Пусанская ведьма

      Чимин вышел из такси, надеясь до последнего, что ничего не напутал с адресом, который сообщили ему только примерно. Он жил в Сеуле слишком мало, не достаточно для того, чтобы точно запомнить каждый отдаленный район огромного города и начать в нем свободно ориентироваться, как в родном Пусане, но Юнги этот факт волновал мало. Он просто сказал днем ранее, что будет ждать в какой-то одному ему известной студии, и пусть только попробует не прийти вовремя. Чимин на часы перестал смотреть уже давно, когда понял, что определенно точно опоздает, и примерно тогда же перестал себя за это корить, потому что и без того переживаний хватало. Работа стремительно и неумолимо вытягивала из него все силы, аморальные люди вокруг угнетали своими резкими словами и необдуманными поступками, и все это при том, что в жизни только-только произошло нечто, до сих пор не поддававшееся объяснениям. В эту секунду важно было просто увидеть Юнги, как бы сильно он не злился, смотреть на него, слушать разговоры, пусть говорит о чем вздумается, это уже не имело значения.       Ветер сдувал с головы глубокий капюшон серого плаща, что вымок уже насквозь от хлеставшего без остановки дождя. Чимин придерживал его онемевшими от холода руками, сильно хмурясь, громко и раздраженно вздыхая всякий раз, когда смотрел на номер дома и не видел нужных цифр. Вход в студию нашелся, когда Пак уже готов был сдаться и набрать Юнги, который взял бы сейчас трубку с вероятность, плюс-минус равной нулю. Вместо того он стоял еще несколько минут у входа, мокрыми руками стараясь найти в телефоне записанный код. В шуме дождя раздался короткий звуковой сигнал, и Пак наконец оказался в сухости и относительном тепле, не без удовольствия оставляя мерзкую погоду за дверью. Чимин снял капюшон, откидывая со лба влажные светлые волосы, с них стекали капли дождя, падая на лицо и немного раздражая. Лишь немного, потому что по-настоящему выводил из себя вымокший насквозь плащ, с которого вода лилась на пол ручьями. Черные узкие брюки неприятно липли к ногам, в ботинках влага — все сегодня шло не по плану, удача, если Юнги вообще его впустит.       Само помещение представляло собой коридор с дверьми, все комнаты сдавались в аренду для разных нужд, одна из них, например, была сделана под своебразную студию для рисования, там и должен был сегодня работать Юнги. Решив, что терять уже нечего, Чимин направился к нужной двери и тут же постучал, открывая без разрешения. Это была небольшая комната с кремовыми обоями, теплым приятным светом, стеллажами с разнообразными принадлежностями для рисования и ужасно злым Юнги, который на вошедшего даже не взглянул. Чимин вздохнул вымученно, входя и прикрывая за собой дверь, он терпеть не мог такие ситуации и последующие разборки, которые всегда казались ему сущей глупостью, вот только Юнги его мнения не разделял. Он на Чимина никак не реагировал, продолжая свою работу с самым непоколебимым выражением лица. Пак перевел взгляд на огромный холст, уже наполовину покрытый плавными переливами синего, и с досадой подумал, что даже не знал еще, что Юнги такое умеет. Сам Мин выглядел как самый настоящий художник — в фартуке, черном берете, с редкими отпечатками краски на красивых руках. У его ног банки, разные кисти и палитры, перед ним холст с уже вырисовывавшимся фоном, и сам он выглядит во всем этом так хорошо и органично, что сложно было не залюбоваться. Чимин это и делал, быстро забывая о собственном опоздании и обиде Юнги.       — Привет, — все же решился подать голос Пак, осторожно снимая с себя мокрый плащ, медленно проходя в комнату и подыскивая место, куда его можно наконец бросить.       Юнги ничего не ответил, но на Чимина свое внимание все же обратил. Он обернулся, сжимая в руке запачканную краской кисть и подарил Паку один из своих самых недовольных взглядов. Чимин на это только устало улыбнулся уголком губ, оставляя плащ на вешалке, направляясь к небольшому дивану, стоявшему точно напротив холста. Вдоль стен шли широкие стеллажи с красками, кистями, холстами самых разных размеров и вещами, назначения которых Чимин не знал. Все было довольно пошарпанным и использованным явно не раз, но так атмосфера мастерской художника становилась только приятнее.       — У тебя свободный график, какого черта ты не можешь прийти вовремя? — подал голос Юнги, обернувшись к своему холсту и начав делать более размашистые мазки.       — У меня ни разу не свободный график, — напомнил Чимин, натягивая пониже рукава изумрудного свитера, обнимая себя за плечи, прогоняя таким образом озноб.       Юнги промолчал, все понимая, но все равно почему-то продолжая злиться. Эта сумасшедшая работа и его уже начинала нервировать, хотя бы потому что Чимин в конце дня приходил разбитый и ужасно уставший, мало говорил и всегда печально улыбался, ни на секунду не переставая думать и переживать.       — Я не знал, что ты рисуешь, — Пак первым сделал шаг к примирению, отходя от неприятной темы опоздания. Он снял ботинки и подтянул к себе ноги, обнимая колени, расслабленно откидываясь на спинку и следя неотрывно за Юнги. Он в глазах Чимина был профессиональным художником, искусно выводившим синие разводы, плавно перетекавшие в черный по краям, а к центру в нежно-голубой.       — Спасибо, но я тоже, — тихо выдал Мин, отходя на шаг, оглядывая свою работу с другого ракурса. — Я кисть в руках впервые держу.       Он обернулся через плечо, усмехнувшись и наконец взглянув на Чимина, у которого от этого потепления на лице тоже расцвела улыбка.       — Серьезно? — не веря, переспросил он, поднялся с дивана, подошел и остановился рядом, подпирая плечом стену.       — Ага, — утвердительно кивнул Юнги, тихо посмеиваясь, — удивительно, что вообще что-то получилось.       — Да ты шутишь, — не верил Чимин, широко улыбаясь. Он не без сожаления отошел от поддерживавшей его стены, потянулся к Юнги, обнимая его за талию сзади, желая прижаться как можно теснее.       — Отойди, ты весь мокрый, — раздражённо заворчал Мин, завозившись в чужих объятиях.       Чимин на это только недовольно цокнул языком и успел поцеловать Юнги в щеку, когда тот наконец вывернулся из кольца рук, чудом ничего не запачкав краской.       — Как ты домой поедешь? — резонно поинтересовался Чимин, возвращаясь на кожаный диванчик. — Там такой ливень.       — Подгонишь мне машину ко входу, — невозмутимо выдал Юнги.       — О, ну конечно! — в шутку воскликнул Чимин. — Себе не подогнал, но для тебя все что угодно.       — Ну да, а то целый день сегодня косячишь, — Юнги снова обернулся, обезоруживающе улыбаясь, а затем присел на корточки, доставая широкую кисть, окуная ее в банку с темной краской.       Чимин наблюдал за тем, как оставшиеся чистыми места покрывались черным, поглощавшим все без остатка, уничтожавшим неизбежно. Он не понимал, почему происходило именно так, но работа Юнги, как и любое искусство, пробуждала в нем какие-то невообразимые чувства, вскрывала самое откровенное, заставляя видеть в синих разводах собственный смысл. И ему тошно было от этих эмоций, больно от мыслей и переживаний, что держали крепко, сдавливая грудь, наступая на горло и не давая сделать ни единого вздоха. Чимин чувствовал, как быстро зарождается необъяснимый страх, тревога подаёт голос где-то на переферии сознания, и он уже не может оставносить поток мыслей, будораживших воображение, мучивших тревогами последних дней, что со временем только ширились и крепчали, а выхода не видно и в помине.       Юнги менял кисти, их размер уменьшался вместе с мазками иссиня-черного, что начинались на краях картины и двигались к центру, постепенно заходя на светло-синее пятно, пачкая, перекрывая. Внутри разливалось самое настоящее отчаяние от каждого его движения, Чимину вдруг стало физически больно за этот светлый островок, утопавший в темноте. Он не мог перестать ассоциировать, перекладывать на себя и замирать от волнения. Он хмурил брови, кусал губы, крепко сжимая собственные плечи, словно прячась от одолевавшего его сейчас кошмарного чувства. Картина тем временем менялась стремительно, становилась глубже, объемнее. Юнги, казалось, лишь пробовал цвета, экспериментировал, не подозревая вовсе, что своей работой доводит напряжение Чимина до пика.       В какой-то момент время ускорилось, Юнги словно стал двигаться в разы быстрее, каждый звук в сознании раздавался невыносимо громко — шуршание одежды, шорох размашистых мазков, падение черных капель на пол. У Чимина сердце по-прежнему замирало, и страшно становится настолько, что по спине пробегал холодок. Перед тем, как это станет невыносимым настолько, что он готов будет отвести взгляд, произошло необъяснимое. Иссиня-черный на мнгновение стал кроваво-красным, таким же глубоким и объемным. Светлое пятно в центре обрело очертания лица, искаженного ужасом, по краям уже багровое от крови. Чимин слышал собственное дыхание и пульсацию крови в ушах, успевая только выбросить самого себя из этого кошмара.       Он вскрикнул громко и совершенно неожиданно, тут же зажав себе рот ладонью и закрыв наконец глаза. Все исчезло так же быстро, как наступила полная темнота, тревога, страх, самый настоящий ужас отхлынули одной волной, позволяя наконец сделать вдох. Он согнулся пополам, запуская пальцы в волосы, сжимая до боли.       — Ты что?.. — вздрогнув от неожиданного звука, Юнги тут же обернулся, едва не выронив из рук палитру от увиденного.       Чимин поднялся моментально, принимая свое обычное выражение лица, словно ничего особенного не произошло. Он перевел взгляд на уже готовую картину за спиной Юнги, с облегчением осознавая, что странное наваждение осталось позади, и цвет снова стал синим.       — Все нормально, — он поспешно махнул рукой, словно это могло успокоить совершенно обескураженного парня. — Просто… задумался.       Юнги молча отложил кисть и палитру, снял с себя запачканный краской фартук и подошел к Чимину, встревоженно глядя на него.       — Говори давай, — строго сказал Мин, ногой требовательно упираясь в чужое колено.       — Все нормально, правда, — неубедительно врал Чимин, улыбаясь, хватая руки Юнги и притягивая к себе.       Мин сел к нему на колени, кладя руки на плечи, стараясь заглянуть в лицо. Чимин откинул назад голову, прикрывая глаза и улыбаясь так, словно все было в полном порядке, и парню абсолютно не о чем беспокоиться.       — Опять твоя работа? — недовольно спросил Юнги, ловя чужую шею, заставляя взглянуть на себя.       — Все хорошо, — настаивал Чимин, наконец посмотрев ему в глаза. — Давай не будем об этом.       — Нет, будем, — отрезал Юнги, недовольно хмуря брови. — Ты целыми днями торчишь или на допросах, или в своем участке, вечерами напиваешься в хлам, а теперь еще и панические атаки ловишь.       — Нет, я просто…       — Тебе самому это нравится?       — Да это временно, — неубедительно оправдывался Чимин, скользя взглядом по комнате — что угодно, только бы не смотреть сейчас на Юнги.       — И когда это закончится? У тебя хоть сдвиги есть? — Мин вскинул бровь скептично, выпытывая ответы.       — Все стабильно глухо, — с раздосадованным вздохом честно признался Чимин. — Дело вообще не двигается.       — Ну так сделай что-нибудь, — как ни в чем не бывало выдал Юнги, пальцами массируя напряженные плечи. — Ты следователь или кто?       — Думаешь все так просто? — устало рассмеялся Чимин, за талию притягивая парня к себе, утыкаясь лицом ему в грудь.       — Рано или поздно получится, — прошептал Юнги, щекой прижимаясь к влажной макушке и стараясь не думать о ненавистной ему влаге.       — Надеюсь, — сдавленно проговорил Чимин, наслаждаясь редкими минутами расслабления, которые теперь, казалось, можно было ощутить только рядом с Юнги.

***

       Бывают дни, когда опускаются руки. Апатия, слабость, вечная головная боль — такое только усиливается, тянет на дно медленно, но настойчиво. А ты сопротивляешься слабо, словно по инерции, постепенно расходуя оставшийся в легких кислород. Пессимистичные мысли порой одолевают самого жизнерадостного, для многих это и вовсе привычная рутина — время от времени погружать в вязкую безысходность.        Чимин закономерно ходил на работу, честно думал о деле, какой бы тупиковой ему не казалась каждая мысль. В голове звучало обещание, данное самому себе, что дело непременно сдвинется с мертвой точки, когда они наконец дождутся результатов экспертизы, как назло выпавшей на выходные, но здравый смысл все равно одергивал. Это ведь не поможет никак. Кажется, ничто уже не поможет раскрыть это дело.        Чимину казалось, он утопает в зыбучем песке, лениво шевелясь, но все равно погружаясь вглубь. Это тошнотворное чувство безысходности сначало злило, заставляло ненавидеть самого себя и опускаться неизбежно, порой подбивало работать усердней, отчего спотыкаться и падать потом было только больнее. Теперь же оно просто расстраивало. Это была та самая тусклая невзрачная печаль, что не вспыхивает яркими эмоциями и не заканчивается потом успокоением, это было нечто менее приятное. Безысходная тоска накрывала с головой, обнимала за плечи, медленно, но настойчиво давя вниз, заставляла голову клониться к земле от усталости и искажала печальным выражением лицо. Чимин смотрел на темное небо, рассеченное редкими тенями облаков, ловил едва заметное мерцание звезд в ночи, слепящие огни Сеула, но глаза его отражали только серую безнадёгу и грусть. Город под ногами отдаленно шумел, шевелился, жил даже поздним вечером — его не волновали заботы случайных людей. По крышам домов гулял прохладный и на редкость слабый ветерок, приятно обдувавший лицо, освежавший, отрезвлявший на время. Свешенные с парапета ноги бездумно покачивались в пустоте, губы трогала едва заметная печальная улыбка, а он ведь прав — безрассудство окрыляло. Даже маленькая глупость могла заставить снова дышать, может, всего лишь на время, но без этого глотка свежего воздуха порой никуда.        Юнги смотрел на него неотрывно, перестав уже прятать взгляд. Просто смотрел, повернув к нему голову, скользя изучающе по выделявшемуся в ночи профилю, по дрожащим от легкого ветра ресницам на прикрытых глазах, по губам, выдававшим его расслабление. Его совет работал — Чимин успокаивался быстро и ощутимо, за несколько минут, проведенных на крыше, отпуская накопившийся груз. Юнги нравилось, что он может научить чему-то, нравилось осознавать, что сам он еще не утратил своей детской беззаботности и легкости, которой Чимину уже так сильно не хватало. Он пока не показывал этого, но Юнги отчетливо видел — Чимин задыхается от охвативших чувств, расправляет плечи, словно за спиной могут раскрыться крылья, он словно вот-вот взлетит.        — Полегчало? — тихо спросил Юнги, говоря проникновенным полушепотом, чтобы не испортить атмосферу.        — Да, — немного удивленно выдохнул Чимин, оборачиваясь к парню, озаряясь мягкой улыбкой, осветившей все его лицо и в особенности глаза. Теперь в них и правда отражались звезды.        — Это всегда помогает, — с пониманием сказал Юнги, и ясно стало, что сам он приходит сюда часто.        — Теперь будем перерождаться вместе, — усмехнулся Чимин, слегка отклоняясь назад на руках, снова обращая взгляд к небу.        — Тебе не помешает ночевать здесь, чтобы не сойти с ума от напряжения, — осторожно подметил Мин.        — Да уж.        — Все по-прежнему идет не очень?        Чимин взглянул на него внимательно и вопросительно, не сразу решаясь ответить. Ему как никогда хотелось поделиться, но работа не позволяла, зажимая рот, обязуя держать все в себе. Но сейчас был другой случай. Сейчас Чимин не мог отказать себе и собственным чувствам.        — Все ужасно, если уж быть точным, — вздохнул он.        — Никаких зацепок? — Юнги спрашивал даже не столько из любопытства, он понимал просто, что сам Чимин не выскажется, как бы сильно он в этом не нуждался.        — Всего ничего, но все так запутано. С подозреваемыми такой бардак. Я не знаю, как мы решим все это.        — Ты не сказал никому обо мне?        — Ты это хотел выведать? — настороженно и немного огорчённо спросил Чимин.        — Нет, — честно ответил Юнги, — просто интересно.        — Я не сказал.        — Почему?        Чимин и сам не знал. Спрашивал у самого себя, но ответ так и не получил. Почему работа уходила на второй план вместе со всякими переживаниями и тревогами, когда рядом появлялся этот парень? Почему рядом с ним так легко, словно самому снова двадцать?        — Ты ведь случайно там оказался.        — Нет, я часто там оставался.        — Юнги, я знаю, что ты не убийца, хватит уже. Мне больше интересно, зачем ты там остаешься.        Мин усмехнулся, не зная как реагировать на этот безгранично понимающий и заинтересованный взгляд.        — Я живу в общежитии и нуждаюсь в личном пространстве, — он замолчал ненадолго, но все же решил продолжить, несмело давая волю чувствам. — Я люблю быть один. Это помогает расслабиться.        — Ты ценишь одиночество ровно до тех пор, пока в него не окунаешься, — с пониманием проговорил Чимин, ненадолго отводя взгляд в сторону.

V — Sweet Night

       — Может быть, — пожал плечами Юнги, понимая, что Паку тут явно виднее.        Они сидели несколько минут в тишине, просто глядя вперед. В бескрайнее темное небо, в дымку облаков, в огни ночного Сеула. Эта ночь была необыкновенной, легкой и невесомой, успокаивающей, она оставляя сладкий привкус на губах, проносясь мимо ветром, заседала в памяти как нечто прекрасное и уникальное.        Юнги повернулся к Чимину снова и не успел даже подумать, когда рука сама взметнулась вверх, потянувшись к чужому лицу. Пак не отшатнулся даже, когда парень тыльной сторой ладони мягко коснулся его носа и так же быстро убрал руку. Чимин посмотрел на него растерянно, с удивленной полуулыбкой.        — Ты замерз, — легко ответил Юнги, запоминая ощущение холода на собственной коже.        Чимина дрожь пробивала от этих действий, которые иногда, казалось, сами собой вылетали из Юнги. Он был таким особенным, словно неземным, и это отвлекало неимоверно, заставляя привязываться к нему крепко и навсегда.        Они сидели так очень долго, разговаривая редко и мало. Слова были такими лишними и ненужными, одно лишь присутствие, ощущение близости будоражило, окрыляло по-настоящему. Чимин ощущал, что дышит глубже и спокойнее, что вскидывает голову выше и улыбается шире, а Юнги просто радовался, что смог поделиться этим и согреть кого-то. Каким бы колючим он не казался снаружи, его все равно грели приятные мелочи, простые и теплые эмоции, улыбка Чимина, так редко появлявшаяся на хмуром лице. Теперь это стало вдруг важно настолько, что все остальное уходило на второй план.        Ночь длилась целую вечность, запечатлеваясь в мыслях одним прекрасным мгновением, ярким, как эти огни, воспоминанием, которое согревать будет еще очень долго. Они смотрели на звезды, утопавшие в темном небе, и каждый думал, что так же светят глаза того, кто сидит рядом. Они переводили взгляд друг на друга, словно проверяя это волшебное свечение и отворачивались, с улыбкой убеждаюсь что так оно и было.