chasing broken dreams

      Раннее утро встречает Чимина слабыми щекочущими прикосновениями. Он пытается не обращать на них внимания, отворачивается и утыкается лицом в мягкую подушку. Крепко обняв её, омега упрямо жмурит глаза, пока ощущение кончиков пальцев на своей коже не сменяется теплотой губ, которые оставляют нежную дорожку из поцелуев вдоль позвоночника. — Чонгук-и… — вздыхает, когда альфа проводит рукой от колена к бедру и обратно. Словно дразнит. — Побудь со мной немного, — сладко шепчет Чонгук. Каждое его слово растекается сахаром на языке и смешивается с мёдом, когда они целуются. Дышат друг другом, передавая сладость. — Я никуда не собирался, это ты меня разбудил, дурачок.       Чонгук кривит лицо, но всё равно прижимается вплотную, погружая омегу в свой аромат, а позже шепчет: — Я хотел обнимашек. — Такой ребёнок, боже, — Чимин поддаётся, несмотря на возмущение. И пусть звучит он довольно резко, но ласковая улыбка на лице выдаёт его с поличным. — Ты самый лучший, — самодовольно бурчит альфа, наблюдая, как Пак тонет в его запахе. — Пак Чимин бесконечно-бесконечно влюблён в меня, и ничто не может это изменить! — Как заговорил, гляньте, — омега в ответ хмыкает и проводит пальцем по лбу своего новоиспечённого мужчины, а тот в ответ щурится и морщит нос. Сплошная милота.       Чимин, опьяненный любовью, не желает ничего, кроме как зацеловать его с ног до головы, каждую морщинку на его лице. Когда Пак начал себя так чувствовать? Он не может точно ответить на этот вопрос. Может быть, так было всегда. Любовь и привязанность были похоронены под слоем одиночества, разочарования и боли.       Но он не готов признаться в этом. Тёплые чувства ещё надолго останутся его маленьким секретом. — Не зазнавайся, в моих глазах ты ещё ребёнок. — Правда?       Из упрямства, или чтобы доказать свою правоту, Чонгук переворачивает Чимина и нависает сверху. Целует его до удушения и лижет след от укуса на его плече, доводя до сладкой дрожи. Омега резко вздыхает и хнычет, сам от себя такого не ожидая. — Больно? — тихо интересуется альфа и вздрагивает, когда видит строго поднятую бровь Пака. — Ты укусил меня. Ничего не скажешь?       Конечно. О чем он думал? Видимо, вообще ни о чем. Вся прошедшая ночь как туманное пятно или сон, который кажется уже бесконечно далёким.       Спрашивал ли он разрешения? Честно говоря, мысли были настолько спутаны, что он сразу же предположил худшее. — Прости меня.       Извинения настолько никчемны в сравнении с его поступком, но ничего лучше под строгим взглядом омеги придумать не может. Он сразу же сменяется нежным, тем самым взглядом, который он хранил у сердца. И, когда они были детьми, Чимин украдкой смотрел на него со смесью немого обожания и любопытства. Чонгук позже понял, что так смотрят на милых и беспомощных детей. Сказать, что это его не задевает — нагло соврать. Особенно после встречи спустя сколько лет, когда он, очевидно, вырос с малых лет, а взгляд не изменился.       Но все же, после проведенного времени вместе, Чонгук начал ценить это особое отношение к себе и, даже, гордиться им. Пусть он и обижается из-за того, что его до сих воспринимают как ребенка, но ему все равно приятно это внимание. Ему нравится, что Чимин беспокоится и заботится о нем больше, чем о ком-либо другом.       В конце концов, он уверен, что Пак любит его. Не как ребенка, а как человека. Он читает его как открытую книгу, видя все по глазам: изменения, по сравнению с ушедшими годами есть. Едва заметные, но все же они есть. — Я не против, ты же знаешь, — приглушенный голос Чимина вырывает альфу из мыслей. Он смотрит на него и не может удержать смешок, забавляясь настолько домашней картиной. Картиной любви, нарисованная яркими красками эмоций.       Тело омеги скрыто под одеялом, щекой он прижимается к подушке, что видно только пушистую копну черных волос. Предательские уши выдают его с головой, окрашиваясь в алый оттенок, который, Чонгук уверен, идеально украшает его милые щечки. — Я не против твоей метки, все хорошо, — одной фразы достаточно, чтобы эмоции волной сбили с ног Чонгука.       Щеки вспыхивают, и он придвигается ближе, чтобы обнять смущенного омегу за талию. Пак тает в его руках, и Чон почти уверен, что с каждой секундой влюбляется все сильнее.       Как обычно, первым начинает ерзать Чимин. Он кусает губы, приподнимается на локтях и снова падает в постель. — Пять минуток, ну же, — хмыкает Чонгук. Но Пак, взвесив все «за» и «против», отвечает: — А как же работа? Фанаты? Хочешь их разочаровать?       Он бы никогда себе не позволил этого, и оба в этом уверенны, но артист все равно по-детски дуется и прижимается к своему омеге еще сильнее. — Я бы хотел принять душ, — начинает Чимин, и Чон считает это весомой причиной, чтобы отпустить его. Пусть и ворчит все еще и чешет нос, заставляя омегу задержаться подольше. Он бы хотел забраться под одеяло, чтобы еще часик пообниматься с альфой. Может быть, отсосать…       «О, нет», — проносится в мыслях Пака, и он с сожалением кусает свои припухлые от поцелуев губы. Как бы сексуально не выглядел Чон, один из них должен оставаться взрослым и ответственным в их отношениях.       «И это точно не я», — Чимин смотрит на растянувшегося на постели альфу. Он надел наушники и вперился глазами в экран смартфона, напевая какую-то неизвестную песню. Чимин шлепает его по руке и порыкивает: — Чонгук-а. Шевелись, пока я не надрал тебе задницу. — Почему ты такой строгий? Я устал.       Омега только закатывает глаза и пытается найти свою одежду. — Ночью ты не жаловался.       И пусть Чонгук не смотрит на него, Чимин замечает слабую ухмылку на его лице. И этого достаточно, чтобы дать наглому альфе настоящего пинка.       Омега уже собирается уйти, чтобы принять горячий душ без надоедливого парня, но Чонгук просит его вернутся. С невинной улыбкой протягивает ему наушник и просит послушать. Чимин должен был знать больше: о его силе и собственной слабости.       Он слышит знакомую песню: она одна из его любимых. Чон улыбается, когда узнает об этом. Пока они слушают, как теплый голос в треке мурлычет о красивых омегах и занятиях любовью под лунным светом, Чонгук зарывается носом в изгиб его шеи. Осторожно целует в челюсть и чувствительное место под ушком, от чего омега тихо вздыхает и жмет плечи. Пак не отстраняется, и Чон воспринимает это как зеленый свет к действиям. Он ловит зубами его мочку и слегка оттягивает, наслаждаясь стонами Чимина, поражаясь его реакции, какой бы едва уловимой она ни была.       Когда Пак, наконец, освобождается из объятий и игривых поцелуев своего альфы, он летит по коридору в направлении ванной. Бесспорно — он счастлив. Но поражает, как Чонгук так легко разрушил все стены, которые Чимин строил в течение нескольких лет, и без труда восстановил все снова. Сильнее. Лучше. Меньше одиноких ночей, освещенных луной, и больше залитых солнцем дней. Шаткая деревянная изба превратилась в крепкий замок.       Болезненный стон привлекает внимание Чимина, и он ощущает, что наступил на то, на что не следовало бы наступать. А именно: Юнги, свернувшийся калачиком под ногами. — Хён, боже, ты в порядке? — еще один стон разносится в коридоре, и старший моргает, потирая голову, пальцами зарываясь в спутанные локоны. — Ха… — Юнги вздыхает. — Где я?       Чимин почти срывается на смех, пусть и сердце все еще бешено колотится в груди. — Возле уборной, — бормочет он и приседает, чтобы находится на уровне глаз старшего. — Что произошло? Ты ушибся?       Нет.       Как выяснилось, альфа снова работал до утра и уснул, пока пытался дойти до туалета. Чимин чуть не задохнулся от смеха, пока помогал хёну подняться. — В любом случае, хорошо, что ты тут оказался, — Юнги стонет, пока поднимается и разминает затекшие мышцы на руках и ногах. — Мне нужно с тобой поговорить. Идем.       Указав на свою комнату, Мин разворачивается, и Чимин следует за ним, как самый послушный щеночек. Это сравнение становится практически истинным, когда они проходят в тесную студию Юнги, и Пак смотрит на него вопросительно выпучив глаза. Нетрудно провести линию, откуда у детей появилась эта очаровательная миловидность. — Что ж. Я слышал, что ты должен написать песню, — Чимин кивает в удивлении и уже открывает рот, чтобы объяснить, но Юнги лишь отмахивается, явно не интересуясь подробностями. — Не парься. Я напишу для тебя песню.       Чимин недоверчиво щурится: — Я должен сделать это сам. — Ты умеешь сочинять песни? — Ну… Я никогда раньше не пробовал… — Во-от. Я сделаю все за тебя. Скажи «спасибо» и заткнись.       Ошеломленный последней фразой хёна, Чимин распахивает рот и наблюдает, как Юнги пишет несколько предложений на клочке бумаги, видимо, обдумывая строчки новой песни. — С вокалом проблем быть не должно, — задумавшись, бормочет он. — Я и раньше так думал, но прошлая ночь доказала, что у тебя очень хорошие данные. Может, ты уроки брал? — Да, меня с детства обучали пению и танцам… — слова застывают на языке. Но не из-за размытых детских воспоминаний, а потому что он понял смысл слов Юнги, скрытый за случайно брошенной фразой. Сердце начинает биться чаще, а к щекам подступает румянец, расползающийся до ушей. Из горла вырывается приглушенный хнык: — Хён! К-как ты? Ты зачем подслушивал? — Не думаю, что делал это целенаправленно. В студии или зале стены, может быть, звуконепроницаемы, но в общаге точно нет. Кстати, как по мне, ваши с Чонгуком голоса отлично сочетаются. Может вместе песню запишете? — Хё-ён! — кричит Чимин. Юнги быстро извиняется, пытаясь его успокоить: — Ладно-ладно. Прости. Можно… Я напишу тебе песню, всё-таки? — он делает паузу. Надевает на лицо страдальческую маску и продолжает: — Пожалуйста?       Чимина как осеняет. — Хён… — произносит медленно. — Ты расстроился, потому что Чонгук-и обратился к Намджуну, а не к тебе?       Тишина служит достаточным ответом, но Юнги по-прежнему пытается держаться непринужденно, гордо поднимая голову. — Какая разница? Наша песня будет лучше, и мы выиграем. — Это не соревнование… — Значит теперь будет. Так что тебе лучше подготовиться.       С острым на язык музыкальным гением не поспоришь.

***

      После Чимин, уже вымытый, проходит на кухню, где его ожидают новые неприятности. А именно аромат гнева, который ударяет в нос, еще до того, как он успевает осознать, что происходит. В уши врезается громкий крик, принадлежащий его дочери.       От такого шума стёкла скоро посыпятся. — Что за чёрт тут творится? — он пытается перекричать, но не успевает опомниться, как в лицо хлещут холодной водой. Она медленно стекает по щекам и подбородку, пока омега тупо моргает и смотрит на довольное выражение лица Чонгука. — Я победил! — разносится визг.       Альфа весь мокрый. В его руке все еще зажата большая кружка кофе, которое он только что вылил на высушенные волосы своего омеги. Однако эта ухмылочка быстро застывает, как только Чимин приходит в себя и хватает его за руку, угрожающе порыкивая: — Чон Чонгук. Ты что творишь, мать твою? — альфа покорно опускает голову, смиряясь с гневом пары. — Мы просто играли… — бормочет. — Прости, Чимин-и.       Решимость омеги мгновенно тает, пусть он и продолжает сохранять сердитый вид. — Может, ты поиграешь в «как высушить волосы своим детям за пять секунд»?       Альфа хватается, чтобы начать выполнять задание и с очаровательным видом хватает за руку хихикающую дочь, но Минджу, кажется, не хочет двигаться. Он сидит на стуле, привалившись щекой к столу. Глазами бегает по комнате, и не смотрит на папу. Минджи, как послушная и заботливая сестра, бежит к нему и тянет за собой. Они ведь всегда вместе и нигде не оставят друг друга. — Пойдем! Мы опоздаем в школу! — требовательно хнычет девочка. Её голос услада для ушей Чимина, но сын, кажется, думает иначе и отталкивает ее от себя. — Я никуда не хочу! — почти рычит он, отчего Минджи остается в замешательстве. — Почему? Ты не болеешь, нужно в школу! — девочка наклоняет голову и хмурится. — Отстань! Просто отстань от меня!       Минджи крепко сжимает кулачки, а ее губы раскрываются в шоке. Она делает вид, что ей всё равно на слова брата, но видно, как ее глаза блестят от влаги, будто она вот-вот расплачется. Но всё же она склоняет голову на приказ альфы, пусть это и слабый намёк от ее брата.       Чонгук первый приходит в себя, а Чимин все еще стоит в дверях в ошеломлении. — Йа! Не говори так со своей сестрой, — он тихо порыкивает и слабо сжимает затылок сына рукой. Мальчик мгновенно поддается силе более статного альфы и опускает голову в смирении.       Чимин принимает это как сигнал к действию, бежит обнимать свою дочь, прижимая рыдающую девочку к своей груди, и целует в макушку. Он знал, что когда-то такое произойдет, но это застало его врасплох. Они все еще его маленькие детишки. Кажется, еще вчера ползали на четвереньках, учились ходить и говорить.       Неужели они так быстро выросли? — Жужу, нельзя использовать своего альфу, чтобы командовать омегой. Это неприятно и больно! Ты должен извиниться перед сестрой.       Но он ничего не делает. Вместо этого, как только Чонгук отпускает его, он встает со стула и бежит в неизвестном направлении.       Это не самая тяжелая проблема, которую нужно решить сегодня утром. Узнают они о следующей, когда на поле боя, которое называлось кухней, заходит испуганный Джин.

***

— Тебя правда всё устраивает? — бормочет Чонгук в один из многочисленных поцелуев, которые они делят у выхода из общежития, откровенно игнорируя вздохи и закатывание глаз от хёнов. — Я всё еще могу сказать всем отсосать у меня, и чтобы ты мне помог отвести их в школу, если хочешь… — умоляющий голос говорит скорее о собственном желании не оставлять мужчину и детей, чем о том, что Чимину может понадобиться помощь. Омега слегка улыбается, а после хмурится и щелкает альфу по носу. — Прошу, не надо. Кто-то может воспринять это буквально. А я не хочу знать, что кто-то, кроме меня сосет твой член, — представив это, Чонгук качает головой и морщит нос от отвращения, сам потрясаясь своей фантазии. На этот раз Пак не сдерживает смех, бурлящий в горле. Его забавит то, как сменяются эмоции на лице альфы. Омега целует его в нос и трется щекой, желая оставить каплю своего запаха на всемирно обожаемом айдоле. — Не переживай. Я без проблем водил малышей в школу последние несколько лет, и буду продолжать это делать. Обещаю. — Не в этом дело… — Чонгук вздыхает. — Просто… Альфы становятся сложными в воспитании, когда дело доходит до полового созревания. Как факт — мой собственный опыт, а второй — твой сын. — Я уверен, что он больше твой сын, чем мой. Как минимум по внешности и характеру. Посмотри на его нос! Это нос Чон Чонгука. И он постоянно отвлекается, вместо того, чтобы сесть и делать то, что ему говорят. И упрямство у него тоже от тебя! — омега дует губы, а Чонгук ухмыляется и с любовью чмокает Пака. — А я-то думал, что упрямство передалось по твоей линии, — он берет в руки щечки Чимина и слегка тискает, при этом радостно хихикая. Омеге надоедает, и он хватает альфу за запястья, без особого труда отрывая от себя. Не то чтобы Чонгук сопротивлялся, но все же. — Какой сильный…       Альфа удивленно хмурится, а Чимин на это ухмыляется. — Вот почему ты берешь меня с собой в спортзал, да? Чтобы я мог защищаться от назойливых альф, которые трогают меня без разрешения? — Ну… да, — хмыкает Чон. Но, несмотря на согласие, все еще выглядит недовольным. — Я должен иметь право дразнить своего моти! Не весело, когда ты даже мне запрещаешь. — Чонгук-а, — внезапно прерывает Намджун, указывая на входную дверь. — Нам пора. Можете побыстрее?       На самом деле, не могут. Флиртуют еще полчаса, и только из-за ворчливых малышей отпускают друг друга и расходятся. Пока едут вниз на лифте, Намджун долго разглядывает Чимина. Он стоит в другом углу, скрестив руки на груди, и у Пака в голове крутятся мысли, знает ли он тоже про то, что было вчера.       И если да, то умело не подает вида. — Мне не нравится, что приходится давить на тебя, — говорит он. — Но нам нужно уехать. Скоро начинается тур. И мы всё еще должны найти тебе квартиру. С Чонгуком посмотрели несколько вариантов. Думаю, тебе понравится. — Обязательно. Спасибо, хен. Честно, я так благодарен вам всем за помощь и поддержку. И когда-нибудь отплачу тем же, — его милая улыбка греет сердце Намджуна самыми приятными чувствами, и он не может не улыбнуться в ответ.       Пак Чимин так влияет на людей, что, смотря на него, хочется хихикать. Его лицо светится, когда он искренне улыбается и действительно счастлив. Почувствовав лёгкую тревогу, он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, вздохнув, замолчал, пока они добирались до точки назначения.       В этот день случилось много хороших событий.       Одним из них, безусловно, стало то, что дети наконец извинились друг перед другом, бросая молчаливые взгляды. Ехали в автобусе, соединив свои руки в крепкой хватке. Минджи не переставала мотать ногами, а на лице сияла счастливая улыбка, пока Минджу пилил вид за окном с розовыми щеками.       Удивительным сюрпризом стало то, что Юнги попросил разрешения забрать двойняшек после школы, чтобы угостить мороженым. Следом пришло предложение Тэхена, у которого были схожие планы, потому что он целую вечность не видел своего друга и малышей. «Мне тоже есть, что отпраздновать», — с гордостью заявляет он по телефону.       Как только Чимин соглашается на предложение лучшего друга, в обычно тихом групповом чате начинается настоящая война. Они не хотят делить детей и проводить время с «надоедливым, шумным, третьим ребенком» и «скучным, лысеющим пердуном». Пак с удивлением отмечает, что такие жаркие перепалки очень смешные, и решает не вмешиваться.       Но что ему действительно не нравится, так это просмотр смехотворно дорогих квартир, которые Чонгук посчитал подходящими для проживания. Конечно, они хорошие. Великолепные, честно сказать. Но всё внутри встаёт дыбом от мысли, что одна ванная в этой квартире размером с его прошлую. Не говоря уже о том, что он не сможет оплачивать ее, даже если будет копить до конца своих дней.       Нет. Он отказывается переезжать в гребанный особняк.       В итоге он выбирает относительно дешевую трехкомнатную квартиру, пусть она и стоит все равно целое состояние. Сообщает Чонгуку о своём решении, и на душе камень лежит от мысли, что от него придется уехать. Ведь все должно быть наоборот, да? Они должны сближаться, а не уезжать по разным концам света друг от друга.       Чонгук, тем временем, тупо ухмыляется в экран телефона, потому что знал, что Чимин выберет именно эту квартиру. Она самая близкая к общежитию, и они смогут без проблем навещать друг друга. И малыши могут приходить играть, когда захотят.       Кстати о них. Минджи и Минджу наслаждаются вниманием, пока двое соперничающих взрослых суетятся и ластятся к ним. Угощают мороженным и сладостями, лишь бы привлечь к себе. Когда двойняшки уходят в сторону пустой детской площадки, Юнги и Тэхен делают передышку. Измученно разваливаются на прогнившей зеленой скамейке в парке. — Итак, что за важную новость ты хотел рассказать? — спрашивает Юнги, сбивая муравья, который взбирается по его ноге. Младший слегка тушуется и потирает колено. — Просто… Чимин-и должен узнать об этом первым, — неохотно бормочет Ким. Юнги в ответ смеется: — Да ладно тебе. Ты не из тех, кто умеет хранить секреты. Я вижу это по твоим блестящим глазам. Хочешь кому-то рассказать ведь. Тэхен недолго возит руками, а после выпаливает: — Я получил свою первую роль в дораме! Я не думал, что смогу, но я получил. Еще и главную роль!       Информация на мгновение ошеломляет рэпера, но он сразу надевает привычную маску и вздыхает: — Значит, актеришка. Я должен был догадаться. Вы все громкие и несносные. Я думаю, ты туда впишешься. — Ты думаешь, у меня получится? — Нет. Это значит, что ты меня раздражаешь.       Тэхен на это усмехается. Его милая улыбка на один уголок губ вызывает у Юнги ответную. Младший задыхается в игривом смешке и хватается за грудь с визгом: «У меня сейчас сердце откажет!». А после уворачивается от кулака Юнги.

***

      Джин и Намджун обмениваются взглядами. Они едут домой, и рядом сидит счастливый и взволнованный Чонгук. Как бы ни было приятно видеть его таким, у них есть достаточное количество неудобных вопросов, пусть и никто не хочет их озвучивать. Они заметили метку на плече Чимина, да и этого не нужно было видеть, чувствуя яркий запах секса, прилипший к коже обоих.       Запах любви и крови.       Они рады за них, но сейчас — не лучшее время. Им скоро нужно уехать из страны, и не факт, что вернутся в ближайший месяц. Новоиспеченные пары нуждаются в физической близости, и это факт. Разлучаться в первые месяцы, или даже года, после метки довольно сложно. Но Чон, похоже, не переживает. — У нас все будет хорошо, — весело хмыкает он. Показывает свои кроличьи передние зубы в улыбке и прижимает телефон к груди. — Я счастлив, пока знаю, что Чимин здесь и ждет меня. Месяц — немного. Мы будем созваниваться по видеосвязи. — Но это другое, — вмешивается Намджун. — Это не то же самое, что объятия, поцелуи и… секс. Ты не будешь знать, где Чимин. С кем он, здоров ли, грустит? — Ты должен написать такую песню, господин поэт. Ты об этом говоришь, как в пошлой старой песне о любви, — шутит Джин и получает слабый толчок от лидера. Он поджимает губы и продолжает: — Я просто к тому…       Но, прерывая их ссору, Чонгук смотрит своими большими глазами, полными надежды и честности. В них искрится любовь и все связанные с ней чувства. В его глазах всегда была некая наивность, нетронутость.       Она и сейчас есть.       Именно поэтому, глядя в его глаза, можно почувствовать себя в мягких облаках во всей их девственной чистоте. Они помогают забыть горечь и заботы на мгновение, чтобы собраться с силами и двигаться дальше. Заставляют верить его словам, доверять, несмотря на то, что кажется лучше. — Ладно, — вздыхает Намджун. — Только не говори, что я тебя не предупреждал. Даже если не будет эмоциональной боли, мне кажется ты недооцениваешь тот стресс от сохранения отношений в тайне. — Тогда я расскажу о них, — упрямо отвечает Чон. Намджун смотрит пронзительно и сжимает губы в полоску. — И что? Будешь смотреть как пресса и общество разрывают Чимина на куски? Как будут называть сукой, а ваших детей — ублюдками, потому что родились вне брака? Я уже вижу журналы с вопросом, действительно ли ты отец? Они будут придираться ко всему, что ты делаешь и говоришь. Каждую ошибку свяжут с Чимином. Они уничтожат его, Чонгук. — Все будет хорошо, пока мы вместе. — Чон Чонгук, — Намджун надувается. Это последняя попытка образумить упертого макне, который всегда делает все по-своему, не думая о последствиях. Но на этот раз он понимает всю серьезность ситуации. Его стиснутая челюсть и гнев во взгляде — тому доказательство. — Я знаю, хен. Я понимаю всё. Но ничего не могу сделать с тем, кто я есть. Я не брошу Чимина только из-за того, что скажут какие-то незнакомцы. Ты знаешь, каково это, хен! Он единственный, кого я люблю, и вот я, наконец, получил его. Ситуация сложная, я знаю. Но я отказываюсь тащить его за собой как грязное белье. Он заслуживает большего. Я бы помог ему стать айдолом даже, он всегда хотел им быть. Я бы открыл для него все двери, чтобы он смог оказаться там, где ему место — на сцене. Мне плевать, что подумают люди: что я дурак и он переспал со мной ради выгоды. Но я не сделаю этого, потому что Чимину не понравится. Я знаю, что он хочет добиться всего своими силами. И я люблю это в нем: он не глупый и знает, чем рискует. Так что, не переживай, мы найдем способ пройти через это. — Посмотрите на него. Младшенький вырос и готов взять на себя ответственность за весь мир! — восклицает Джин с драматическим вздохом, и после хлопает младшего по спине.       Лидер не признается, но тоже чувствует, как гордость сжимает его сердце. После стольких лет наблюдения за тем, как младший мечется без цели и плана в жизни, он наконец засиял. Горит к новому и неизведанному. Готовый сражаться за свою семью.       Кажется, Чонгук снова опередил их всех. Он повзрослел быстрее, чем любой из его хёнов. Время — упрямая, короткая вещь. Замедляется, когда нужно, чтобы оно бежало, и летит, когда хочется остаться жить в одном единственном моменте.

***

      Когда Чимин переезжает, Чонгук слишком занят тренировками и репетициями, чтобы помочь. Чтобы попрощаться. Он возвращается в тихое общежитие и пустую комнату. Все свежевычищено и отсортировано, даже его одежда, потому что Чимин знает, что Чону нравится, когда все прибрано. И пусть он, чаще всего, бросает свои вещи на пол, когда слишком измотан, чтобы шевелиться.       Он привык к этому беспорядку, но Чимин все изменил. Словно дикий шторм обрушился на его жизнь. Именно когда омега разрыдался, Чонгук должен был понять, что все будет не так просто, как он представлял. Что расставание со своей парой станет пыткой, а не видеть детей — адом.       Но он отказывается признаться в этом. Не осмелится. Потому что, если он это сделает, ему будет тяжелее оставлять их, а уйти все равно нужно. Иногда неведение является блаженством.