Find me

      Антон не может оторвать взгляда от вещей, лежащих перед ним в произвольном порядке — он знает историю каждой из них.       Эту белую футболку с забавным принтом они купили пару лет назад, когда просто решили прогуляться по торговому центру: Серёже до того запал в душу этот мультяшный кот, что он просто не смог пройти мимо. Сейчас вещь вся в грязи и крови, отчего у Антона к горлу подкатывает тошнота.       А это джинсы с огромными дырами на коленях — Антону такое не очень нравится, но Серёжа обожал все эти модные штуки вроде оголённых коленок или подворотов, по типу Арсения открывая свои лодыжки. Из светло-голубых эти джинсы стали грязно-синими с бурыми потёками и пятнами.       Вот Серёжины часы, которые Антон подарил ему на годовщину — выложил на это почти весь оклад за пару месяцев, но оно определённо того стоило, ведь он помнит искреннее неподдельное счастье в светло-карих глазах.       И его удостоверение. Они вместе ходили в фотосалон, когда Серёжа делал для него фотографию.       Антон не верит, что видит это всё перед собой. — Если ты не готов сейчас, мы можем позже. Или, может быть, кто-то другой — например, его родители? — прерывая тишину, осторожно спрашивает Егор. — Они с нами не общаются, — не узнавая собственного голоса, отвечает Антон. — Всё в порядке. Это его вещи.       Егор в ответ коротко кивает и явно чувствует себя совершенно не в своей тарелке, на автомате что-то чиркая в отчёте. Антону его даже в этот момент искренне жаль: Егор не подписывался на то, чтобы быть с ним рядом именно сейчас. — Тело сильно изувечено, головы нет, — Егор не смотрит на Антона, но говорить дальше ему приходится себя буквально заставлять.— Стопы, руки — всё сожжено какой-то кислотой, но сохранились некоторые фрагменты татуировок, может быть…       Егор не договаривает, но Антон понимает его и без слов. — Я понял, — коротко бросает он и подходит ближе к телу, пока что плотно закрытому простынёй.       Если бы у Егора был выбор, он бы никогда не позволил Антону на это смотреть. Серёжа был ему другом, и, даже учитывая многолетнюю практику, Егор едва ли мог сохранить хотя бы крохи самообладания, поэтому он даже представить себе не может, через что сейчас проходит Антон. — Давай уже, — довольно резко бросает Шастун, потому что ожидание убивает больше всего.       По крайней мере, он так думает, пока Егор не открывает тело — точнее, то, что чудом сохранилось.       Антону бьёт в нос резкий запах, и осознание того, что это — его любимый человек, всё, что от него осталось, заставляет его колени подкоситься. Он с трудом удерживается на ногах. Шастун смотрит на эти окровавленные, изувеченные ошмётки тела, которые когда-то были его солнечным, позитивным Серёжей, будто самолично пытая себя самым изощрённым способом, и совершенно не слышит, что ему говорит Егор.       У Антона в голове пустота, а в сердце — огромная чёрная дыра, засасывающая сингулярностью в себя всё хорошее и светлое, что ещё теплилось в нём призрачной надеждой. Боже, неужели всё закончится именно так?..       Антону не нужно много времени — достаточно одной татуировки, о существовании которой знал только он один — собственные инициалы чуть ниже тазобедренной косточки, и весь мир Антона рушится, разбивается на до и после окончательно.       Егору не нужно ничего говорить — он по глазам Антона видит всё без прикрас, а потому продолжать эту пытку не хочет, просто закрывая тело, пряча это от остекленевших зелёных глаз.       Антон не бьётся в истерике, не рвёт волосы на голове и даже не плачет. В один момент он понимает, что просто умер, — в этот раз по-настоящему, без драматизма и высоких фраз. Просто так бывает, что ты есть, но на самом деле тебя уже нет — только оболочка, тело, которое почему-то продолжает существовать. — Антон, — зовёт его Егор, — ты как?       Глупый вопрос, конечно, но реакция Шастуна Егора, по меньшей мере, пугает. Лицо его — каменная маска, не выражающая ничего. — Всё нормально, — словно на автомате отвечает Антон. — Это Серёжино тату, я его узнал. Жду отчёт.       И так же, словно робот, уходит. Егор не знает, стоит ли идти за ним следом, да и что вообще люди говорят в подобных ситуациях — одно ему ясно как божий день: Антона сейчас нельзя оставлять одного. — Как же так, Серёга, — тяжело вздыхает он, оседая в своём кресле, — как же так?..       Арсений не ожидает увидеть Антона так скоро — он на самом деле вообще не ожидает увидеть его сегодня, а потому буквально вскакивает на ноги, когда тот возвращается в кабинет.       Все голоса в один миг стихают, и взгляды всех присутствующих упираются в Шастуна. Никто ничего не спрашивает — да и что тут спросишь, на самом деле, и Антон, конечно же, тоже молчит.       Впрочем, Арсению много не нужно — он уже научился читать его по лицу, и то, что он видит там сейчас, заставляет собственное сердце сжиматься в груди от сильнейшей боли. Этого не может быть, так просто не должно было произойти!       Арсений головой понимает, что все они, возможно, просто откладывали неизбежное и что рано или поздно этот день всё равно бы настал, но теперь, когда это действительно случилось, он совершенно не знает, что делать, чтобы Антон окончательно не закрылся в себе. Да, он может многое, но, несмотря на это, он далеко не волшебник, и починить разбитое сердце, наверное, совсем не в его силах. — Мне нужно, чтобы вы прочесали всю информацию о Сергеевой. Копайте землю, делайте, что хотите, но мне нужно знать всех, с кем она имела даже незначительный контакт, — ледяным голосом бросает Антон и утыкается в бумаги по делу, не поднимая ни на кого взгляд.       Никто ничего не говорит — Арсений тоже, но реакция Антона пугает его не на шутку. Было бы куда проще, если бы он не держал все эмоции в себе — Арсений не знает, что всё это только потому, что Антон держится из последних сил, чтобы не сойти с ума.       Так проходит целый день. Антон не идёт домой, даже покурить не отходит, просто сидит за рабочим столом, периодически обзванивая всякие кружки китайского и прочую дребедень. Арсений не видит его слёз, и лицо Антона — непроницаемая каменная стена, а потому, когда всё это заканчивается, он, словно самый настоящий маньяк, тащится за ним.       Антон не знает, зачем идёт домой, не знает, зачем вообще дышит или просто передвигает ногами — он смотрит, но больше не видит ничего. Всё, что имело до этого смысл, рассыпалось, как пыль. Антон бы и рад сигануть с ближайшего моста, но не сейчас. Он должен отмстить, и когда ублюдок попадётся ему, то может не рассчитывать на правосудие — Антон решит всё сам. Даст ему то, что он заслужил.       Антон не хочет думать о том, что пришлось пережить Серёже перед смертью, — все его мысли занимает только одно: он не успел, был недостаточно сообразителен и не пришёл, когда Серёжа больше всего на свете нуждался в нём и его помощи. Ублюдок издевался над ним, мучил, а Антон был далеко, спал в их грёбаной постели, ел, пил кофе и дышал, когда не имел на всё это ровным счётом никаких прав.       Антон хочет просто лежать с бутылкой в руках, уставившись в потолок, и он совершенно не хочет видеть Арсения, в очередной раз появившегося у него на пороге. — Я не оставлю тебя одного, — упрямо заявляет тот, когда Антон собирается захлопнуть дверь перед самым его носом.       Впрочем, Антону слишком всё равно, чтобы спорить и делать хоть что-то, — он просто оставляет дверь открытой и уходит, чтобы через две минуты Арсений молча уселся рядом. Так и проходит их ночь: они просто молчат, не смыкая глаз. Арсений сидит рядом и задумчиво глядит в окно, пока Антон находится где-то совершенно точно не здесь.       Так проходит почти месяц. Антон работает на износ, копает, ищет, снова и снова загоняя себя в тупик, но не сдаётся, а по ночам они с Арсением просто молчат, с перерывами на беспокойный сон.       Антон не понимает, почему Попов не уходит, зачем тратит своё время и всё ещё пытается отыскать в нём то, что давно умерло, но не прогоняет: с Арсением легче — по крайней мере, он в этом аду не один.       В один из дней Дима вызывает Арсения к себе в кабинет. Он долго молчит, мнётся, неловко переступая с ноги на ногу, прежде чем заговорить. — Мне кажется, что лучше Антона отстранить от этого дела.       Арсений не может поверить своим ушам. Неужели Дима, и правда, только что это сказал? — Нет, Вы не можете так с ним поступить. — Ты не понимаешь. Антон — мой друг, но я не слепой и вижу, что он совершенно не в себе.       Возможно, Антону сейчас приходится нелегко, ведь он почти не говорит, полностью закрылся в себе и никого не пускает ближе, чем уже позволил себе подпустить Арсения, но упрекнуть его не за что — он работает, не жалея себя, и Дима просто не имеет права забирать у него это дело. — Это Вы ничего не понимаете, кажется. Если зовёте себя его другом, то должны знать, что это дело — всё, ради чего он всё ещё просыпается по утрам. Жизнь отняла у него любимого человека, а Вы хотите отнять у него возможность самолично наказать того, кто разрушил его счастье.       Дима стыдливо опускает глаза. Возможно, у Арсения всё же получилось до него достучаться. — Приглядывай за ним.       Арсений кивает в ответ. Ему не нужны указания, чтобы быть рядом, — он прекрасно справляется и без чьих-то советов.       А ночью впервые за всё это время Антон наконец-то начинает говорить. — Когда я его впервые увидел, то совсем ещё пиздюком был. Серёжа был старше меня, это его второе образование. Но тогда я ещё не понимал, что с первого взгляда меня в это гейское болото затянуло, — горько улыбается Антон. — Я долго мучился, не мог понять, что со мной происходит. Почему его глаза такие красивые и почему от его улыбки коротит пиздец как. Мне, правда, понадобилось слишком много времени.       Кто бы только знал, насколько счастлив Арсений наконец-то слышать этого голос. — Но в итоге ведь всё было не зря? — спрашивает Попов — осторожно, чтобы не спугнуть. — Ты знаешь, если в жизни мы можем выбирать тех людей, из-за которых по итогу нам будет адски больно, то я сделал правильный выбор. Я ни о чём не жалею.       На следующее утро они вместе едут на кладбище.       Антон не ходил на похороны Серёжи: смотреть и осознавать, что всё это реально, он тогда не мог. Лучше так, подальше от этого, чтобы всё ещё оставалась хоть какая-то призрачная надежда на то, что, возможно, где-то там он ещё жив.       Антон кладёт на сырую землю пару цветов и долго смотрит на дорогое сердцу имя на могильной табличке, пока по щеке катится слеза, теряясь где-то чуть ниже подбородка.       Что ж, по крайней мере, Серёжа у него был, а это куда лучше, чем не знать его никогда.       По дороге домой Антон неожиданно говорит: — Спасибо тебе, Сень. Правда.       Арсений на секунду отрывается от дороги, чтобы взглянуть на это дорогое сердцу лицо. — За что? — Ты не должен был ничего из того, что делал, не должен был, но ты всё равно был рядом, а это многое для меня значит.       Арсений чувствует, как сердце заполошно бьётся в груди и на губах сама по себе расползается глупая улыбка. — От меня так просто не избавишься, — отвечает он.       Арсений не знает: может быть, это всего лишь блики солнца, но на секунду ему кажется, что на чужих пухлых губах мелькает ответная улыбка.

Двумя годами ранее

      Весной, где-то накануне своего дня рождения, Серёжа серьёзно заболевает ангиной.       Вообще-то иммунитет у Лазарева хороший — на памяти Антона болезнь ни разу не сваливала его в постель, а потому в этот раз Антон пугается не на шутку. Когда температура у Серёжи поднимается почти под сорок, он, несмотря на все протесты больного, всё-таки вызывает врача. Тот, к слову, и обозначает всё простым словом «ангина» и выписывает целую кучу лекарств, которые должны поставить Серёжу на ноги буквально за неделю.       Лазарев брыкается для виду, даже на работу собирается идти, но, когда ночью температура снова поднимается и от боли в горле он не может уснуть, — сдаётся, принимая все тяготы и лишения нудного и противного лечения.       Антон, как курица-наседка, готовит постные супчики, заставляет Серёжу пить горячее молоко и следит, чтобы тот чётко принимал лекарства. Серёжа в ответ только закатывает глаза, явно намекая, что Антон перебарщивает со своей гиперопекой.       Антон присаживается рядом на кровать и суёт Серёже в руки чашку с противным, по его мнению, тёплым молоком. На самом деле, Антон тоже ненавидит его до мурашек по спине. Серёжа морщит свой красивый нос, но больше не спорит, соглашаясь с тем, что горло, и правда, стало болеть немного меньше. — Тебе на работу не пора? — хрипит он, делая маленькие глотки из чашки. — Я взял выходной, — признаётся Антон.       Да, возможно, он перебарщивает, причём конкретно так, это ведь всего лишь ангина, говорит Серёжа, да и он вовсе не умирает, но оставить его одного Антон не может от слова совсем.       Лазарев закатывает в ответ глаза к потолку и качает головой. — Дурачина, — делает вывод он, но всё равно улыбается мягко, с неприкрытой нежностью. — Как чувствуешь себя? Голова не болит? — спрашивает Антон, прикасаясь губами к тёплому лбу, задерживаясь чуть больше положенного.       Серёжа едва ли не мурлычет, как котяра, даже глаза немного прикрывает, отчего длинные ресницы отбрасывают причудливые тени на его лице. — Когда ты так целуешь, то ничего не болит, — хитро стреляя своими глазами с лисьим прищуром, отвечает он.       Антону нравится, как Серёжа может всего парой фраз разжечь в нём настоящий огонь, — ему ведь даже стараться не приходится, достаточно лишь просто быть самим собой.       Антон забирает у него пустую чашку, ставит её на тумбочку у кровати и быстро запечатывает поцелуем чужие, молочные на вкус губы.       Серёжа вяло сопротивляется и крутит головой. — Подожди, ненасытный, заболеешь ведь.       Антон хочет сказать, что его зараза не берёт, он же сильный — впрочем, даже если нет, вряд ли он будет хоть о чём-то жалеть, поэтому только отмахивается и снова втягивает Серёжу в страстный поцелуй.       Губы у Серёжи горячие, как и весь он, мягкие и податливые. Шастун скользит языком в чужой рот, встречая на полпути Серёжин, и едва ли не стонет в поцелуй, когда такие же горячие руки забираются ему под футболку, оглаживая спину. У Антона бегут по телу мурашки, и он не остаётся в долгу, запуская свою руку под одеяло, где на Серёже почти ничего нет, только домашние шорты и бельё. Эту преграду Антон преодолевает за пару секунд, смыкая длинные пальцы на члене, который уже в полной боевой готовности — кажется, только и ждёт Антона.       Серёжа стонет полузадушенно в приоткрытый рот Шастуна, когда тот двигает ладонью вверх и вниз, и подаётся ближе, обнимает жарче, целуя куда попадёт.       Серёжа весь такой горячий в его руках, гибкий, плавится, как патока, хмурит тёмные брови и кусает губы, которые Антон зацеловывает следом, срывая с них всё новые и новые стоны.       Антон спускается к шее, оставляя там несколько укусов-поцелуев, и активнее двигает рукой, отчего Серёжа поджимает пальцы на ногах и до боли цепляется пальцами в чужие плечи, не оцарапав их только потому, что ногтей нет.       У Антона у самого стоит до того, что почти больно, но это сейчас не имеет никакого значения: главное — это Серёжа, что, кажется, готов просто расплавиться в его руках. Там, ниже, он буквально горит огнём и течёт, почти как девчонка, — это заводит до дрожи в коленях, Антон хочет опуститься и взять его в рот, но Серёжа не выдерживает: пару раз толкается в руку и изливается прямо в чужую ладонь, растекаясь по кровати.       Антон улыбается, мягко целует в уголок губ тяжело дышащего Серёжу, пробегается пальцами по его опавшему члену, отчего Лазарева заметно потряхивает, и вытирает руку прямо об угол простыни, расслабленно разваливаясь вдоль любимого тела. Ластится, целует плечи и вдыхает запах сладкого шампуня, смешанного с потом. — Кажется, я отлично пропотел, — восстановив дыхание, наконец-то говорит Серёжа.       Антон тихо смеётся, уткнувшись ему в плечо, и блаженно прикрывает глаза, когда тот запускает пальцы в его волосы, мягко поглаживая по голове. — Если ты будешь лечить меня так дальше, то я согласен ещё немного поболеть. — Мне кажется, врач из меня получится отличный — смотри, ты, по-моему, уже не такой горячий, — отвечает Антон, чувствуя, как тело Серёжи понемногу перестаёт обжигать, как печка. — Ты самый лучший доктор из всех возможных, — говорит Серёжа и громко чмокает Антона в лоб.       Через пару дней, когда Серёжа чувствует себя лучше, с ангиной в кровать сваливается сам Антон.       Лазарев долго смеётся, называет его идиотом, но всё равно готовит супы, заставляет пить тёплое молоко и не забывает пичкать его лекарствами.       У Антона жутко болит горло, ломит всё тело и просто раскалывается голова — честно, он просто ненавидит болеть, но, несмотря на всё это, одно он может сказать точно: он ни о чём не жалеет.

***

      Дело замирает на мёртвой точке. Все следы Сергеевой обрываются около двух месяцев назад, а прочёсывание всякой китайской херни не даёт ровным счётом ничего. Более того, Линчеватель отчего-то молчит. За месяц больше ни одного убийства — и, казалось бы, радоваться нужно, вот только Антон знает, что это неспроста, и всё это вовсе не потому, что ублюдок даёт ему время переварить смерть Серёжи. Скорее, задумал что-то и выжидает, чтобы лишний раз истрепать всем нервы. — Мне кажется, я кое-что нашёл, — говорит Арсений, только-только зайдя в кабинет.       Антон отрывается от бумаг, поднимая взгляд, чтобы столкнуться с этими невозможно синими глазами, которые в последнее время стали для него синонимом спокойствия. — В группе ходят слухи, что Наташа занималась китайским дополнительно. Вроде как слишком хороша она была по сравнению с остальными. — Либо, в отличие от остальных, она просто училась, а не пинала хуи, как это принято у студентов, — возражает Нурлан. — Возможно, и так, но если предположить, что она ходила на дополнительные занятия, то почему никто ничего об этом не знает? Разве это такая тайна? И ещё: где она брала на это деньги, если работала она в колл-центре и ей едва хватало этого на оплату квартиры?       Рассуждает Арсений, как всегда, здраво — Антону нравится это в нём. Он долгое время пытался списать острый ум Попова на простое везение, пока сам себе не признался, что простого везения для этого будет маловато.       Жаль вот только, что это очередной тупик. Сергеева общалась только с Самойловой, и если кто-то мог знать о дополнительных занятиях, то только она. — Значит, кто-то мог помогать ей бесплатно, — говорит Антон.       Арсений в ответ кивает. — Может быть, поговорить с преподавателями, они могут что-то знать? — Я свяжусь с Владом, — обещает Антон, хотя почти что уверен, что Наташа вряд ли стала бы делиться с преподавателем деталями своей частной жизни. — Я бы потерроризировал ещё студентов, мало ли, что ещё вспомнят, — отвечает Арсений. — Как посчитаешь нужным, — соглашается Антон.       Арсений в ответ солнечно улыбается и резво убегает, сверкая своими голыми лодыжками.       В последнее время их с Арсением отношения переходят из стадии недодружбы в настоящую привязанность, потому что Антон, правда, ценит то, что Арсений был с ним всё это время и поддерживал, как никто другой.       Арсений не требует ничего взамен: ему достаточно быть для Антона поддержкой и опорой, и он на самом деле рад хотя бы тому, что больше Антон его не отталкивает от себя.       Теперь они много говорят, Антон рассказывает о Серёже, а Попов слушает не перебивая, просто потому что знает: Антону это необходимо.       Вот только одно зависает между ними неразрешённым грузом. Между ними искрит, их тянет друг к другу, Арсений чувствует это и знает наверняка. Но каждый раз, когда Попов подбирается хоть на пару шагов ближе, Антон даёт заднюю, вспоминая о Серёже, которому, если честно, теперь уже, наверное, абсолютно всё равно.       Возможно, это жестоко, но Арсений хочет верить, что теперь у него на самом деле есть шанс, — да и вообще, в любви и на войне все средства хороши, и Арсений знает это, как то, что Земля круглая: Антон предназначен ему судьбой. — Пойдём в кино, — внезапно даже для самого себя предлагает Попов, когда они гуляют по ночному Питеру.       Теперь они часто прогуливаются перед сном. Погода постепенно из промозгло-холодной становится по-весеннему тёплой, с Финского залива дует южный ветер, и Питер до дрожи прекрасен ночью, горящий миллионами огней. — Чего? — ошарашенно спрашивает Антон, а его большие глаза становятся ещё больше.       Арсений смеётся открыто и до того заразительно, что Антон просто не может удержать улыбку внутри себя. — Ну, в кино, там фильм классный вышел, я давно хотел посмотреть.       Антон отрицательно машет головой и тянется в карман за очередной сигаретой: курит он в последнее время в два раза больше. — Ну нет, я таким не занимаюсь. — Таким не занимаюсь? — фыркает Арсений. — Я тебя не на свингер-пати зову, так что не выделывайся и просто прими свою судьбу.       Антон понимает, что Арсений упрямый, как осёл, поупрямей его будет, а потому просто соглашается, разрешая этому придурку с вечным пропеллером в заднице затащить его в ближайший кинотеатр.       В такое время в зале почти нет людей. Они занимают места на последнем ряду, на что Антон только закатывает глаза, выказывая этим своё явное отношение ко всему происходящему.       Первые минут десять Антон скучает. Осторожно, чтобы не выдать себя, он поглядывает на по-детски восторженное лицо Арсения рядом и невольно залипает на его длинных кукольных ресницах. В конце концов, сюжет затягивает и его. Антон смотрит с приоткрытым ртом, невольно сжимая длинными пальцами подлокотники в самые напряжённые моменты, и это так странно, ведь он уже сто лет просто не ходил в кино, но почему-то всё это кажется правильным — именно тут и именно с этим человеком.       Антон чувствует, как осторожно соприкасаются их колени и по телу разливается что-то горячее, согревающее изнутри, — ему приятно и совсем не хочется убирать своей ноги. Он едва заметно улыбается, когда замечает, как вроде бы невзначай пальцы Арсения подбираются всё ближе к его руке.       Антону немного смешно, потому что, на самом деле, они ведут себя, как подростки на первом свидании, словно по минному полю ходят, боясь сделать лишний шаг. Антон буквально слышит, как выдыхает Арсений, когда своими пальцами накрывает его, и видит, что Антон не отталкивает, так и замирает, не отрывая взгляд от экрана.       Антону на самом деле в этом моменте чертовски хорошо — не должно быть после всего случившегося, но всё равно хорошо. Арсений заражает его жизнью, даёт ощущение того, что всё не зря, что он не просто так просыпается по утрам, а хотя бы для того, чтобы увидеть эту особенную, по-настоящему притягивающую внимание улыбку.       Они так и сидят до окончания сеанса, соприкасаясь коленями и почти что держась за руки, и Антон почти жалеет, что фильм заканчивается так быстро и разрушает всё волшебство.

***

      Антон не хочет расходиться от слова совсем: возвращаться в пустую, одинокую квартиру — для него почти пытка, и он уже готов позвать Арсения к себе сам, когда тот опережает его неожиданным предложением. — Может, зайдёшь в гости? Ты ведь ещё не был у меня.       Антон забавно хлопает большими глазами, явно обескураженный этим предложением, но быстро берёт себя в руки. — Эм… Ну почему бы и нет.       Он, правда, не собирался соглашаться, потому что весь сегодняшний вечер можно охарактеризовать как странный с каким-то явным романтическим уклоном, и Антон совсем не уверен, готов ли он к этому на самом деле.       Арсений в ответ снова сияет белозубой улыбкой, будто выиграл миллион. — Здорово. Тут совсем не далеко.       Квартира у Арсения небольшая, всего пара комнат, косметический ремонт и не так много мебели, словно переехал он сюда не больше месяца назад, а всего несколько дней как, — никаких фотографий, а из личных вещей разве что только книги и куча одежды, что ровными стопочками сложена в шкафу.       Сразу видно, что Арсений, в отличие от Антона, аккуратный, у него дома идеальный порядок, совсем не вровень его захламлённой квартире, где, кажется, сам чёрт ногу сломит. Арсений за этот бардак Антона ругает, но больше ничего в квартире не трогает, явно припоминая их прошлый скандал. — У тебя уютно, — как-то неловко произносит Антон, переступая с ноги на ногу. — Я бы сказал, никак, — отвечает Арсений. — Мне здесь нравится, но, знаешь, я пока не полностью прочувствовал это место как дом, куда хочется вернуться.       В этом Антон его прекрасно понимает, пусть и в его случае всё немного наоборот. Раньше его квартира была домом, куда он с радостью спешил после работы, а теперь вот превратилась в какой-то склеп, где скорее хотелось похоронить себя заживо, чем жить вот так. — Это временно. Поверь мне, Питер влюбляет в себя людей, — отвечает Антон.       Он, правда, полюбил этот город от всей души. — Дело ведь не в Питере, с ним-то всё, как раз наоборот, очень даже хорошо. Просто не слишком-то я люблю одиночество. Я существо контактное, — усмехается Попов. — Это я заметил, — фыркает Антон в ответ.       Более контактного человека, чем Арсений, ещё поискать нужно. Ему необходимо быть везде и сразу, а ещё, как он говорит, желательно без остановки и побольше. — Проходи в зал, я сейчас, — бросает он, скрываясь на кухне.       Антон всё ещё чувствует себя неловко, когда присаживается на небольшой светлый диван. Словно он прыщавый школьник, которого в гости пригласила первая красавица класса, и теперь он совершенно не знает, как себя вести.       Арсений возвращается быстро — с бутылкой вина и бокалами, отчего Антон не может сдержать смешка. До чего же всё это нелепо и глупо!       Арсений, как всегда, грациозно присаживается напротив, наливает вино и протягивает один бокал Антону. Шастун не большой любитель вина, и пить из этих пафосных бокалов не умеет: несмотря на то, что вырос он в семье богатых людей, его воспитала улица, и по-хорошему он вполне может назвать себя обычным быдлом, не обладающим такими же графскими манерами, как Попов. — За нас, — пафосно предлагает Арсений и делает пару глотков, прикрывая от удовольствия глаза.       Антон опустошает свой бокал до дна, даже не почувствовав вкуса. Зато он хорошо ощущает, как потеют его ладони. — Глупо это всё, — наконец-то говорит он.       Арсений вопросительно приподнимает брови, на что Антон фыркает и качает головой. — Сеня, честно скажи, — говорит он, — ты меня что, на свидание сегодня затащил?       Антон видит, как мило у Попова алеют острые скулы и как он опускает свои пушистые ресницы вниз, прикрывая бесстыжие голубые глаза. — А если я скажу, что да? — неловко произносит он, и Антона будто током от этого шарашит.       По телу бежит табун мурашек, и Антона немного лихорадочно потряхивает. Он наливает себе ещё, залпом осушает ещё один бокал до дна и делает то, что, в общем и целом, должен был сделать уже давно.       Одним резким движением он притягивает Арсения ближе и жадно впивается своими губами в его, слушая, как сдавленный стон пропадает где-то в этом поцелуе.