Третий Рим

Стрелецкий, если доживает до вечера, читает сказки на ночь. Матвей смотрит на него, как на дурака. Шеф машет на него рукой, не отрываясь от текста. Матвей думает, это для дела. Матвей удивляется, зачем он ещё в принципе думает. Рядом со Стрелецким это бесполезно. Ход его мыслей не угадать, а свои все растеряешь. Римма заливается кофе. Ей везёт, почти все последние сессии выпадают на прошлую неделю. Она останавливает набор и занимается рукоделием. Крапивные нити жгут руки, петли иногда косятся, всё вязание съёживается. Римма пробует себя гипнотизёром. Смотрит на схему в блокноте пристально, неотрывно, может, что-нибудь да срастётся. Но вместо этого рядом вырастает Олег. — Ты дуреешь, — заявляет он, блокнот выдёргивает и кладёт рядом книгу. — Отвлеклись, а то сама поедешь. — Ты мне сказки сунул, — Римма смотрит на него, как на экспонат. — Тебе что ни сунь, найдешь свои архетипы. Сборник анекдотов дать? — Олег спускает по лестнице чемодан. Римма вздыхает, сказки отодвигает от себя одним пальцем, брезгливо, и садится за рояль. — Изменять будешь? — горячие выжженные пальцы жадно высасывают из клавиш прохладу. — Рим, — Олег встаёт посреди прихожей, опустив руки, и смотрит на жену. — Минск, — пальцы проваливаются в белые клавиши, взлетают над чёрными. Римма не против, если он изменит. Наверное, будет даже за. Может быть, она скоро сама толкнёт его на эти рельсы, чтобы он пробок не создавал. — Слушай, а ты Катеньке так же отвечаешь? — Она успевает прикрыться отчеством. — Рим Леонидовна, — Олег выходит из ванной с пеной для бритья и станком, — как думаешь, за три дня зарасту? — За-рас-тёшь, — каждый слог под звук клавиш. Римма не может переключиться. Ей надо на супервизию, но тогда вскрываться придётся со всех сторон. Даже там, где давно железобетон. Но она давно в броне, так заколотилась, что сама не знает, оставила ли щель. — Вернусь двадцатого утром, а вечером у нас приём, — Олег заканчивает сборы и садится за кухонный стол. У них по прихоти Риммы на первом этаже есть только ванная, кухня да её рояль, который без письменного разрешения с печатью трогать нельзя. — У нас? — Римма застревает на forte. Пальцы, которые всегда должны мягко, но упруго бить по клавишам кошачьей лапкой, застывают в корягу. — Я знаю, ты это дело не любишь. Но двадцатого нужно быть, я тебя прошу. Открывается новый филиал нашей клиники, будут инвесторы. Это важно для меня, и мне бы хотелось, чтобы ты была со мной. Римма наигрывает похоронный марш. Приём, банкет, инвесторы. Она часто дышит. Снова в платье, снова красивой, снова для всех. Пальцы-коряги промахиваются, фальшивая нота режет. — Появишься на час, а после уедешь. Рим. Олег отшатывается, когда Римма из-за рояля показывает свои затравленные глаза и пугающе долго молчит. У него по хребту ползут пауками мурашки. — Мариуполь, — хрипло выдаёт она спустя целую вечность, будто язык пришитый чей-то только что прижился. У Олега лопаются сердечные тросы, сердце падает в шахту. — Ладно, — Римма прячет клавиши, раз пальцы уже не плавкие, — тем более, я давно нигде не появлялась. Люди наверное думают, ты овдовел. Её рука ложится Олегу на плечи, подбородок устраивается на голове. Олег Римму обнимает, бережно, блаженно закрывает глаза. А Римма смотрит на затёртую обложку блокнота, затем на сказки, и так по кругу. Сердце колотится, обезумевшее, с цепи сорвавшееся. Страх цветёт в жирном чернозёме плотоядным цветком с мясистыми лепестками. Римме снова страшно. Римме снова беспомощно. Римме снова нужна помощь. Римме она была нужна в с е г д а. Олег уезжает в командировку рано утром, и Римма больше не спит. Только пялится в потолок и ждёт очередное голосовое. Сегодня хуже, чем через плетень. Сегодня не день, а адское варево, от черни ночи не отделяется. Грязно и слякотно, зато без осадков. Может быть, с шаровыми молниями. Может, со штормовым предупреждением. У Стрелецкого на сегодня нет снов. У Стрелецкого на сегодня одна бессонница, сплошное месиво из чёрного леса, тюрьмы, суда, Бабы Яги, лета, матери и болота. Бессистемность, никакой связи. Римма, наверное, ему врёт. Что вообще можно из этого вычленить прежде, чем свихнёшься. Разве что шизофрению. Матвей ещё спит, когда у Артёма глаза уже не закрываются. Классика в ушах не помогает. Виолончель с клавишными перебивками, скрипка. Всё белый шум на фоне ползучих дней. Стрелецкий думает, с этим нужно завязывать. С чем — не уточняет. Хочет оставить себе лазейку, чтобы вывернуться в последний момент. Чтобы хотя бы вывернуться. Артём долго вертит в руках светящийся прямоугольник, думая, что рассказать Римме сегодня. Терапия начинается с признания, совсем как исповедь, но он ведь пришёл вовсе не за этим. Он ведь себе ещё не признался, в разрез рубашки не заглянул, а всё туда же. Сегодня, наверное, лучше всё отменить. Сегодня, наверное, лучше вернуться в отчий дом, минуя сокрытое зло. Артём честно хочет позвонить с кодом отмены, но почему-то не звонит. Рука дёргается, пальцы съезжают в сторону, и телефонная линия так и остаётся пустой, без ряби и волн. И вот дорога к Римме уже змеится перед ним, в такси пахнет сладко, а по радио какая-то муть. Артём не вслушивается, не слышит, притворяется другим. Его кружит в вихре, а под ногами далёкая земля с прослойкой из воздуха. В приёмной у Риммы снова пусто. Катенька наслаждается коротким отпуском, но каждый день звонит Римме, потому что ответственность. Потому что забота. Римма сегодня задумчивая, руки пустые, без виолончели. Римма сегодня перворазовая, в куртке, ботинках, с копной волос несобранных. Стрелецкий входит со стуком, но приглашения не дожидается. — Добрый вечер, Артём, — Римма поднимается. Ни блокнота, ни предложения кофе, ничего рутинного. Только суета суматошная, странная взбалмошность. — А вы что, с сеанса решили сбежать, Римма Леонидовна? — Артём проходит, дверь за собой закрывает, садиться не торопится. — Предлагаю перенести сеанс в другое место. По правилам, мы не должны взаимодействовать в социуме, и если вы против, — Римма снова обрывается. — Куда едем? — кабинетная терапия сидит у Стрелецкого в кишках, нужен воздух, чтобы тошнота прошла. Или другой конец зубной щётки. — Вы знаете анекдот про психолога в баре? — Римма рассовывает по карманам ключи, карты, телефон. — Слышал недавно. — Поехали, в баре вам расскажут парочку новых. Два психолога заходят в бар — и это уже не анекдот. Это начало истории про апокалипсис в условиях современности. Сегодня шумно, людно, душно, пахнет жареным, потом, сигаретами. — Тут же говорить невозможно, Римма Леонидовна, — Стрелецкий издевается у Риммы над ухом. — А сегодня не надо. Сегодня будем петь. И сегодня я Римма, — Артём получает призывный хлопок по животу тыльной стороной ладони. Римма ныряет в толпу, он едва поспевает следом, к служебному входу. За дверью для персонала снова накурено, но пустынно. Римма сворачивает влево, потом вправо, исчезает в безликой каморке, где внутри обнаруживается трио с инструментами. — Знакомьтесь, Артём. Федя, Вовчик, Кирилл, — Римма поочерёдно машет рукой, — мой бойз-бенд. Ребята, Артём, — троекратное рукопожатие и приветственные кивки, — сегодня ничего, кроме песен и алкоголя. Петь можете что хотите, даже Ленинград без цензуры. Парни многозадачные, играют почти всё. Деньги за сеанс спускаете в баре, на сдачу везёте меня домой. Согласны? Римма без скреп и шаблонов совсем другая. Живая, не пластилиновая, в ней, кажется, бежит кровь. Стрелецкий смотрит на неё долго, оценивающе, прикидывает, насколько вписывается он в такой расклад. — В песнях тоже есть архетипы? — щурится он на фоне общего окающего гула. — Сегодня нет. Всё, что хотите, Артём. Назовём это арт-терапией, — Римма манит его пальцем. Стрелецкий наклоняется, горячий шёпот в ухо оставляет на раковине волдыри, — можете даже подраться. Только не в зале. Римма ищет к нему подход, Стрелецкий не слепой. Римма и правда хочет ему помочь. Он не выпрямляется, сгорбленный смотрит ей в глаза. При ближайшем рассмотрении всё лицо оказывается конопатым. Тысяча и один способ сфокусироваться. — Слушай, Рим, — Вовчик приглаживает рыжую бороду, — а мне такой сеанс устроишь? — Она устраивает его тебе каждые выходные, — смеётся щуплый Кирилл и получает тычок в рёбра. — Согласны? — Римма ждёт. Согласие важно озвучить, иначе все будет бездоказательно. Безрезультатно. Бессмысленно. — Согласен. Бармен сегодня тот же самый? — Стрелецкий выпрямляется, ищет, куда можно скинуть куртку. Федя тычет пальцем в заваленное одеждой кресло. — Ванечка, — Римма кивает, свою куртку кидает на куртку Артёма. — Странно, что вы тогда напились, у него лёгкая рука. — Василич называет его движущим механизмом алкоголизма, — Вовчик поправляет шапку морковного цвета, добродушно басит, — в его смену бар пустеет, как в засуху. Смех выходит синхронным, искренним. Стрелецкий вливается. Не ищет триггеров, не лезет под пули сам. Хлопает первую рюмку вместе со всеми, закусывает слабо солёной ветчиной, чувствует тепло по пищеводу. Римма от первой заливается румянцем и уходит на сцену, петь что-нибудь сольное, разминая пальцы на синтезаторе. Сначала идёт Земфира, потом — Арбенина, чуть погодя — Агата Кристи. Римма выключается. Поёт и не думает. Нет никаких героев, архетипов, дорог и путей. Целого мира тоже нет. Есть она и музыка. Психолог и терапия. Сцена и сверлящий взгляд с бара. А больше ничего и не было. Больше ничего и нет. Стрелецкий на сцене смотрится органично, публики не боится, с микрофоном обращается по-свойски. Он подходит парням даже больше, чем Римма. Римма улыбается Ванечке и просит что-нибудь с ликёром. Водки не особо хочется, всё-таки связки. И это всё-таки сеанс, а не какая-нибудь попойка. Римма всё ещё на работе. Артём выбирает песню, примеряется к микрофону, но не знает, когда вступать, пока Кирилл за басами ему не кивает. Римма срочно просит у Ванечки салфетку с ручкой, чтобы не забыть. Римма сегодня соврала. Архетипы в песнях всегда есть, разве что не во всех. Но «Зверь» Наутилуса исключение. «Зверь» Наутилуса для Артёма зеркало. Стрелецкий поёт и видит Римму. Смотри на звезду, она теперь твоя. В голове снова мешанина. Он думает о звере, который и в самом-то деле есть во всех, но никто не знает, какой он из себя, чьи глаза у него, клыки и морда. В разбавленный «Талкой» мозг лезут мысли про Анимуса, встречу с Анимой, Самость. И надо переключиться, сместить ракурс. С такого расстояния изрешеченного солнцем лица Риммы не видно. И Стрелецкий решает не думать вовсе. Стать никем, ведь никто всегда больше, чем кто-то, а нигде в сто крат шире любой Вселенной. Нигде — за пределами всего космоса. Артёма отпускает. Пока пальцы держатся за микрофон, а мозг вспоминает слова, глаза закрываются, чтобы в нигде можно было раствориться. Римма говорит, петь можно всё. Римма это всё анализирует за баром, качается в такт, шевелит губами. Стрелецкий предлагает бойз-бенду свою песню, и они соглашаются, находят аккорды в интернете, пока Римма, оторванная от коктейля, прикрывает их вместе с синтезатором. Федя отыскивает акустическую гитару в каморке, садится чуть поодаль Стрелецкого. Артёму жарко. Сосуды, как широкие акведуки, пульсируют от полноводных рек крови. Голос уже не такой послушный, но ему прощают фальшь за искренность. Римма стоит совсем близко к сцене и собирает дань. К полуночи толпа становится одним большим лицом, плохо отделимым от тела. Шеи у этого организма нет, этот пугающий червяк растекается по бару тысячей рук, ног и глаз. Римма теряет Стрелецкого. Он со сцены пропадает, когда чувствует, что досуха, выжимать больше нечего. Артём спускается в бар, берёт себе и Римме водки. Римма завтра будет умирать, потому что мешать — несусветная глупость. Римма пьёт, потому что к двадцатому нужно быть трупом. Она шепчет Артёму в ухо что-то вроде «на сегодня всё, спасибо», сжимает его плечо и уходит на сцену, чтобы объявить конец вечера. Стрелецкий протестует. Стрелецкому на сегодня ещё не всё. — Римма, там твой мужик мутузится! Римма смотрит на раскрасневшегося Ванечку сверху вниз, едва не выронив из захмелевших рук микрофон. Стрелецкий будто действует по предложенному ей плану. Никакой отсебятины и импровизации. На деле оказывается, что Ванечка утрировал. На деле Стрелецкий снова получает по морде и просто отвечает, потому что реципиентом быть надоело. Римма, выбегая на улицу, впивается в него коршуном, тянет к себе и ныряет в эпицентр подушкой безопасности. У Стрелецкого лицо перекошено, с развороченной губы течёт, грудь поднимается и опускается в бешеном ритме. — Смотри на меня, — Римма ладонями хватает его за голову, давит, силой смещая его фокус, — Артём, что случилось? Артём? — Он назвал меня импотентом, да ещё и гомиком! Говорит, мол, если на баб не встаёт, то, может, на него встанет, раз я весь вечер пялюсь! — мужик за спиной орёт белугой. Римма вздыхает, прикрывает глаза. Хорошо, что где-то в желудке всё-таки плещется водка и на мужика того наплевать. — Значит, с женщинами у вас правда проблемы, — Стрелецкий в своей неподражаемой манере не может молчать. Даже если губы у него разбиты и выворочены в кровь. — Простите его, он когда переберёт, такое творит иногда, — Римма бросает мужику комканную улыбку и возвращается к Стрелецкому. — Смотри на меня, считай веснушки. Сколько? — Слишком темно и слишком много, — Стрелецкий ловит пальцами гранатовые зёрна, из губы выпадающие. — Так пусть не пьёт! — мужик оставляет комок улыбки валяться на асфальте. Дворники завтра сметут, а может, подберут себе. — Идём внутрь, — Римма руки опускает на плечи, нажимает и давит, будто он и без неё не выжат, толкает к двери. Мужик за спиной ещё орёт, топчет грязными ботинками Риммино извинение, растирает его об асфальт и злится до немоты в пальцах. Потому что Стрелецкий, в конце концов, прав. В зале Римма машет парням, чтоб посидели с Ванечкой, ведёт Стрелецкого в каморку и достаёт аптечку. — Кирилл вечно режет пальцы, — Римма переключает его внимание на обыденность, находит вату и перекись. Стрелецкий копчиком упирается в стол, где пустует бутылка и рюмки, заветриваются яблоки, сыр, ветчина, съезжает, чтобы низкая Римма за ним не тянулась. Римма сначала мочит ватный комок водой из бутылки, залив руки антисептиком с ароматом ванили. Стрелецкий, как она и просила, считает солнечные кратеры на лице, пока губу всё равно щиплет. Спиртом пахнет одуряюще, то ли от ватки, то ли от Риммы, то ли от мира, сжавшегося до размера этой каморки. А может быть, это пахнет формалин, в котором все они плещутся, экспонаты кунсткамеры. Чудовища без сердец, с половиной лёгкого и тремя пустыми грудными клетками. — Зачем ты его спровоцировал? — Артём замечает, как множественное стало единственным. Римма жмёт на зазубрину с кровью, голос мягкий, будто спрашивает о ерунде: какую сказку на ночь он хочет сегодня? — Это твой способ привлечь внимание, которого не доставало в детстве? Проблемы с отцом выливаются в агрессию? Артём от ржавой крупы мечется к глазам. Губы недобро тянутся, лицо покрывает рябь. — Это твой метод, метод провокации. Ты неосознанно провоцируешь отца, потому что только так ты для него есть. Ты через клиентов решаешь свои проблемы, — Римма льёт перекись, губу жжёт, — но только не все клиенты выдерживают. Стрелецкого пронзает. Иглы, спицы, колья и копья. Все тело в решето, отовсюду течь, залатать нечем. Он открывает рот, Римма жмёт на губу. — Считай веснушки. Сколько? — обыденность тона бесит. Но кроме обыденности там где-то ещё врачебная, терапевтическая ласка, как для помешанного, нового бога, Иуды, Наполеона. Римма пальпирует, шагает на ощупь, бьёт когтистой лапой упруго и мягко. — Профессиональная среда очень тесная. Круговорот психологов в природе. Римма хватает со стола пустую рюмку, а вторую руку от лица Стрелецкого не отнимает, держит сургучной печатью. Она смещает фокус на гранёное стекло и с размаху бьёт его об пол. Усталость у Стрелецкого ползёт по костям, кальцируется, твердеет у суставов. Он даже не вздрагивает. — Вот, что ты делаешь. Вот, как это выглядит для всех. — Неужели ты правда думаешь, что человек не крепче рюмки? — Стрелецкий хватает её за запястье, вынуждает замереть. В глаза смотрит пронзительно, по-волчьи, лицо темнеет. У него в груди туго и тесно, так, что сердце не может ударить хоть раз. Римма в глазах Стрелецкого разглядывает тёмный лес, архетипичное неизведанное, тёмное царство. Римма успевает испугаться, но сжатое в тисках запястье отрезвляет: она не беспомощная. Больше нет. — Если бы всё было так, как ты говоришь, люди давно бы вымерли. Массовые самоубийства, — Стрелецкий акцентирует, разводит руками, Римма тянется за ним. Она разглядывает его лицо, мраморное, с прожилками, и брови её состраданием надламываются. Если бы она была рюмкой, никакого бойз-бенда, терапии, Стрелецкого бы не было. Не было бы н и ч е г о. Артём разжимает пальцы, позволяет закончить с губой. — Как твой психотерапевт, я обязана создать тебе безопасное пространство. Но это невозможно, если каждый будет напоминать о случившемся, — Римма смотрит на тонкую чистую трещину, а после Артёму в глаза, — от этого триггера нужно избавиться. У меня есть знакомые в следственном комитете. Я могу помочь. — Есть что-нибудь холодное? — Стрелецкий аккуратно пробует губу наощупь. — У Иванушки в баре. Артём, ты согласен? Стрелецкий опускает глаза, смотрит на свои руки. Всё сворачивает куда-то не туда. Римма слишком сердобольная, как у Олега вообще хватает совести. Римма не душит, Римма даёт выбор. Ставит перед тем самым камнем, говорит «налево пойдешь — жену вернёшь; направо пойдешь — человеком станешь; а коли прямо пойдешь, то смерть свою сыщешь». — Сеанс ведь уже закончен, да? — он поднимает глаза, нецелые губы клеит усмешкой. Римма вместо ответа тяжело вздыхает, запускает руку в волосы, передние пряди убирает назад. — Принесу лёд, — Стрелецкий хватает её за руку. Не сильно, не требовательно. П р о с я щ е. И тянет на себя. Римма только смотрит на него с нарастающим беспокойством, к горлу катит ком, в коленях рождается дрожь. Секс — слишком сильная эмоциональная привязка. Секс — это вообще для неё слишком сильно. Стрелецкий её целует, развороченной губой её нижнюю прихватывает. Рыжие волосы змеями оплетают его пальцы. Римма зажатая. Римма в пружину. Римма — павший город, который гуси не успели спасти. — Нет, — Римма не верит, что говорит сама. Римма не верит, что ровно в тот момент, когда Стрелецкий уже касается пальцами белых растяжек на теле. Римма не верит вообще. Стрелецкий не слышит. Римма давно не тростинка, Римма давно больше, чем на свадебных фотографиях, но Стрелецкий сильнее. Он поднимается в полный рост, напирает, так, что едва затянувшаяся трещина лопается. Римма чувствует на губах кровь, пока Артём обеими руками крепко жмёт её к себе. Сердце в тесноте разгоняется. — Нет! — Римма повторяет громче, а тело становится чужим. Римма выпадает из реальности, а Стрелецкий мажет ей кровью шею. Римма слышит хруст осколков под ногами. Римма больше не рюмка. Тело оказывается быстрее разума. Рука бьёт наотмашь, колено находит пах. Римма обнаруживает под собой землю, а перед глазами вытирающего кровь Артёма. — Поработайте над метафорами, Римма Леонидовна. Слабоваты. Под ногами Стрелецкого хрустит стекло. Римма доходит до стола вслепую, присаживается на край. Губы от крови мёрзнут, шея под сукровицей чешется. Римма смотрит на капли крови по полу. Римма думает, пора на покой.