chasing broken dreams

Примечание автора: /она рассказывает о том, почему не смогла обновиться и все такое/ Также, в качестве небольшого предупреждения: эта глава — дерти (нца получается). Так что, если вам такое не нравится, вы можете ее пропустить. Хотя она все еще мягкая и нежная. Особенно конец ♡ Надеюсь, у вас не сведет зубы от сладости и пушистости. Наслаждайтесь! Примечание переводчика: меня можно расстрелять за то, что глава вышла спустя год — Так и кто проиграл? — спрашивает Чонгук, уложив детей в постель. Они целуют их на ночь, наблюдая за сонными моськами. Хороший вопрос. Чимин затаивает дыхание каждый раз, когда Чон подпевает радио, или прижимает омегу к своей груди, тихонько напевая собственные песни, которые отдают вибрацией в его грезах. — Судя по всему, мы оба, — говорит Пак и пожимает плечами. Они идут обратно к себе, и Чонгук согласно мычит. Несмотря на упрямство обоих, никто не расстроился из-за полученного результата, потому что он был очевиден с самого начала. — Итак… Тогда мы оба должны написать друг другу песню? — размышляет Чимин с самой милой улыбкой, которая когда-либо могла украшать его лицо. Чонгук ничего не может с собой поделать: ему нужно наклониться и завладеть этими волшебными губами, которые так легко управляют его сердцем; заставляют то замедляться, то взрываться в бешеном темпе. — Наверное, да, — произносит альфа в ответ. — Ты против? — Чимин снова бьет на поражение: хихикает. — Конечно, нет. Кто будет против получить песню от своего биаса? Только я не обещаю, что моя будет такой же хорошей, как твоя. Я не певец или композитор. — Ты можешь обратиться к Юнги-хену. Уверен, я тоже буду у него спрашивать. Вряд ли сам справлюсь. Альфа делает паузу, закусывает губу и смотрит на Чимина, который неподвижно сидит на кровати. Ждет чего-то. Он не смотрит на Чонгука. Вместо этого омега уперся взглядом в пол, по-видимому, очарованный собственными пальцами ног. По скромному мнению Чона, это самые милые пальцы, которые он когда-либо видел. Однако все еще что-то скребется изнутри. Чимин пугающе спокоен. Словно затишье перед бурей. Чонгук решает не зацикливаться на этом и взять инициативу на себя. В конце концов, это прямая обязанность настоящего альфы: быть сильным и надежным, чтобы омега чувствовал себя в безопасности. «Или как-то так обычно говорят…» — проносится в голове Чона. — Хей, не хочешь принять душ? — на его лице улыбка, голос едва дрожит. Он дал бы себе первое место за лучшую актерскую игру. Чимин поднимает глаза и улыбается в ответ. Резко подскакивает на ноги. Волосы разворошены, майка сползает с плеча, но он, кажется, не против, чтобы альфа наблюдал за ним. Ему нравится. Нравится быть желаемым. — К-конечно, — запинается Пак, но, прежде чем исчезнуть за дверью, оборачивается, нахально ухмыляясь: — Не присоединишься ко мне, Чонгук-и? Пустота на лице Чона, который изо всех сил пытается держать себя в руках, дает Чимину повод хихикнуть. Он сразу же уверяет младшего, что пошутил, и, наконец, исчезает в ванной. Чонгук вздыхает одновременно с облегчением и разочарованием. Позже, когда уже альфа возвращается, приняв отрезвляющий душ, напряжение все еще витает в воздухе. Десятикратно усилившись. Чимин снова лежит на кровати, свернувшись калачиком: маленький и очаровательный. Его грудь слабо вздымается, губы приоткрыты, а глаза прикованы к экрану телефона. Тусклый свет освещает его лицо, кожа сияет и немного блестит, как всегда изящно. Сердце Чонгука снова делает кульбит, переворачиваясь и скручиваясь, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Заметив, что тот вернулся, Чимин поднимает взгляд. Его глаза невероятно красивы. Шоколадно-коричневые зеркала притягивают Чонгука, как море, как необъятная бесконечность звездного неба. Нет — как целая вселенная. Они наполнены красотой и тайнами, разбитыми мечтами и одиночеством. — Хей… — шепчет альфа. Глаза блуждают по телу старшего, замечая только свой свитер на теле омеги. Он обтянул задницу Чимина, обнажая большую часть его мягких, медовых бедер. Раскрасневшихся и абсолютно нагих. Чонгуку жарко, как в кипящем масле. Чимин здесь и ждет его. Податливый. Готовый. В одном только свитере. Омега садится, скрестив ноги, наблюдая, как Чон застыл возле двери. Он тянет к нему руки и надувает губы. Один из тех приемов, от которых его дети закатывают глаза: взрослые не должны так дуться. Или хотя бы не должны быть так хороши в этом. — Иди сюда. Я хочу обниматься, — тихий шепот работает как по волшебству. Он ласкает душу Чонгука, вырывая его из транса и разрушая чары, державшие его в ступоре. Как и просил омега, он подходит ближе. Его ноги ватные: он шаркает по полу, пока маленькая рука Чимина не касается его влажной кожи. Пальцы обводят все ямочки и изгибы, обрисовывая мускулы альфы. На нем нет ничего, кроме полотенца вокруг талии. Теперь он сожалеет, что не натянул ничего, чувствуя нарастающее возбуждение внизу живота. — Сегодня было хорошо, — тихо говорит Чимин, растягивая безмятежную улыбку на губах, и морщит носик. — Я знаю, что ты напряжен с тех пор, как мы с детьми переехали сюда. Но все равно изо всех сил старался пригласить меня на это детское свидание. Я… мне правда все понравилось, Чонгук-и, и я благодарен тебе. Так благодарен за все, что ты сделал. Пока до альфы доходит смысл слов, Чимин поднимается на колени к краю кровати, смотря на него снизу вверх. Омега едва достает до его груди. Пак откидывает голову назад и смотрит ему в глаза, открывая свое незащищенное горло. Нежные руки Чимина обхватывают бедра Чона, крепко прижимая к себе, пока губами он пытается покрыть каждый сантиметр горячей груди. Пальцы Чонгука зарываются в волосы старшего: то нежно поглаживая, то сжимая между пальцев. Он спускается ладонями по бокам Чимина. Нежно. Оглаживает сверху вниз. Задевает почти задравшийся свитер, обнажая сочные бедра омеги, а затем снова опускает на место, чувствуя дрожь в теле Пака. Они целуются медленно. Почти целомудренно. Та пустота, которую они ощущали в последние дни, недели, а может даже годы, сметена желанием не торопиться, наслаждаться моментом и смаковать вкус губ друг друга. Чимин отстраняется через некоторое время. Его блестящие глаза смотрят в такие же напротив: он чувствует, что задыхается. Он встает с кровати, направляясь в другой конец комнаты, и чувствует, как пожирающий взгляд преследует его до самого конца. Чимин покачивает бедрами, но это не выглядит чем-то неестественным: он рожден с этой манящей аурой. Секунду возится со своим телефоном, пока музыка не начинает наполнять комнату, и Пак легко подстраивается под чувственный ритм. Руками оглаживает собственную грудь, спускаясь вниз по животу. Тело перекатывается в страстных движениях, и он прикрывает глаза. Пальцами играет с подолом свитера: поднимает его и снова отпускает, дразня. Открывает глаза и, наконец, поднимает свитер, швыряя его в угол комнаты. Мышцы перекатываются под загорелой кожей, а взгляд не открывается от красных глаз Чонгука. Его зрачки светятся в полутьме комнаты, расширенные от возбуждения. Чон пропускает все через себя: обнаженного Чимина, коричневые горошинки сосков, красивый изгиб бедер и задницы. Он светится изнутри. Слишком много и все еще недостаточно. Единственное, что прикрывает омегу — узкие черные боксеры, которые уже не скрывают возбуждение. Он выглядит так шикарно, что Чонгук чувствует себя в рекламе нижнего белья, где он бесповоротно влюблен в главную модель. Чона дергает, когда Чимин упирается руками в стену, и прогибается в пояснице, оттопыривая задницу. Покачивается в стороны, словно гипнотизируя смотрящего. Чонгук задыхается. Омега его дразнит. Всегда. Альфа осознает себя, когда подходит ближе и разворачивает Чимина к себе. Заставляет задыхаться от силы удара о стену, встречаясь в болезненном поцелуе. Сильно сжав руками задницу омеги, Чонгук поднимает его на руки. Пак обхватывает его шею, обнимает ногами вокруг бедер и прижимается спиной к стене. Поцелуй становится ненасытным, нетерпеливым, и Чимин теряет последнюю опору в виде стены, когда Чонгук несет его куда-то, не разрывая поцелуя. Глаза горят так же, когда он говорит о своей работе. Только музыка была единственной любовью Чона, единственной страстью. Но теперь Чимин может посоперничать с ней. Они задевают все углы в комнате и опрокидывают предметы на пол с громким грохотом. Их ничего не беспокоит: они заняты изучением горячей кожи друг друга и губами, встречающимися в поцелуе. Стоны и вздохи перебивают музыку, играющую на фоне. Они врезаются в другую стену и почти роняют полку. Чимин не может удержаться от смеха уже охрипшим голосом. Веселье сводится к нулю и прерывается звонким стоном, когда Чонгук покусывает зону между плечом и шеей, лижет под ухом. Превращает его в хныкающий комочек, умоляющий о метке. — Чонгук… смазка… — бормочет он в тумане, но альфа даже не смотрит на него: скользит губами по ключицам омеги, груди. Пак вздрагивает, когда Чонгук дразняще лижет его соски. — Чонгук-и… — снова скулит Чимин и беспомощно путается руками в волосах альфы. — Не нужно, — Чон дышит Чимину в ухо, мягко потянув зубами мочку и его серебряную сережку. — Сам намокнешь. — Придется подождать, — нерешительно отвечает Пак, хотя его сердце разрывается от неоспоримого волнения. Их взгляды снова встречаются, и, несмотря на опасный красный цвет, большие глаза Чонгука не выражают ничего, кроме любви и доверия. — Не важно. Мы никуда не торопимся. Наконец они добираются до кровати, и Чонгук опускает Чимина на простыни. Он нависает над омегой и перемещается к шее, оставляя там нежный поцелуй. На месте, где ставят метку. От такого интимного жеста у Пака перехватывает дыхание, глаза закрываются, и тело инстинктивно тянется к альфе. Чимин хочет чувствовать тепло другого. Его прикосновения и запах. Все те вещи, которые заставляют чувствовать себя в безопасности. Любимым. Медленно, но верно поцелуи Чонгука опускаются ниже. Он целует грудь омеги, живот, касаясь языком его пупка. Заставляет Чимина извиваться, впиваясь пальцами в волосы альфы. Он дергает их до тех пор, пока не получает желаемый поцелуй. Потом второй, третий. Он не может насытиться губами младшего. Переплетаясь языками, Чонгук слепо тянется руками вниз. Пальцами скользит между эластичной тканью боксеров и горячей кожей. Когда он смело обхватывает рукой полутвердый член омеги, Чимин шипит в возбуждении. Закатывает глаза и подкидывает бедра, чувствуя дрожь по всему телу. Зрачки Чона расширяются еще сильнее от невинного удивления, и он немного колеблется, не зная, что делать дальше. — Все хорошо…? — осмеливается спросить. Чимин хочет ударить его от сквозившего беспокойством голоса. Но как бы сильно он не волновался, его рука оставалась на прежнем месте. — Я в порядке. Просто… — он колеблется и кусает губы, не зная, как лучше сказать. — У меня давно не было. С губ Чонгука слетает тихий рык, глаза пульсируют при мысли о близости Чимина с другим альфой, но руки омеги на разгоряченных щеках легко успокаивают его: — Теперь я полностью твой, — сладко шепчет Пак, уткнувшись носом в шею Чонгука, целуя его прямо под ухом. Их ароматы сливаются в один, и они оба издают удовлетворенный стон. Мгновение спустя Чонгук садится между ног Чимина, закидывая их себе на плечи. Он хочет уделить должное внимание и бедрам омеги: вгрызается в мягкую плоть, покусывает и сосет, чувствуя, как тело под ним дрожит. Его руки снова блуждают по нижнему белью Чимина, дразняще дергая за резинку. Альфа наслаждается стонами и хныканьем Чимина, прежде чем убрать последнюю преграду между их обнаженными телами: его полотенце давно потеряно и забыто. Прижавшись губами ко внутренней стороне бедра омеги, Чонгук жадно наблюдает, как член старшего краснеет и дергается каждый раз, когда он кусает и ласкает чувствительную плоть. Чимин тихо вздыхает. Это самый сладкий звук и поразительно невинный в сравнении с тем, как он бесстыдно смотрит на мужчину меж своих ног, сжимая простыни маленькими ручками. Его губы красные и опухшие от поцелуев, зрачки темные и расширенные. Он выглядит как оголодалый зверь, и это сводит Чонгука с ума, но он очень старается держать себя в руках. Однако у его маленького омеги, похоже, другие планы. Как только первые капли смазки оставляют на его коже блестящие следы, Чимин начинает елозить по постели: тело выгибается и дергается, стоны разрывают густой воздух. Омега затихает, когда узость рта Чонгука смыкается вокруг его члена, а язык нетерпеливо и неуклюже прижимается к нему. Он опускается так глубоко, как только может. Чимин послушно замирает, покоряясь. Создается ощущение, что он годами ждал, чтобы сейчас полностью отдастся своему альфе. Чонгук отстраняется и становится на колени рядом с ним, задыхаясь. Как бы Чимин ни любил любоваться его красиво раскрасневшимися щеками или тем, как он покусывает свою мокрую от слюны нижнюю губу, так мило и неуверенно, — это не то, чего омега хочет прямо сейчас. Это не то, что ему так отчаянно необходимо. Он решительно обхватывает ногами тонкую талию Чонгука и перекатывается, садясь сверху, упираясь своей текущей задницей в торс младшего. — Чимин-и… — выдыхает Чонгук под ним. — Я не хочу снова причинять тебе боль. Протест забывается, когда Чимин наклоняется и проводит языком по горлу Чонгука, посасывая его пахучие железы, пока кожа не становится огненно-красной, а альфа не превращается в скулящий мешочек, неспособный уловить ясную мысль. Прикоснувшись губами к уху айдола, Чимин наконец шепчет: — Но я хочу, чтобы ты это сделал, — и Чонгук не может сдержать стон. Его руки находят качающиеся бедра Чимина, крепко сжимая их, оставляя синяки на нежной коже, но омега только сильнее задыхается. Мяукает и хнычет от грубого обращения на ухо Чону: — Хочу, чтобы ты сломал меня, малыш. Давай же… Не стесняйся. Чимин прижимается щекой к груди альфы, задирая задницу повыше. Под пристальным взглядом, он заводит руку за спину и вонзается пальцами в скользкое тепло дырочки. Омега сводит брови от легкого дискомфорта, а после расслабляется, привыкая. Все это время Чон смотрел голодно, беспокойно, поглаживая щеки Чимина, словно пытаясь стереть болезненное выражение лица. Он притянул его в поцелуе: мягком, отвлекающем. Через некоторое время омега расслабился, постанывая и прилипая к рукам артиста. — Ты слишком бессовестный для того, кого всегда волнует мнение других, — резко рычит Чонгук. Его радужка снова заполняется красным цветом, более темным оттенком. Это явный признак того, что разум отключается, а инстинкты берут верх. Без усилий он нависает над Чимином, а тот вздыхает, довольный, что смог направить Чонгука в правильное русло. — Оно меня и сейчас волнует, — тихо говорит Чимин, глядя вверх сквозь темные влажные ресницы. Его полуприкрытые глаза синоним к слову «грех», а потное тело — еще больше. Сырые эмоции наполняют его сладкий аромат и кружат голову Чонгуку. Он словно под кайфом от любви. — Но… здесь нет никого, кто бы меня осудил. Есть только ты и я. Я доверяю тебе, Чонгук-и. Ты заставляешь меня чувствовать, что я тот же человек, каким был раньше. Как будто я все еще сильный. Я знаю, что мне нечего стыдиться, когда мы вместе. В этот прекрасный мирный момент их инстинкты отступают, эмоции захлестывают покалывающими волнами, когда они тихо тонут в глазах друг друга. Чонгук снова целует Чимина. Не совсем целомудренно, но успокаивающе медленно и глубоко. Их языки сплетаются в безмолвном, гипнотизирующем ритме. Иногда едва касаясь, покусывая припухлость губ друг друга, а иногда толкаясь глубже, борясь за превосходство. Как только они отстраняются, Чонгук влажно целует Чимина в нос, и его лицо озаряется обожающей улыбкой. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — шепчет альфа, а Пак изо всех сил пытается выдержать его взгляд и, вскоре, отводит глаза с застенчиво покрасневшими щеками, слегка кивая. — Даже если бы мы не могли видеться или прикасаться друг к другу, я бы все равно любил тебя, потому что восхищаюсь твоей силой и решимостью. Мне нравится, какой ты милый, заботливый. Черт, мне даже нравится, когда ты становишься таким дерзким и нахальным. Чимин бьет Чона в грудь и надувает губы: — Я не нахальный, — и, взглянув на лицо другого, добавляет: — Что ты делаешь, Чон Чонгук? Ты должен заставить меня плакать от своего члена, а не от комплиментов и признания в любви! Чонгук буркает что-то о том, какой его омега грязный, прежде чем снова толкнуть Чимина на спину, скользит губами по его груди, дует на соски, заставляя дыхание Чимина прерываться, а тело выгибаться. — Я считал тебя милым и невинным. Думал, ты из тех, кто краснеет всякий раз, когда к ним прикасаются. — А я считал, что ты мудак, который схватит меня за волосы и трахнет в рот. Думаю, мы оба ошиблись с ожиданиями. Широко раскрыв глаза, Чонгук тяжело сглатывает и моргает по-совиному. Ужасно милое и невинное движение, которое заставляет Чимина ухмыльнуться. Руками он обхватывает его щеки и выводит круги большими пальцами. — Что? Тебе нравится такое, малыш? Хочешь, чтобы я плакал, пока давлюсь твоим большим членом? — он получает шлепок по заднице и тяжелое рычание в ответ. Он бы солгал, если бы сказал, что от этого у него не побежали мурашки по спине. Возбуждение лизнуло его внутренности, когда еще больше смазки хлынуло из его дырочки и намочило простыни под ним. Но он знал, что лучше не пытать судьбу, слишком сильно дразня, поэтому закрыл рот, хотя ухмылка никуда не исчезла. — Чимин-и… Я действительно стараюсь, понимаешь?! — альфа надувает губы и скулит. — Я хочу, чтобы все было приятно и романтично, а ты мне не помогаешь! Я ненавижу вспоминать, что наш первый раз был таким… ужасным. Я, блять, причинил тебе боль не только физически, но и морально… Мне нужно, чтобы все было идеально, иначе я никогда себе этого не прощу. Так что давай просто… э-э. э-э. ты знаешь… Внезапное заикание альфы заставило Чимина хихикнуть, но, тем не менее, он кивает, снова обхватив руками и ногами тело Чонгука, чтобы быть как можно ближе. — Ладно, извини. Я все понимаю, — шепчет омега с нежностью на лице, пока они обмениваются еще несколькими сладкими покусываниями и поцелуями, часто постанывая, когда их обнаженные эрекции касаются тел друг друга, и, уткнувшись носом в плечо Чонгука, наполненный запахом другого, Чимин, наконец, удовлетворенно вздыхает: — Тогда давай, Чон Чонгук. Займись со мной любовью. Если Чимин когда-нибудь задавался вопросом, в чем разница между сексом и занятиями любовью, то теперь он точно знает на него ответ. Чонгук двигается медленно, осторожно, но Чимину так не нравится, и альфа обращает на это внимание. Казалось, он прислушивается к каждому тихому хныканью, слетающему с пухлых губ Пака, впитывает все, будто это его единственная цель в жизни. Даже небольшая дрожь, когда Чонгук просовывал в него свой язык под определенным углом, поедая его, не оставалась незамеченной, и, сжав великолепные бедра Чимина, он толкался еще глубже. Омега выпускал стоны и дрожал в наслаждении. — Альфа… Пожалуйста… — скулит Пак. Пальцами впивается в одеяло, кусая до красноты свои губы. — Что «пожалуйста»? — Пожалуйста, трахни меня, альфа… Он мог бы привыкнуть к этому, думает Чонгук. К податливому и нуждающемуся Чимину под ним. Бредящем и задыхающимся, не стесняющимся показывать то, чего он действительно хочет. Выпрашивающим. Он запускает свои маленькие пальцы в волосы Чонгука, не дергая и не толкая, только слегка царапая между стонами. Волнительно, особенно когда альфа-чувства улетают высоко вверх, усиленные возбужденными омега-гормонами. Водоворот похоти и всепоглощающих эмоций. Как только Чимин раскрывается, из него волнами льется смазка. Чонгук подползает обратно, чтобы соединить их губы, дает почувствовать свой собственный вкус на языке, и омега пользуется возможностью провести руками по телу Чонгука. Он исследует каждый участок кожи, до которого может дотянуться, каждую мышцу, оставляя следы поцелуев вдоль шеи и ключиц младшего. Дыхание учащается, когда кончиками пальцев он нащупывает торс альфы с шестью кубиками. Они нюхают друг друга, прижавшись носами к шеям, гладя друг друга руками и закрыв глаза. Чонгук отстраняется только тогда, когда Пак начинает отчаянно тереться о него, пальцы пробираются между их телами, чтобы схватить их члены, хотя он едва может обхватить их обоих своей маленькой рукой. Трение просто божественное, и они оба стонут. Чимин задыхается, когда бедра Чонгука прижимаются к его бедрам, посылая головокружительные искры по венам. — Стой, — просит Чонгук, и омега мгновенно замирает. Большие глаза уставились на него, будто ожидая какой-то команды. Покорность заставляет альфу внутри мурлыкать, и он медленно распутывает их разгоряченные конечности для того, чтобы отодвинуться назад раздвинуть ноги Чимина. Раскрывает все. — Такой хорошенький, — бормочет тихо. Это звучит так мило, так честно и наполнено любящим обожанием. Даже если Чимин не мог полностью поверить в эти слова, он и не мог отрицать их, и яростно покраснел. Он тихо стонет, когда Чонгук проползает между его широко раздвинутых ног. Еще немного подготовив его своими длинными пальцами, входя и выходя из него в медленном темпе, Чон услышал грубое требование двигаться дальше. Сейчас же! Потому что Чимин действительно не мог больше ждать. Предстоящий оргазм уже плотно сжался в нижней части его живота, мышцы подергивались и сжимались, бедра вздрагивали. Он долго не протянет. Он хотел чувствовать их, физически так же сильно связанных, как уже связаны их души. Все в нем, казалось, кричало об этом, о том, чтобы они были одним целым, и он подсознательно обнаружил, что его рвет: слезы стекают по щекам, когда Чонгук вошел в него. Медленно, медленно. Всегда осторожный и готовый позволить телу омеги приспособиться к малейшему прогрессу, даже если он в этом не нуждался. В конце концов, он же не девственник. Боже, нет. Он знает, что ему нужно, знает, сколько он может выдержать, и он определенно не стал бы возражать, если бы Чонгук решил быть немного грубее. Может быть, одним быстрым движением ворваться внутрь и трахнуть его, как суку. «Но, — думает омега, — это, на удивление, так же интенсивно» Когда он двигается так медленно и нежно, Чимин обнаруживает, что чувствует… больше. Как будто его внутренности изменяются в замедленной съемке, позволяя ему почувствовать точную форму, изгиб и каждую венку, наполняющую его внутренности. Заставляя почувствовать, как мышцы работают во время вторжения, медленно втягивая его все глубже и глубже, помогая каждому маленькому толчку Чонгука. Он, наконец, входит полностью, и они оба на короткое мгновение замирают, переводя дыхание. — Двигайся, — услышав тихий шепот Чимина, Чон приподнимается. Перекидывает ноги омеги через свои плечи, сгибая пополам. Накрывает губы быстрым поцелуем, а после сразу отрывается и начинает двигаться. Чимин кричит и низко стонет ему в губы, дугой выгибается в кровати, цепляясь пальцами за спину альфы. Держится так, будто от этого зависит его жизнь. — Все хорошо? — Чонгуку каким-то образом удается прорычать слова сквозь беспорядок в голове, сквозь голос, который кричит: «трахни его, пометь его, сцепись с ним, сделай его своим!» Но он все еще хочет быть уверенным, хочет оставаться под контролем, когда ошеломляющий запах течного Чимина не затуманивает его разум. — Я в порядке… — голос Чимина едва узнаваем, невнятный и хриплый, манящий до такой степени, что Чону приходится поцеловать его снова, грубее, чтобы проглотить прекрасные звуки, которые он издает. Страстно желая проверить, так ли восхитителен его голос на вкус, как он звучит. Чимин снова начинает скулить. Глаза наполняются слезами, когда он раскачивается, пытаясь трахнуть себя на члене альфы: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — всхлипывает он между тихими рыданиями. — Мне нужно… Мне нужно кончить… Пожалуйста, альфа… Сделай так, чтобы я. ах! Предложение легко обрывается, когда Чонгук двигается и ускоряет темп, грубо врезаясь в вибрирующее тело омеги, в то время как Чимин стонет и кричит, и откидывает голову назад, обнажая горло. Это приглашение, от которого Чонгук не отказался бы никогда. Он прикасается ртом к тонкому слою кожи, облизывает засосы и чувствует, как Адамово яблоко Чимина подергивается под языком всякий раз, когда его бедра встречаются с задницей омеги. Голос Чимина ломается и повышается по мере того, как он становится все ближе и ближе к оргазму. Перед тем как столкнуть Пака с края, его бросает в еще одно удовольствие: Чонгук нависает над его пахучими железами, горячее дыхание маленькими затяжками касается его кожи, и Чимин повторяет как мантру «да», и, «пожалуйста», и «сделай это», прежде чем клыки альфы сомкнутся на его плече, легко разрывая кожу и выпуская кровь. Чимин кончает прямо в этот момент: тело напряжено, и ноги дрожат. Его мышцы сжимаются вокруг Чонгука, подталкивая к краю, и омега чувствует, как толстый узел у основания проталкивается в его кольцо мышц. Растяжки было достаточно, чтобы вырвать у Чимина последний стон, прежде чем он расслабится. Разум и тело плавают в тепле от толчков, и Чонгук кончает, замедляется и, наконец, останавливается. — Это было… определенно лучшей частью спора, — хрипит Пак, и Чонгук фыркает в ответ. Он осторожно перемещает их в более удобное положение, где они оба лежат на боку, и Чимин может прижаться к груди. Его щеки раскраснелись, а пальцы ощупывают отметину на плече. Метка, которая показывает, что он принят, любим и защищен. — Хотя забавно то… — добавляет омега с ухмылкой. — …что ты все еще не усвоил урок. — Хм? — фыркает Чонгук, измученный, но все еще изо всех сил старающийся не уснуть и следовать рассуждениям своей пары. — Никаких сцепок, малыш. Чонгук открывает рот, его лицо бледнеет, а руки лихорадочно гладят Чимина по бокам. — Ой! Чимин-и, мне так чертовски жаль! Черт, я совсем забыл, я-я… — Тсс, все в порядке, я на противозачаточных. Я сказал это к тому, что мы еще не говорили об этом, и, если бы я не принимал их, ты бы совсем скоро снова стал отцом. Тебе лучше научиться контролировать себя на случай, если я забуду принять таблетки и у меня начнется течка или что-то такое. Всегда нужно быть осторожным. Следует долгая пауза. Такая долгая, что Чимин думает, не уснул ли Чонгук, или, может быть, он умер от стыда. До тех пор, пока он не слышит поддразнивание: — Ну, я бы не отказался еще раз стать отцом, — и по-детски хихикает, пока Чимин краснеет щеками и толкает Чона в плечо. — А я возражаю! Очень сильно! Клянусь, я откушу тебе член, если я забеременею от тебя до того, как найду работу, Чон Чонгук! Я не шучу! Но Чонгук смеется только сильнее, утыкаясь носом в шею Чимина, потираясь щеками о метку и нежно целуя ее. — Остынь, Чимин-и. Ты же знаешь, я бы не сделал ничего, чего ты не захочешь. Он отстраняется, его ослепительная кроличья улыбка освещает лицо. Чонгук прижимается своим лбом ко лбу Чимина, соприкоснувшись носами. Он нежно целует омегу в губы, заманивая его в погоню за своими губами, в погоню за фантазией, мечтой, прежде чем они, наконец, соединятся должным образом и тепло распространится внутри них. Поцелуй целомудренный, сладкий, и в гудящем послесвечении довольного счастья улыбка Чимина — это то, что, наконец, заставляет Чонгука чувствовать себя полным, как будто он сделал все правильно, чтобы почувствовать, как у него снова перехватывает дыхание, когда простое предложение слетает с губ Чимина. Он шепчет тихо и окутывает, как весенний ветерок: — Я люблю тебя, Чонгук-и. И он знает, что тоже влюблен, влюбляется все глубже с каждым новым днем, так глубоко, что почти пугается. Но он берет это, берет все. Любовь, страх, отчаяние и боль. Он берет это и превращает во что-то новое: в солнце и бабочек, дом на небольшом холме и детский смех. И с последним вздохом, покидающим его легкие, он всхлипывает и шепчет дрожащим голосом: — Я тоже тебя люблю. Так… Так сильно. Всегда любил и всегда буду любить.