How do we know this is wrong?

Для Юнги и Шуги один весенний день стал в какой-то степени переломным моментом. Они не любят о нём вспоминать, как и о своём тогда испытываемом страхе и переживании за Агуста и родителей. Это нарастало уже несколько месяцев, и все предпочитали игнорировать напряжение в семье; это был вопрос времени — когда и кто сорвётся первым. Никто не удивился, что это стал именно Агуст. Он ненавидел эту гнетущую атмосферу дома. Маленький комментарий, брошенный отцом наверняка без какой-либо злобы или двойного дна. Из его уст это звучало как нечто обыденное. Для троих близнецов это был удар по лицу, напоминающий о безвыходности их положения. Выпуск был совсем близко, выбор профессии — дышал в спину, и они все пытались справиться с давлением родителей и общества. Юнги удавалось это легче, в отличие от старших братьев, и особенно Агуста. Родители предпочитали это игнорировать, как и всё, что их не устраивало. У них было своё видение на будущее своих детей, хоть и категоричными их нельзя было назвать. Для них увлечение Агуста музыкой было что-то сродни хобби, ничего серьёзного и уж точно не подходящее для будущей карьеры, и они все проглатывали это до тех пор, пока отец не бросил одним днём на кухне фразу: — Я нашёл несколько подходящих университетов, можете глянуть чуть позже, — мужчина бросил взгляд на свою жену. — Нужды выбирать что-то одно сейчас нет, посмотрим окончательно после ваших экзаменов, — непринуждённо, как что-то само собой разумеющееся. Юнги с Шугой кивнули и переглянулись, оторвавшись от телефонов, и молились про себя, чтобы Агуст сделал то же самое — промолчал. И, может быть, так бы он и сделал, не скажи отец следующим: — Тебя это касается тоже, Агуст, — и для подростка, ведущего уже несколько лет войну с родителями за право выбирать своё будущее, это был зелёный свет, чтобы всё пошло под откос. После этого в их семье ничего не было прежним. Это был нескончаемый поток криков, оскорблений, осуждения в голосе родителей и злости, которую Агуст не мог никак излить, сколько бы этот цирк ни продолжался. Они наговорили друг другу много обидных слов, Юнги и Шуга пытались успокоить обе стороны, умоляя родителей вразумиться, а брата — отпустить ситуацию, хотя все знали, что это не выход. Агуст никак не смирится с решением отца и матери, а те — с решением своего сына. Шуга пытался быть посредником, «взглядом со стороны», но его не хотели слушать, а Юнги продолжал пытаться стать меньше в проёме кухни. Он ненавидел ссоры, но их было не избежать. Тишина в доме настала только ближе к вечеру. В момент, когда Агуст крикнул: — Ты не хочешь меня слышать, и я не собираюсь слышать тебя. Если не можешь смириться с моим выбором, то лучше будет, если я вообще уйду и не буду никому мозолить глаза, — и в его голосе ещё никогда не было слышно столько ярости. Может, он не ожидал, что отец поддержит его идею и буквально выгонит из дома, но нервы мужчины тоже были на пределе, и его слова стали самой громкой пощёчиной по лицу Агуста. — Я не буду поощрять твои глупые детские хобби, так что собирай вещи и поступай как знаешь, — и это стало точкой в их разговоре. И тем переломом в семье Минов, о котором они до сих пор не любят вспоминать. Это было почти четыре года назад, после той ссоры через какое-то время их отец сказал, что Юнги с Шугой тоже было бы неплохо начать жить самостоятельно, но это не ощущалось так, будто их выгнали из дома, как Агуста. Они могли остаться, если бы попытались уговорить родителей, а для старшего близнеца всё было решено окончательно. Агуст нуждался в поддержке и словах заверения, что всё будет хорошо. Это шанс уйти от присмотра и попытаться найти какое-нибудь агентство или хотя бы связи в андеграундных кругах, что-то посерьёзнее и надёжнее. Шуга тогда сидел в их общей комнате напротив брата и молча наблюдал за ним, откинувшим голову назад и прикрывшим глаза. Они молчали, пока Агуст не прошептал: — Думаешь, отец поступил правильно? — в этом вопросе было столько боли, что Шуга вздрогнул. Во рту пересохло от такого близнеца, не любившего показывать слабости и поддаваться эмоциональным моментам, но сейчас он выглядел более хрупким, чем когда-либо. — Нет, — поспешил заверить Шуга, качая головой, быстро и отчаянно. — Ты ведь знаешь, что он сделал это не потому, что правда не хочет тебя здесь видеть. Вы просто... — тихий вздох. — Вы просто оба упрямые, и я понимаю вас обоих. — Да, что ж, — Агуст издаёт горький смешок. — И всё же я тот, кого выгоняют. Вряд ли он собирается поддерживать со мной общение, если я не одумаюсь. — Не говори так, — просит Шуга, пересаживаясь на кровать к близнецу слева. Он стопорится на мгновение, но всё-таки протягивает руку и сжимает ладонь Агуста в своей. Агуст останавливает свой порыв отдёрнуться и вырваться, позволяя брату прикасаться к нему в жесте поддержки. Юнги предпочёл остаться с родителями внизу. — Мама с папой любят тебя. и когда они поймут, что твоя музыка для тебя не просто хобби, то не станут препятствовать. Они просто… у них другой взгляд на такие вещи. Агуст молчит. Он много чего понимает, как и свою неожиданно возникшую потребность искать работу и квартиру для съёма. Экзамены тоже не за горами. Чёрт возьми. — Мы будем рядом, хён, — Шуга чуть трясёт брата за руку. — Я и Юнги не собираемся бросать тебя, что-нибудь придумаем все вместе после выпуска. Ты же знаешь, что мы поддерживаем тебя, — он смотрит в глаза Агусту, поджавшему губы. У Агуста лицо бледнее обычного, губы искусаны в кровь, а глаза красноватые из-за сдерживаемых слёз. Даже у себя в комнате, только при брате, он не позволяет своей маске упасть, и Шуге больно это понимать. Может ли он сейчас хоть как-то помочь Агусту? Сказать, что всё будет хорошо, и они решат проблемы по мере их поступления. Агуст не поверит в такую чушь, да и сам Шуга сомневается. Старший отворачивается после секунд молчаливого зрительного контакта, а Шуга проглатывает вязкую слюну от чувства беспомощности. Он колеблется, но всё равно аккуратно, робко пододвигается ближе к плечу брата и рассматривает их ладони, почти точь-в-точь похожие друг на друга. У Агуста, к удивлению, они ухоженнее, а Шуга любит отрывать заусеницы. Плечо Агуста кажется напряжённым и неудобным, когда Шуга молча кладёт на него свою щёку. Больно. — Пока мы вместе, то нет ничего невозможного, — говорит он, и пальцы Агуста вздрагивают. — Не это ли мы твердили друг другу с самого детства? — вопрос риторический, и они оба знают, что никто на него не ответит. Юнги, может быть, если бы он был здесь. Агуст первый, кто вздыхает всей грудью и неуверенно переплетает пальцы с пальцами Шуги, создавая крепкий замок, полный невысказанных чувств и слов. Любви? Благодарности? Поддержки? Это не так важно. Шуга понимает. Брат тёплый. От него веет грустью, но также и безопасностью. Тем самым детским обещанием между ними тремя: всегда держаться вместе и идти против любых невзгод. У них нет никого ближе и роднее друг друга, и это единственная правда, в которую они верят до сих пор. Они сидят так в тишине какое-то время, пока дверь не приоткрывается и в комнату не проскальзывает Юнги, запирающий их троих в маленьком пространстве наедине. Шуга смотрит на него с вопросом, сильнее прижимается щекой к плечу Агуста и сжимает руку в своей. Агуст предпочитает смотреть в противоположную стену, как будто ему совсем не интересно, что там сказали родители после их ссоры. Из Юнги лучший посредник, чем из Шуги. Возможно, что дело в его мягком характере и пацифизме. Не то чтобы Шуга и Агуст предпочитали решать всё другими способами, но они к этому более лояльны, нежели их младший близнец. По опущенному в пол взгляду Шуга всё понимает и прикрывает веки с тихим «чёрт» себе под нос. Он жестом подзывает к себе Юнги и наблюдает, как тот располагается с другой стороны от Агуста и ложится, кладя голову к нему на колени. Кровать мала для них троих, но это мало кого волнует. Агуст никак не комментирует, хотя в другое время сделал бы вид, что недоволен тяжестью чужой головы у себя на бёдрах, однако сейчас это успокаивает. Шуга приглаживает свободной рукой чёрные пряди Юнги, убирая их со лба, и улавливает почти выветрившиеся нотки одеколона Агуста. Будь они в таком комфорте при других обстоятельствах, вся ситуация не казалась бы настолько грустной с нотками отчаяния. Они ничего не могут сделать, чтобы исправить это. — Папа думает, что ты поймёшь, что музыка не принесёт тебе много денег и вернёшься, признав свою неправоту, — тихо говорит Юнги, пощипывая ткань брюк Агуста перед собой. — Мама прикрывается заботой о тебе и «я знаю лучше», — Шуга морщится при этих словах, и знает, что Агуст закатывает глаза. — Это так в их стиле, — саркастично подмечает старший, цокая языком. — И как плохо, что упрямством я пошёл в них. Юнги издаёт смешок, а Шуга поджимает губы. Хорошее ли это качество в данной ситуации — непонятно. — Мне плевать, что они думают, — продолжает Юнги. — Я уважаю их и всё такое, но ещё сильнее я беспокоюсь о тебе, хён, — признаётся он. — Если ты будешь жить один, то я сделаю всё, чтобы после школы переехать к тебе, — стальная уверенность не удивляет никого из близнецов. — И Шуга-хён тоже, — не вопрос, утверждение. Шуга кивает на плече Агуста, подтверждая сказанное. Как бы сильно это ни нравилось старшему, но они будут держаться вместе. Несмотря ни на что. — Я знаю, — после минуты раздумий говорит Агуст, сжимая ладонь брата в своей, а другую запуская в волосы Юнги в мягком жесте. — Конечно же я знаю, парни. И они сдержали своё обещание.