Find me

— Если ты планируешь играть в молчанку и дальше, то знай: мне ничего не стоит закрыть тебя в обезьянник на пятнадцать суток — может быть, там у тебя появится время подумать над своим поведением, — устало вздыхает Антон.       В комнате допроса они проводят уже около часа, и всё, что ему удаётся услышать от Зотова — это пара абсолютно бестолковых фраз. — Я уже сказал, что ничего не знаю, — тупо повторяет одно и то же пацан.       Антон бы и рад послать его куда подальше и закрыть в КПЗ, ведь особым терпением он не отличается, но в этом деле он просто не имеет права идти на поводу у своих эмоций. Стукнуть его чем-нибудь, может? Обычно это быстро возвращает память таким вот фруктам. — Скажи ещё, что Сергееву знать не знал и в глаза не видел. — Мы учились вместе, больше мне сказать нечего. — Да-а? А у меня вот другая информация, — громче, чем хотелось, бросает Антон.       Каждый раз одно и то же: стоит ему только на шаг приблизиться к ответу, всё зависает на мёртвой точке, равно, как и в этот раз. — Ну, бегала она за мной, но что с того? Это что, преступление?! — взрывается Зотов. — Только мне вот почему-то поведали, что это ты клинья к ней подбивал.       Парень тяжело вздыхает и смотрит на Антона исподлобья тяжёлым, хмурым взглядом. — Вас дезинформировали. — Сомневаюсь. Мне кажется, что ты тут мне на уши вешаешь. Невиновные не бегут и в окна от полиции не прыгают. — А мне проблемы с ментами не нужны. От вас ведь ничего хорошего ждать не приходится, — дерзко бросает парень.       Антон, если честно, серьёзно устал от всей этой вакханалии. Он решает пойти другим путём. — Послушай, парень, если ты боишься, если Линчеватель тебя как-то запугал, то не стоит, мы сможем тебя защитить. Только помоги нам посадить этого урода. Расскажи, если что-то знаешь.       Антон старается по-хорошему: в конце концов, Наташа что-то знала и была убита не просто так. Что, если с Зотовым так же? Только вот парень в один миг меняется в лице, и усмешка его становится какой-то совсем не доброй. — Вы ничерта не знаете, и Линчевателя вам не поймать.       Это кардинально меняет ход дела. — Что ты имеешь в виду? — всё так же осторожно интересуется Антон. — Он всегда на несколько шагов впереди, и вы это знаете. А эта сука сама заслужила всё то, что с ней произошло. Как Вам такой поворот?       Антон не рассчитывал, что, задержав этого придурка, по итогу он получит такой результат. Выходит, Зотов связан с Линчевателем напрямую? — Разве Наташа была плохим человеком и заслужила смерти? Мне казалось, Линчеватель не убивает просто так, иначе чем он отличается от обычного убийцы? — Наташа не понимала. Она была глупой сучкой, которая слишком много трепала своим языком. Линчеватель ничего не делает просто так, или скажете, он не прав, когда наказывает зажравшихся на чужом горе мразей?       Зотов, судя по всему, в Линчевателе видит едва ли не мессию. — Может быть. Я согласен, чиновники иногда совершенно оторваны от простых людей, и в чём-то он, конечно же, прав. Но Наташа и Дарья… Разве заслужили они смерти, причём такой?       Антон пытается хоть немного разбудить совесть этого пацана. Возможно, он потерян ещё не до конца, возможно, тогда они смогут подобраться к Линчевателю так близко, как никогда раньше. — Думаете, я идиот? Я понимаю, что вы делаете, но хочу вас разочаровать. Мне плевать на этих девок, как и на всех остальных. Каждый из них заслужил смерти. Можете бить меня, или что ещё вы там делаете обычно, но от меня вы не узнаете ничего.       Антон кривит губы в хмурой улыбке. — Ты слишком мало о нас знаешь. Никто не будет тебя бить, но, поверь мне, рано или поздно ты всё расскажешь. Ты думаешь, что Линчеватель принимает тебя за равного? Суть в том, что ты — его шестёрка, и от того, чтобы оказаться на месте Наташи, тебя отделяет лишь то, что ты ещё можешь быть ему полезным. — По крайней мере, в отличие от вас, он делает этот мир лучше, — бросает Зотов, смеряя Антона надменным взглядом.       Что ж, по крайней мере, что бы этот засранец ни думал о себе, он всего лишь подросток, и сломать такого будет не самой сложной задачей. Антону нужно лишь время и правильный подход. — Закройте его в камеру, — бросает Шастун, прежде чем покинуть комнату допроса.       Теперь ему хотя бы становится ясно, каким боком Наташа была связана с Линчевателем. Зотов — лишь пешка в его игре, но теперь у них есть за что зацепиться. И это радует, как никогда. — Зотов знает этого ублюдка, — говорит Антон, как только входит в кабинет. — Теперь понятно, почему он начал драпать прямо через окно, — фыркает Арсений. — Думаешь, он связывался с ним лично? — спрашивает Ваня. — Судя по его пламенной речи — да. Линчеватель имел на него большое влияние. — Но ты ведь понимаешь, что мы не можем держать его у себя вечно? У нас никаких доказательств, и рано или поздно нам придётся его отпустить, — резонно замечает Нурлан.       Мелкий засранец не признает свою вину, а улик у них ровным счётом ноль — только невнятные слова Влада, которые, возможно, он даже не повторит под присягой. — Я дожму его. В конце концов, на деле он всего лишь зазнавшийся пиздюк. Явно переоценивший свою значимость в этом мире.       Арсений кивает головой. В Антона он верит как ни в кого другого.

Четырьмя годами ранее

      Лето в этом году по-настоящему жаркое, особенно тут, на черноморском побережье. Южное солнце припекает голову, а лёгкий тёплый ветерок разносит повсюду яркий запах моря, заставляя вдыхать полной грудью, смешивая этот привкус жары с блаженной прохладой. Антон не бывал в Крыму с самого детства, ведь когда доходы отца стали расти, их отдых проходил в основном намного дальше необъятной Родины, так что он уже успел подзабыть, насколько красивым может быть полуостров.       На самом деле, он хотел поехать куда-нибудь на лазурные берега Италии, поваляться у бассейна с коктейлем в руках, чтобы всё включено и желательно без экскурсий. Серёжа думал о Таиланде, где можно полазать по экзотическим местам и попробовать не менее экзотическую кухню, но переезд потребовал слишком много средств, и зарплата полицейского диктовала свои правила. Антону приходится привыкать к новой жизни, где экономия становилась вполне обычной вещью, и поэтому в свой первый отпуск они отправились к Чёрному морю. Впрочем, на деле Антону всё равно: главное — вместе, а там хоть и в соседнее село поехать.       На Ай-Петри они поднимаются по канатке, но Серёже не сидится на месте — он уговаривает Антона подняться на самый вверх, куда идти приходится только пешком. Именно в этот момент Антон, как никогда, чётко понимает, что сигареты — зло. Он даже десяти метров пройти не успевает, прежде чем начинает задыхаться, как старик. Ещё и чёртова жара: ему кажется, что он успел умыться в своём поту. — Антон Андреевич, Вам явно пора завязывать с курением, — освещая всё вокруг своей белозубой улыбкой, говорит Серёжа.       Кожа у него успела покрыться загаром, превращаясь в молочно-шоколадную, а тёмные волоски на кончиках ресниц забавно выгорели, но Серёжа всё равно просто до боли в глазах красивый, так идеально вписывающийся в этот южный колорит. Не то что Антон, типичный московский вампир, кожа которого от загара становится красной, а после слезает клочьями, словно он змея, решившая сбросить шкурку при смене сезонов. — Активный отдых рассчитан не для меня, — честно признаётся Антон.       Не то чтобы он в плохой форме — в конце концов, время от времени им на работе приходится сдавать экзамены и совсем запускать себя нельзя, но горы… Чёрт, Антон их, правда, ненавидит. — Давай поднимайся, не будь ленивой задницей, тут осталось-то всего ничего!       Антон с явным недоверием смотрит на крутой и просто бесконечный подъём, куда, словно кидая камень в его огород, резво поднимается пожилая пара, пока он умирает прямо на ближайшем камне. — Иногда я не понимаю, почему шило в заднице у тебя, а страдать приходится мне.       Серёжа в ответ смеётся и тянет его за руку, помогая подняться. Антон, пыхтя, как старик, всё же медленно, но уверенно взбирается наверх. — Боже, а ведь ещё вниз спускаться, — как старый дед, бурчит он себе под нос.       Серёжина ладонь так и норовит выскользнуть из потных рук, но он не отпускает, стойко продолжая буквально тянуть Антона выше. — Сейчас скину тебя вниз, и покатишься, как колобок, — угрожает Сергей, но серьёзным не выглядит от слова совсем.       Улыбка почти не сходит с его губ. Серёже, правда, подошло бы жить здесь, на юге, среди таких же улыбчивых людей. Возможно, если бы они не были так влюблены в Питер, то смогли бы спокойно остаться где-нибудь, где всегда тепло. Крым разительно отличается от дождливого Питера — местные говорят, что солнце здесь почти круглый год и весна тут наступает рано, так же, как и в сентябре люди всё ещё купаются в море — бархатный сезон.       Говорят, это лучшее время года, чтобы побывать в этих местах. К счастью или к сожалению, отпуск у них выпадает на июль, самый жаркий месяц, хотя крымчане искренне смеются: ведь невыносимая жара начинается ещё в мае, после первых весенних дождей. — Ты точно хочешь меня убить, — тяжело вздыхает Антон, поглядывая перед собой в надежде наконец-то увидеть окончание этого бесконечного пути. — Поверь мне, Тош: когда ты окажешься наверху, то поймёшь, что всё это трудное восхождение было не зря, — обещает Серёжа.       Антону хотелось бы в это верить. Впрочем, он ведь не поэт и не художник, красот ему хватало и так, когда их поднимали по канатной дороге.       Тем не менее, стоит им подняться на вершину, Антон на самом деле понимает, как он был не прав. С одной стороны прямо перед ними раскинулась Ялта, а с другой открывается вид на небольшой Симеиз. Море переливается бирюзово-аквамариновым и, кажется, уходит в самое небо. Вокруг только вода, горы и бесконечные леса. — Смотри, гора Кошка, — завороженно говорит Серёжа, притираясь к Антону вплотную. — Почему «Кошка»?       Серёжа тяжело вздыхает и качает головой. — Ну, разве не понятно, похожа она на кошку. Вот голова, — он тычет пальцем прямо перед собой, — а там туловище.       Антон никакой кошки там не видит. Красиво конечно, но, видимо, с фантазией у него полный ноль. — А это тогда страус? — фыркает он, указывая на скалу, уходящую прямо в море. — Почему страус-то? — с любопытством спрашивает Серёжа, не отрывая глаз от видов. — Ну, вот шея и вот клюв.       Серёжа смеётся и, оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что никому до них нет дела, быстро целует Антона в уголок губ. — Дурачина ты, конечно.       Антон смеётся, продолжая нести всякий бред, от которого Серёжа тоже не может удержаться от смеха.       Тут, на вершине, и правда, невероятно красиво — дух замирает. На самом деле, Антон хотел бы остаться тут с Серёжей только вдвоём, но вся эта красота меркнет по сравнению с солнечной улыбкой, блестящими от счастья глазами и лучиками-морщинками в их уголках. Антон смотрит на Серёжу на фоне бескрайнего моря и понимает, что вот оно, произведение искусства куда красивее, чем любой художник мог бы нарисовать. У Антона сердце щемит от нежности, и этот момент он бы хотел отложить в свою копилку памяти навсегда, чтобы холодными питерскими зимами вспоминать море, горы, леса и Серёжу тут, кажется, на самой вершине мира.

***

      Арсению у Антона некомфортно. Дело не в том, что его квартира как-то кардинально отличается от жилья самого Попова, а в том, что здесь он чувствует себя совершенно чужим. Словно он какой-то преступник, ворвавшийся в жизнь посторонних людей.       Проводить дни и ночи в квартире Арсения становится чем-то привычным, потому что там они оба только вдвоём, наедине друг с другом, а тут Антон даже на кровать его не пускает, словно он любовница, оказавшаяся тут по чистой случайности. И всё вокруг давит на него, буквально сводя с ума.       В коридоре его встречает Серёжина обувь, его куртки и пара шарфов, небрежно брошенных на комоде. На кухне его ждёт Серёжина чашка, вернувшаяся на место немым напоминанием, что именно он сидел тут, по утрам выпивая свой кофе. В спальне, куда они почти не заходят, в шкафу ровными стопочками лежат его вещи, на прикроватной тумбочке — пара наушников и книга с закладкой на тридцать шестой странице: Арсений знает, слишком часто это бросается в глаза. Но всё это — ещё ничего по сравнению с кучей фотографий, с которых Серёжа смотрит на него с усмешкой, словно говоря: это мой дом, мой мужчина, а ты — лишь временная замена, потому что любит он всё равно только меня. И самое ужасное то, что Серёжа прав абсолютно во всём, и чувствовать себя утешающим призом Арсению просто невыносимо больно.       Они трахаются прямо в зале на неразложенном диване, под пристальным взглядом светло-карих глаз, наблюдающих за ними с комода, а после Антон курит, даже не удосужившись открыть окно.       Арсению хорошо бы помалкивать и не требовать от Антона больше, чем тот может ему дать, но смириться он не может. Собственные чувства к Шастуну уже давно переросли отметку простой симпатии, стоило его поцеловать в первый раз. — Тош, скажи мне, только честно… Тебе комфортно находиться здесь? — решая зайти издалека, спрашивает Арсений.       Антон хмурит светлые брови, продолжая перебирать волосы Арсения своими длинными пальцами. — В зале? — Вообще, в квартире, — уточняет Попов.       Антон тяжело вздыхает и на пару секунд прикрывает глаза. — Ты ведь знаешь, что нет. К чему эти вопросы?       Арсений, конечно же, знает, что Антон ненавидит возвращаться домой, но сама мысль о том, что будь тут Серёжа, всё было бы иначе, сводит Арсения с ума. Сегодня они тут только потому, что Антону нужно было взять хотя бы какие-нибудь вещи, потому что заявиться в участок в шмотках Попова он позволить себе не может. — Просто, мне кажется, всё это из-за того, что ты превратил эту квартиру в музей.       Антон непонимающе смотрит в ответ, хлопая своими светлыми ресницами. — В музей имени Серёжи, — поясняет Попов.       Ему не нужно ничего говорить — достаточно видеть, как лицо Антона в один момент меняется и весь он словно закрывается внутри себя. — Это его дом, — коротко бросает Шастун, ощетинившись, как дикий кот. Словно не он буквально десять минут назад самозабвенно втрахивал его в этот диван. — Я ведь не спорю, но, Тош, его больше нет. А все эти вещи… они словно ждут его домой.       Арсений старается слишком не напирать — знает, что для Антона эта тема больная, что говорить о Серёже в таком ракурсе он не любит, но, несмотря на это, его безмолвная тень словно постоянно стоит между ними, и терпеть это просто нет сил. — Не лезь куда не нужно, Сень. Тебя это не касается.       Эти слова бьют прямиком в сердце. — Меня не касается? — взрывается Арсений. — Тогда что между нами? Просто перепихон без обязательств? — Ты ведь знаешь, что это не так, — шикает Антон. — Не начинай истерику, прошу тебя!       Арсений даже на ноги подлетает, не в силах больше держать всё в себе. — Да как ты не понимаешь! Я чувствую себя дешёвой потаскухой, с которой спят только потому, что любимый парень уехал в командировку! Я знаю, что он не вернётся, но всё здесь буквально кричит о том, что его всё ещё ждут.       И Серёжа этот всё смотрит на него с фотографий и Антона обнимает, так по-собственнически, потому что где-то в душе Антон всё ещё беспрекословно его. — И что? — срываясь на крик, отвечает Антон. — Что ты предлагаешь мне сделать? Выбросить его вещи и сжечь фото, сделать вид, что его не было в моей жизни никогда? Этого ты от меня ждёшь?!       Арсений не хотел доводить всё до скандала: он, правда, не скандалист и совершенно не королева драмы, как многие думают о нём. — Нет, — мягко говорит он. — Я просто хочу, чтобы его было немного меньше между нами. Я не прошу избавляться от этих вещей, я прошу всего лишь убрать их. Даже не фото — хотя бы те, что лежат в коридоре. Ты даже в спальню меня не пускаешь: оно и ясно, я ведь не Серёжа, чтобы лежать на его кровати… Он умер, Антон, пойми же ты это, наконец.       Антон сжимает дотлевшую сигарету прямо рукой и смотрит так, словно готов ударить Арсения, хорошенько так, перечеркнув этим нахрен всё, чего они успели вдвоём достичь. — Заткнись. Прекрати всё это. Ты знал, на что идёшь, и я тебя не заставлял быть рядом.       Арсению кажется, что сердце его вырвали из груди и растоптали прямо на его глазах. — Ты ведь всё ещё любишь его?       Вопрос скорее риторический. — Конечно, — выкрикивает Антон, разбивая всё до конца. — Конечно же, блять, я люблю его!       Арсений молча одевается и так же молча идёт к двери, мстительно пихая ногой чёртовы кроссовки, стоящие на пороге. — Значит, оставайся жить с призраком, если тебе от этого станет легче, — бросает он, прежде чем хлопнуть дверью.       Антон понимает, что натворил, совершенно не сразу: для этого ему нужны полпачки сигарет, пара стаканов коньяка и несколько сот ругательств в сторону Попова. И до него начинает постепенно доходить: Арсений этого не заслужил.       Выходит, именно Антон в их отношениях — токсичный человек, но правда в том, что отказаться от Серёжи он всё ещё не может. Ему по-настоящему хорошо с Арсом — он живой, улыбчивый, болтливый, он приносит смысл в серые будни Антона, с ним хорошо просто трепать языком и с ним просто охренительно трахаться.       Таких, как Арсений, в мире больше нет — в этом Антон уверен, — и оттого Шастун чувствует себя особенным, ведь, несмотря на все заёбы в его голове, Арсений выбрал его. Он сделал шаг навстречу, тогда как Антон только и делает, что продолжает шагать от него назад. И продолжаться вечно это совершенно точно не может.       Антон знает, что Арсений прав, — он прав абсолютно во всём, и Шастун на самом деле не может двигаться дальше. Он застрял в том самом дне, когда Серёжа не вернулся домой, и всё в его квартире продолжает ждать, несмотря на то, что дни неумолимо бегут вперёд и больше Серёжа никогда не наденет свои кроссовки и не выпьет кофе из чёртовой кружки, Серёжа никогда не дочитает книгу и больше не ляжет в эту кровать. Серёжи просто больше нет, и всё, что осталось у Антона, — это вещи, которые на деле не значат ровным счётом ничего.       Он встаёт с дивана, достаёт из шкафа коробку, которая осталась ещё с переезда, и идёт в коридор. Антон не плачет — слёз больше не осталось, но на душе кошки раздирают всё в клочья, когда в коробку отправляются куртки, шарфы и кроссовки и коридор вдруг в один миг становится пустым. Антон убирает коробку подальше в шкаф и думает, что смог бы убрать и всё остальное, но только не сейчас. По крайней мере, он сделал шаг, а это уже дорогого стоит.       Он набирает номер Арсения раз за разом, но натыкается только на короткие гудки.       Попов же в это время находит ближайший бар. Идти домой, где всё теперь пропиталось Антоном, он не хочет, равно как и думать об Антоне, прокручивая в голове эту идиотскую ссору, о которой он уже успел пожалеть. Если бы не собственная гордость и обида, съедающая изнутри, уже давно приполз бы с извинениями — тем не менее, вместо этого он выбирает алкоголь.       Арсений в одиночку оприходует целую бутылку бабского мартини, которое он, мать вашу, просто любит, и даже выкуривает пару сигарет, ведя мысленный диалог с Серёжей, которого даже не знал никогда. — Отпусти его, — просит Арсений в пустоту, но Серёжа в ответ только улыбается своей этой очаровательной улыбкой и молчит, словно упрекая Арсения за собственную глупость.       Боже, он ведь совершенно точно не был плохим человеком, и сам он — полный моральный урод, раз продолжает его так откровенно ненавидеть, но Попов не может больше так.       Может быть, Серёжа не был идеальным, но что-то подсказывает Арсу, что он был явно получше его, — по крайней мере, не стал бы соревноваться с тем, кого давно нет.       Если честно, Арсений никогда даже не думал, что однажды его соперником за чьё-то сердце станет призрак. До чего же нелепо, грустно и смешно!       Попов прекрасно помнит, что ничего хорошего после полуночи не происходит, — к тому же, он пьян и совершенно точно не в себе. Лучшим вариантом было бы пойти домой, но Антон продолжает ему звонить, а собственное глупое сердце бьётся в три раза быстрее в глупой надежде на то, что Антону не всё равно, что он тоже скучает и что их отношения — не простой фарс, подвязанный на сексе. Даже от мысли о подобном Арсения выворачивает наизнанку.       Ему бы пойти домой и хорошенько проспаться, но ноги ведут его к Антону — в общем и целом, как всегда.       Антон выдыхает с облегчением, когда открывает дверь и видит, что на его пороге стоит в хлам бухой Арсений. Он лохматый, щёки его раскраснелись и теперь горят румянцем, он держится за дверной косяк, чтобы не упасть, и выглядит до трогательного милым и родным, что Антон не может сдержать мягкой улыбки, которая сама по себе расползается на его губах. — Я просто хотел тебе сказать, что ты не прав, — едва ворочая языком, говорит Арсений. — Я ведь влюбился в тебя, как идиот последний, и вообще это со мной в первый раз так, чтобы торкало настолько. Никогда такого не было. Только вот тебя не торкает совсем.       Он смотрит своими голубыми глазами, кажется, в самую душу, и лицо у него такое, будто сейчас расплачется. Антон затаскивает его в дом. — Идиот ты, Сеня, — тяжело вздыхает он и мягко целует в самый уголок губ, вдыхая яркий запах перегара.       Антон снимает с него куртку и вешает на крючок. Это странно, когда тут больше нет Серёжиной одежды, но куртка Арсения смотрится тут так правильно, словно и должна была быть тут всегда. — Скажи мне, только честно… Я нужен тебе? Не просто чтобы служить в качестве утешения и свободных ушей, а просто потому, что, правда, нужен, весь? — продолжает лепетать Попов. — Посмотри вокруг, — в ответ просит Антон.       Арсений забавно хмурится, щурит свои голубые глаза и ошарашенно хлопает длинными ресницами. — Ты убрал? — он словно сам своим глазам не верит.       Антон в ответ кивает. — Не всё, только коридор. Но я хотел сказать, что ты прав, — Антон замолкает на несколько секунд, пытаясь сформулировать мысль. — Я эгоист, и я очень благодарен тебе за терпение и прошу его ещё немного. Возможно, я пока что не готов попрощаться с ним, но я готов попытаться ради тебя.       Антону кажется, что у Арсения, и правда, глаза блестят, когда он буквально пьяно кидается ему на шею, запечатывая на губах Антона крепкий благодарный поцелуй. — Этого достаточно, — шепчет Арсений прямо в чужие губы.       Постепенно поцелуй становится более страстным, и Арсений уже вовсю блуждает руками у Антона под футболкой, пока пьяно едва ли не валится наземь. Шастун не может сдержать искреннего смеха. — Идём-ка спать, герой-любовник, — говорит он, помогая Арсению добраться до кровати, и даже сам укладывает его — в первый раз на ту самую кровать, что когда-то они с Серёжей купили для себя.       На удивление, Арсений на ней смотрится гармонично, равно как и его куртка в коридоре. — Тош, ты прости меня, — просит он, наверное, уже сквозь сон. — Спи давай, — фыркает Шастун, прижимая к себе родное тело и прикрывая глаза.       Антон забыл, как это — спать на этой кровати не одному, но, если честно, ему это определённо нравится. Впервые за долгое время он чувствует себя нужным и счастливым.

***

      Утром на работу они уже привычно едут вместе. Антон не забывает заехать в «Старбакс», где Арсений покупает им два кофе, и всю дорогу сияет счастливой улыбкой, привычно подпевая всякой радийной попсе. Антон расслабленно улыбается, и, кажется, это утро можно назвать просто замечательным, если бы не одно весомое «но»: в участке их ждёт настоящий переполох.       Антон долго не может поймать никого из группы, все снуют туда-сюда, и даже Дима, словно неуловимый призрак, никак не желает попадаться на глаза. К счастью, Антон наконец-то вылавливает Лёшу — точнее, тот сам находит его. — Тох, у меня плохие новости, — сразу же сообщает он.       Антон внутренне напрягается, буквально кожей ощущая, что дело дрянь. Арсений немой статуей замирает рядом. — Что произошло? — спрашивает Шастун, стараясь не выдавать своего беспокойства. — Зотов ночью вскрылся прямо в камере.       Антон не может поверить своим ушам. — Как это вообще произошло? — Я не знаю. Видно, как-то умудрился пронести перочинный нож. Дежурный, как обычно, дрых без задних ног, утром проснулся — а там сюрприз. Весь отдел на ушах.       Иногда тупость и халатность собственных коллег просто выводит Антона из себя. Впрочем, и его вина в этом тоже есть. — Думаю, тебе есть на что там посмотреть, — добавляет Лёха. — И на что я должен там смотреть? — фыркает Антон. — Он оставил кое-что. Типа послание. Эпично, я бы сказал.       Они вместе идут к КПЗ, где столпилось, наверное, пол-отдела. Антон с трудом пробивается к камере, чтобы увидеть стену, на которой кровью написано всего несколько витиеватых слов.       «Скоро конец игры». — И что всё это значит? — спрашивает Дима. Он взвинчен и напряжён — оно и понятно, за труп в отделе ему придётся написать с десяток отписок, не считая того, с каким удовольствием его трахнут сверху. — Я не знаю, — честно признаётся Антон.       В один момент его накрывает полнейшей безысходностью, ведь в очередной раз Линчеватель его обыграл.       Антону не стоило отпускать Зотова, не стоило играть в непонятные игры — он должен был дожать его до конца сразу!       И что по итогу: теперь у него есть труп и очередное послание от этого урода.       Кажется, они так и будут бесконечно бродить по кругу.