Константа

Гилмор старалась всегда дальше держаться от каких-либо массовых мероприятий в школе, однако удавалось ей это, мягко говоря, паршиво. Было крайне сложно оказаться не в водовороте событий, ведь ее, как примерную ученицу Обителя, было принято выставлять напоказ и давать ей возможность выступить перед родителями/учениками/всем Анубисом, но благо есть Мара Джеффри. Мара, которая не менее прилежная и умная, чем Алексис. Мара, которая стремится к самоутверждению вдали от знаменитых спортсменов-родителей. Мара, которая чувствует себя белой вороной, после отсутствия задатков в спорте и теперь пытается показать, что может многое. Это играет на руку Гилмор и она позволяет звездочке-Джеффри светить ярко, закрывать свои гештальты, пока сама отсиживается где-нибудь подальше. Это удовлетворяет обе стороны. Каждый из них находится в выгодном положении и получает то, что нравится обоим. Джеффри – славу и утверждение в глазах общества и семьи, а Гилмор – спокойствие и уединение. Алексис не любила лишнее внимание с самого детства, когда появлялась слишком часто на обложках глянца по настоянию матери, что противоречило ее внутренним желаниям. Если подумать так, то малышка-Алексис всегда ценила начинку и максимально занималась ее обогащением. Гилмор это кажется гештальтом, на поводу которого она действует каждый раз, но стоит признать, что это больше ее. Ей нравится побегать – от семьи, внимания и чувств. Алексис смешит даже сравнение с глыбой льда/айсбергом, непроизвольно прочитанным в летней переписке с Кларком. К тому же, встречаться с родителями во время мероприятий хотелось меньше всего, да и появлялись они довольно редко. Поэтому их с Марой несогласованный акт можно называть как угодно – взаимовыгодное сотрудничество, слаженный симбиоз. Своя экосистема, которая не рушится. Или рушится. К сожалению, Мара действительно сильно заболела, что голос у нее охрип, и она вернулась с осмотра с твердым настоянием доктора о постельном режиме и полном молчании, что о вступительных словах и репликах Автора говорить даже и не пришлось, и директор попросил Гилмор самолично произнести речь, потому что эту чёртову пьесу по древнему Египту должны открывать только самые примерные. Идею о Раттере отмели сразу, ссылаясь на его участие в постановке и, что мозги его заняты запоминание текста, так как его роль одна из главных и говорит он чаще Автора. А Гилмор думает, что в его голове только новенькая с Америки, поэтому глотает раздражение и уходит в библиотеку на целый вечер, чтобы собраться с мыслями и сделать наброски для вступительной речи. Мистер Смит уже дал ей готовый сценарий, но запоминать и говорить чужой материал ей не нравится, поэтому она придирчиво поджимает губы, вчитываясь в распечатанный текст. Необходимо добавить что-то своё, а то и переписать подчистую. Этим она и успешно занимается, пока перед ней не появляется довольный Кларк. Только его и не хватало. После приезда они списываются редко, сомбреро наверняка уже где-то у него под кроватью, но тем не менее каждое появления Джерома – десять из десяти. Он молчит, просто весело смотрит на нее, едва шепчущую слова для понимания созвучия и орудующую ручкой для написания собственных строк. Сидение Джерома напрягает меньше всего. Он молчит, а она занята своим делом. Он смотрит на нее, а она редко кидает на него короткий взгляд. Он иногда отлучается ненадолго и возвращается с двумя кружками кофе. С одной стороны Алексис жалко, что она проговорилась о своем любимом эспрессо с карамельным сиропом, но с другой сложно отрицать, что у Джерома хорошо получается его варить, пусть даже если это состоит из нажатия пары кнопок кофемашины. Спустя четыре дня появляется больше вещей, заставляющих Алексис переживать. Не хватало, как оказалось, ещё вишенки на торте – родителей, которые специально решили приехать, как только узнали от директора, что их дочь будет говорить речь. Джером это сравнивает с громом среди ясного неба, пока Алексис прохаживается по библиотеке, читая заготовленную речь еще раз. Не вовремя полученный комментарий встречается шиком, на что получает привычную кларковскую ухмылку. Даже сложно понять, что таится за ней. Но явно не злоба. Или ей так хочется верить. Впрочем мыслей на это у нее и не остаётся, сказывается переживание и нелюбовь к публичным выступлениям, так же как и не остаётся и времени. В день выступления ее ладони непривычно и неприятно потеют, но при этом она вполне успешно справляется с тревогой. Кларк помогает ей в этом как может, например нацепив сомбреро на свою часть верблюда. Сомнительная поддержка, но на Гилмор это работает. Родители весело встречают ее, и Алексис натягивает подобие улыбки, иногда вставляя "да" и "нет", пока мать и отец разговаривают с родителями других учеников, и почти с облегчением выдыхает, когда директор просит подойти ее на сцену. Гилмор делает глоток воды, чтобы предупредить сухость во рту, потому что не хочет, чтобы переживания возымели над ней верх. Первые слова даются тяжело, но она быстро берет себя в руки и выдавливает все из памяти без запинки и с нужной интонацией. Она остаётся довольна и своей работой в качестве актера, озвучивающего Автора в постановке. Кажется, все сделано верно и достаточно хорошо, чтобы вечер прошел в довольных восклицаниях администрации школы, и родителях, которые слишком много говорят о том, что ей давно стоило начать делать такое, поэтому Алексис хочется спрятаться и количество людей в комнате позволяют ей выскользнуть незаметно за алую ширму, где совсем недавно разворачивалась целая история чьих-то жизней. Фактически она остаётся на мероприятии, не покидая актовый зал, но изолируя себя ото всех. Алексис позволяет себе устало выдохнуть, облокачиваясь на стол. Снимает туфли, которые оказались не самым лучшим вариантом для обуви, и почти думает уйти в дом, к Труди, или в комнату с пока там тихо и никого нет. Даже в библиотеку на крайний случай. Но удивлённо замечает Джерома напротив себя, одетый уже в привычную для него классику, но с пестрящим сомбреро под мышкой.       — Я думала, что сомбреро давно пылится у тебя под кроватью, – слова сами вылетают с ее губ, удивительно не хочется останавливать поток слов. Рядом с ним? Нет, чушь какая-то.       — Нет, как видишь, Гилмор, ношу почти возле сердца, – он оказывается рядом с ней, справа, также опираясь на стену, повернув к ней голову и рассматривая.       — Ещё скажи, что спишь с ним под подушкой.       — Не удобно, к сожалению, – чуть поморщившись в тон ей отвечает Кларк. На миг показалось словно он действительно пытался.       — У тебя хорошо получилось, – сказал Кларк, после небольшой паузы. – Эта речь стоила того, чтобы сидеть с тобой в библиотеке. К тому же, хорошая плата за кружки эспрессо. В голубых глазах напротив ее карих смешинки тут и там. Теперь очередь Гилмор чуть улыбнуться. Джером этого ждет, но следующие слова, произнесенные ею кажутся действительно неожиданными и все равно ему очень приятно.       — Спасибо за помощь. И с подготовкой, и за кофе, это очень помогло. Я очень признательна тебе.       — Ну, – Джерому даже неприятно осознавать, что сейчас он растекается, готовый превратиться в лужу. С ним все понятно уже. Диагноз поставлен. Статус – не излечим. – Обращайся, если нужно будет. Алексис взгляд чуть тупит и старается его не рассматривать, осознавая, что есть в его глазах нечто завораживающее.       — Родители ещё там? – старается перевести тему разговора. Пока ещё не время.       — Да, там все только начинается. Они разговаривают с мистером Миллингтоном, но впереди еще Льюисы и Джеффри. В любом случае, думаю не менее получаса, – теперь он достает ее сувенир и кладет на закрытый рояль рядом с ними. Он оглядывает ее и спрашивает, хотя сам уже знает ответ:       — В библиотеку? Алексис слегка приподнимает уголки губ в улыбке:       — Думаю, я не откажусь от горячего шоколада.       — А как же эспрессо? Она покачала головой:       — Хочу более успокаивающего.       — Ну хорошо, – Джером довольно улыбается, словно кот чеширский, подбирает сомбреро и разворачивается. Он не знает почему, но ему просто хочется сказать следующее, потому что так чувствует и так правильнее, хотя правильность больше по части Гилмор. Хотя, может, она оказывает на него большее влияние, чем ему хотелось бы думать:       — Знаешь, за исключением тебя, мне никто не нравится в этой комнате, Гилмор, – он роняет ей это через плечо, теряясь затем за красной ширмой, оставляя ее в шоке. Удивлённой, почва, почти выбита из ног метким запрещённым, но она рада, что он не видит ее широко раскрытых глаз, покрасневших щек. Гилмор чувствует, что трещины льда вокруг ее сердца идут дальше, вот-вот и кусочек за кусочком начнут отпадать. Она почти слышит этот треск и почти капитулирует, следуя за Кларком мимо этой толпы. Алексис кажется, что Джером слышал его тоже.