Расходятся кольца

Дверь в комнату закрывается, оставляя его наедине с собой, со своими мыслями – и кажется, будто наконец можно выдохнуть, не терпеть презрительно-жалостливые взгляды, смешки и ухмылки. Кажется, что дожить до конца операций будет проще: одному, с захватанной голокнигой. Но в одиночестве становится только хуже. Отчаяние холодной дрожью сковывает пальцы, мурашками поднимается по рукам – к плечам и шее, змеёй стекает вдоль позвоночника. Отчаяние и бессилие увлекают за собой в глубины первозданной тьмы, и кажутся страшнее, чем каждое из тех испытаний, что уже выпадали ему. Дэвид не чувствует в себе силы даже стоять – ноги подкашиваются, и сопротивляться этому нет никаких сил. Он опускается на колени, садится на холодном полу, и чувствует, как горечь впивается в горло ошейником, кляпом. Как под рёбрами прорастают острые шипы. Кремень и чёрный лёд врезаются в мягкое нутро, болью растекаются по сосудам. Запирают в клетке, не дают сдвинуться, подчиняют себе. Голокнига, контейнер с таблетками, бутылка – всё то, чем снабдили его снаружи выпадает из руки, катится по полу. Дыхание сбивается, заходится в истеричном припадке – и хочется кричать – но кричать тоже нет силы. Он не может позволить себе кричать – и поэтому тихо стонет, захлёбываясь отчаянием. Искусственные лёгкие приходят в движение, пытаются восстановить подачу кислорода. Ему кажется, что он слышит как работают крохотные, даже глазу невидимые моторы, скрытые в недрах грудной клетки. Как они контролируют его – изнутри. Управляют им. Управляют телом и самой сутью – как он управлял когда-то компьютерами. Он пытается задержать дыхание – и не может. Он пытается пошевелиться, встать, опираясь рукой – и проваливается, падает на пол. И только потом понимает: на месте, где так отчетливо ощущалась рука – теперь пусто. Пока пусто – то тех пор, пока к телу не прирастят ещё одно устройство, ещё один кусочек того, чем можно будет управлять извне. Отчаяние взвивается искрами, опутывает паутиной проводов. Дэвид сворачивается на полу и тихо скулит, зажимая плечо. Там, под бинтами, врастает в истерзанную живую плоть металл, и Дэвиду невыносимо, до боли в горле жалко себя, жалко утраченного. Изящные пальцы здоровой руки всё ещё унизаны кольцами – но без второй система будет ущербна, система будет несовершенна – и останется такой навсегда. Ничего уже не исправить, ничего не станет как раньше. Ничего не вернуть. Он подтягивает колени к животу и сжимает пальцы на плече – оно тут же взрывается болью, вынуждает отдёрнуть руку, выбивает из груди жалобный всхлип – и Дэвид заходится плачем. От жалости к себе, от отвращения к собственной слабости. От бессилия. Слезы катятся по лицу, мешаются с соплями – он вытирает лицо рукавом застиранного халата. Подносит ладонь к лицу и долго смотрит на живые, будто оставшиеся от прошлого пальцы, пытается выровнять дыхание. Не выдерживает и снова срывается, захлёбывается отчаянным воем. Думает, насколько он жалок. Пальцы скребут по шее, по лицу, задевают глаз – наследие прошлого, нормальный, «чистый» имплант. Собственный, не подаренный чужим милосердием. Отчаяние и сожаления сдавливают горло, и Дэвид заходится кашлем. Понимает: так больше продолжаться не может. («Ничего, ничего не исправить. Всё кончено. Ничего не будет как раньше»). Искусственные лёгкие исправно прогоняют воздух по исцарапанному горлу, пока он встаёт – на колени – пока тянется к таблеткам. Снова пытается опереться на левую руку, снова падает – но пальцы всё же цепляют контейнер. Открыть его получается только зубами, и приходится втянуть в себя текущую из носа слизь, чтобы не заляпать мутно-прозрачный пластик. Внутри, под крышкой – два бледно-синих квадратика. «До утра», – сказал док, но Дэвид отправляет в рот сразу оба. Разгрызает, в надежде, что подействует быстрее, и чудом успевает запить химическую едкую горечь. И всё равно она мешается с собственной, с металлическим привкусом воды. Горло немеет – и от этого будто становится легче. Дэвид откидывается на спину, смотрит в тускло-белую глубину потолка и чувствует, как искусственные лёгкие выравнивают дыхание, как искусственное спокойствие растекается по рукам знакомым, незлым холодом. Становится так привычно, что Дэвид почти успокаивается. Дэвид верит, что теперь, наконец, сможет заснуть. И всё равно тихо плачет – от жалости к себе, от отчаяния. Плачет – а потом, наконец, проваливается в сон, увлекаемый химией и усталостью.