, и в тарелках всё так же лежат кусочки торта. Арсений по-доброму, мягко и осторожно улыбается, прежде чем отодвинуть немного стул. — Садись, будем пить кофе, — мягко говорит он, и от этого голоса Антону почти что хочется разреветься вновь. Боже, он так давно был один, что и забыл, как это, когда кому-то действительно не всё равно.
