We Just In Too Deep

23.09.2000 7:30pm —У нас с тобой совершенно разные проблемы. Ты пытаешься избавиться от надоедливого бывшего, который пишет с разных номеров, а я бы хотел, чтоб мой бывший хотя бы иногда меня вспоминал,–Майкл, подперев ладонью голову, что словно потяжелела после событий последней недели, обсуждал с Шерил то, что и следовало обсуждать за чашкой кофе в шумных придорожных кафе: мужчин, драму, работу и планы на будущее. По своему бывшему он не скучал, но быть в голове человека, который уже не является частью его жизни, всё равно хотелось. В качестве мести за потраченное время. Людям, которые не любят месть, Майкл не доверял. Как можно спокойно существовать, зная, что виновник твоих проблем не ответил за свои грехи? —Это не так увлекательно, как тебе кажется,—Шерил, не успевшая переодеться из своего строгого костюма после, казалось, бесконечного дня, отодвинула от себя пустую тарелку, которая до этого стояла перед ней с любимым десертом. На салфетке, лежащей под стаканом с кофе, было тёмное пятно, что бросалось в глаза каждый раз, когда она опускала взгляд на стол. —Приятно же, когда тобой одержимы. —Есть вещи приятнее,—она усмехнулась, потуже затянув хвост на голове. И она вновь поменяла личный номер, обещая себе, что это было в последний раз. Последний раз, когда Дилану сходит с рук его поведение. В следующий раз она пойдёт в полицию. Нет, это не так приятно, когда люди одержимы. —А если бы на месте этого твоего... Дилана... был тот парень из тура? Если б это он был так от тебя без ума и всё такое. Хотелось бы этого? Если бы Маршалл специально проходил мимо её квартиры, выжидая, когда она вернётся в город, она бы сочла, что он хочет её похитить и убить. Ни за что бы не поверила, что он одержим. Что хочет быть с ней. Что действительно сходит с ума. —Нет. Того «парня из тура» я, кстати, пытаюсь забыть,—она шутливо напомнила, что разговоры о Маршалле удовольствия ей не приносили. Даже имени его они не упоминали. Ни сценического, ни настоящего. Майкл, безусловно, хотел бы обсудить с ней всё, что у неё было с тем «знаменитым парнем», но старался вовремя закрыть рот. Понимал сам и понимал с её слов, что эта тема её не радовала. Ему даже казалось, что она нагружает себя лишней работой без какой-лицо нужды, лишь бы только не позволять себе думать о том, с кем провела это лето. Она даже не сообщила Маршаллу свой новый номер телефона. И она не думала, что он заметит: у него будет работа, которой он себя займёт, а чем от этой самой работы отвлечься, ему не составит труда найти. Она надеялась. Но той же мере, в которой она хотела больше никогда с ним не пересекаться, она хотела, чтобы он о ней вспоминал. Это тоже месть. Тоже за потраченное время. А было ли оно потраченным напрасно? Нет, ей нравилось. Но месть имела место быть. Он слишком сильно помотал ей нервы. И она желала, чтобы он желал её. Она скучала по нему, скучала так же сильно, как много лет назад, но на этот раз урок был ею усвоен: отношения с Маршаллом принесут больше вреда, чем удовольствия. Поэтому будет лучше никогда не иметь с ним ничего общего. —Как забыть мужика, чьё лицо видишь чаще, чем солнце?—Майкл перемешал остывший кофе, слабо встряхнув его в руке. То самое солнце, которое они видели реже, чем сменяющиеся клипы с участием Маршалла, уже давно село, окрасив улицы за вычищенным стеклом заведения в бледно-оранжевый цвет. Сигналы машин растворялись в звуке оживлённых разговоров.—Он купил «MTV» или типа того? —Похоже на то. —Был бы я тобой, я бы использовал его ради денег. —Ты всегда можешь попробовать,—смелое предложение заставило Шерил улыбнуться. Она задумалась о том, действительно ли было бы легко вытягивать из него суммы, необходимые для её безобидных расходов: растущие в геометрической прогрессии счета, вещи на замену старым, билеты на отдых, ужин в ресторане после каждой рабочей смены и много других непланируемых трат.—Дать тебе его номер? Точно. Его номер у неё был. И она могла в любой момент с ним связаться. На этот раз без тяжёлых последствий для неё. Не сможет ведь он нарушить покой в её жизни, находясь так далеко. Но её стойкость поражала, в первую очередь, её саму. И много лет назад, когда она, ничего не объяснив ему, покинула Детройт, и сейчас. Она на предпринимала попыток с ним связаться. Но и тогда, и сейчас, мысли о нём съедали все остальные мысли. Его голос и руки; поза, в которой он застывал, когда о чём-то думал, и тени, которые он отбрасывал, возвышаясь над ней, пока снимал одежду; его нечитаемый взгляд и плотно сомкнутые губы; тихий смех и привычка обнимать её сзади. Это всё ей снилось. И это всё она хотела ненавидеть. —Он не в моём вкусе,—Майкл поднял руки в сдающемся жесте, намекая, что ни за какие блага не станет красть у неё мужчину. Уже не её мужчину. И, наверное, никогда не её. —Повезло тебе. —Повезёт мне, если я найду работу. —Я сохраню тебе место,—она вновь дала обещание устроить его в свой отдел, но он к этому относился скептически. Она ведь сама перед тем, как попасть в редакцию такого уровня, работала в изданиях гораздо меньшего масштаба. Не может быть всё настолько легко. И это казалось несправедливым. Кто-то должен работать в поте лица, а кому-то достаточно знать «нужных» людей. И Майкл со всей своей любовью к простым решениям, не хотел относиться ко второму типу. Не потому, что считал это неправильным. Он не хотел быть в глазах других людей недостойным своего места. Быть тем, кому проложили путь и тем, кто не вложил собственных усилий. —Твоё?—он вновь коснулся темы, которая била её по голове в те моменты, когда добиралась до её мыслей. Ей тяжело находиться на работе, потому что главное правило было ею нарушено. И убивало её не то, что она это сделала, а понимание того, что об этом знали. Её до жути раздражали попытки пытаться понять, как к ней теперь относятся в отделе те, до кого дошли слухи о том, что она, сделав то, за что других увольняли, всё ещё занимала своё место. Она знала, что она не была единственной, кто позволил себе обойти условия и остаться без наказания, но масштаб её ошибки был слишком большим. И если «знаменитый рэпер» решится упомянуть об этом на каком-нибудь своём альбоме, репутация компании может пострадать. Он не подписывал никаких бумаг, обязующих его молчать. И он не был из тех, кто молчал. Она хотела уйти подальше от людей, что обо всём знали. Ей было бы легче, если бы своё недовольство они выражали, а не вели себя так, будто дали клятву не произносить слов в свете дня. Были и те, чьё отношение к ней не изменилось, но и они темы её связей с Маршаллом касались лишь мимолётно и лишь прозрачными намёками о том, что она времени зря не теряла и такие шансы нельзя упускать. Они все думали, что она спала с ним лишь потому, что он знаменит. Они не знали об их истории. И это бы её не беспокоило, если бы они этого от неё не прятали. Пусть думают, что она хотела секса с богатым парнем. Может, не придётся ей больше кататься по турам в таком случае. Ни с Маршаллом, ни с любым другим человеком. Это всё равно не стоило тех усилий. Никакое это не развлечение. —Тебе не нравится моё место? —Я не понимаю, зачем тебе увольняться. Кому не насрать на тупые правила? Тебе нужен отпуск или типа того. И всё станет нормально. Думаешь, они тебя там осуждают? Да они бы на твоём месте сами с ним... —Я поняла,—она остановила воодушевлённый поток мыслей, и, когда Майкл хотел продолжить, его телефон зазвонил. —Надо ответить,—он поднялся, ощутив, как кровь вновь проливает к ногам, и Шерил кивнула, достав из кармана пиджака своё мобильное устройство. Два новых сообщения. Оба от Лесли. Майкл поднялся со стола и отошёл к окну, жестикулируя так, будто собеседник стоял перед ним. Он тихо засмеялся над какой-то фразой человека на другом конце провода. Будто вспомнив, что находится в общественном месте, он толкнул стеклянную дверь с вывеской «Мы всегда рады нашим посетителям!» и оказался на улице. Шерил пустыми глазами смотрела в бледный экран телефона, на который уже не приходили сообщения от Дилана. Время начинало бежать быстрее. Или она начинала жить в темпе, недостаточно энергичном для того, чтобы за этим временем угнаться. Ей казалось, она что-то упускает. Делала всё, чтобы воплотить в жизнь то, о чём видела сны, будучи ребёнком. Карьера, успех в своём деле, спокойная жизнь. Семья. Семьи в том понимании, в каком она её видела в подростковые годы, у неё не было. Не было ни мужа, ни детей. Хотелось быть любимой и любить. Но больше она этого не желала. Быстро перегорела к этому. Почти каждый мужчина в её жизни заставлял её усомниться в мечтах о браке и материнстве. В особенности тот, кто и был причиной этих наивных фантазий перед сном. Маршалл. Она знала, что он бы не стал ни её мужем, ни отцом её ребёнка. Для этого он казался ей слишком занятым собственными проблемами и слишком загнанным в собственные сомнения. Но она не могла запретить себе видеть сны о том, как она будет возвращаться к нему домой и любить его без нужды свою любовь скрывать. И совесть съедала её, когда она просыпалась и осознавала, что вновь грезила о Маршалле. И стыдно ей было не перед ним, а перед Ким. Но годы шли и её тяга к созданию семьи исчезла, и теперь её совершенно к этому не тянуло. Лесли стала матерью, и Шерил была рада проводить время с маленькой девочкой, что не умела выговаривать все буквы и звала её «Элил». Джессика стала матерью, и Шерил была рада проводить время с маленьким мальчиком, что сделал своей целью научить её различать породы динозавров. Но детей она не хотела. Сомневалась, что сможет полюбить кого-то, кроме Маршалла, настолько, чтобы допустить мысль о том, чтобы стать матерью. Она верила, что Маршалл хороший отец. Точно так же, как верила, что он отвратительный муж. Окрашенный в золотистый цвет колокол, висящий над дверью, зазвенел, и Майкл снова зашёл в кафе, направившись к своему прежнему месту, что пустовало уже почти десять минут. На его лице было выражение почти фатальной тоски. И, заглянув в это лицо, Шерил сразу догадалась, кто был на другом конце провода. Либо его мать, либо сестра. —Мама говорит, дома невыносимо жарко,—он вновь взял в руки остывший кофе, отводя глаза к окну. Тема «дома» его тяготила. И в один из дней, когда они с Шерил разговорились о прошлом, он поделился причинами той самой тяжести, которая нависала над ним, стоило ему задуматься о прошлом. Он не был родом из Нью-Йорка, сюда он приехал за подобием «американской мечты». С детства имел талант к тому, чтобы слогать слова, участвовал в конкурсах поэзии. Ему пророчили грандиозное будущее в сфере литературы, хотя и в естественных науках он преуспевал. Он был старшим ребёнком в семье. И был именно таким, каким старшему ребёнку следовало быть: амбициозным, целеустремлённым и внимательным. Но даже в лучах родительской любви, умеренной и благосклонной к нему жизни, он ощущал чувство тревоги, что не покидало его с тех самых пор, когда он задал себе волнующие его вопросы о вещах, которые гнал из своих мыслей столько, сколько мог. Почему он писал стихи о мужчинах? Почему его не беспокоили девушки, что не таили своей заинтересованности в нём? Почему он ощущал себя не на своём месте? Эти вопросы съедали его изнутри, кислотой разливались в его организме, оставляя после себя кровавые язвы. Человеку, что вырос в религиозной семье, трудно выбрать между верой и своей сущностью. Считать себя порочным он не смел: он не делал ничего плохого. Разве в его власти контролировать то, кого он способен любить? Но и послушным сыном церкви он не мог быть. Это было неправильно. Он слышал это от всех. Но никогда не слышал причин. Почему это неправильно? Почему он виноват в том, что не зависело от него? Осознавая своё отличие от остальных, он перестал посещать церковь с семьёй, перестал открываться родителям за ужинами, перестал делиться своими переживаниями. Он понимал, что им нельзя знать правду. Это бы их разочаровало. Но он не мог лгать долго. И, набравшись сил признаться, убедился в том, что его опасения имели основания. Отец сказал Майклу, что у него больше нет дома. Что он может собирать вещи и уходить. «Я не хочу ругаться со своим сыном, но я не могу держать в своём доме такого, как ты». И тогда обида взяла верх. «Такого, как я? Какого?». Слёзы застилали глаза и руки тряслись. Не нужно было им говорить. «Грешного». Это клеймо, оставленное ему собственным отцом отпечаталось не на коже и даже не под ней. Оно проникло глубже—туда, откуда его можно было удалить лишь хирургическим путём. На следующий день он покинул дом. Мать этого не хотела и с мужем не соглашалась. «Это наш сын, мы создали его таким! Мы виноваты в этом!». Но ни отца Майкла, ни его самого такие доводы не убедили. Она тоже считала, что в этом всём есть чья-то «вина», что это не то, какой он есть, а чьё-то наказание, наложенное на их семью. Если и она считала его «не таким, каким он должен быть», то был ли этот дом ему домом? Он собрал вещи, пересчитал отложенные с подработок деньги, попрощался с сестрой и братьями-близнецами, и покинул место, что грело его до тех пор, пока не начало сжигать. Покинув Техас, он оказался в Северной Каролине, где полгода состоял в неопределённых отношениях с местным барменом, что устроил его на работу в заведении. Майкл испытывал что-то сравнимое с счастьем. Ему казалось, он был принят и даже любим. До тех пор, пока не выяснил, что Сэм, первый мужчина в его жизни; человек, что с улыбкой встретил Майкла за барной стойкой в его первый день пребывания в штате; тот, кто дал ему работу и возможность зарабатывать на новом месте, а после закрытия заведения несколько раз в неделю уединялся с ним в номере ближайшего мотеля, был женат. В тот вечер Майкл был уверен, что действительно грешен. Что мужчине не положено любить мужчину. Иначе как назвать всё то, что с ним происходило, если не наказанием за грехи? И если он действительно был грешен, то что остановит его от того, чтобы продолжать грешить в своё удовольствие? Он вновь собрал вещи, купил билеты до Невады и, ощутив, как принятие собственной порочности сбросило с него груз, начал новую жизнь. Жизнь та была короткой, но яркой. Если бы с ним не связалась его школьная подруга, Аметист, он бы и дальше скитался по штатам, спал с мужчинами постарше в Лас-Вегасе, выпивал по бутылке алкоголя в день и лгал самому себе, что не скучает по дому. Аметист сообщила Майклу, что его отец был болен. Он связался с сестрой и выяснил, что отец запретил сообщать ему о том, как протекали дела дома. Тогда Майкл принял решение вернуться. Даже если его не примут, он найдёт, где провести время. И когда он переступил порог своей тюрьмы, ему были не рады. Отец уже погиб, а мать, хоть и скрывала это, винила в смерти мужа старшего сына. Проблемы с сердцем беспокоили Роберта всю жизнь, но именно с уходом Майкла они обострились. И обострились не потому, что он тосковал по сыну. Лишь по тому, что рухнули те ожидания, которыми «глава семейства» обременил своего старшего сына. Он не станет примерным «слугой Господа», мужем и отцом. Не станет сыном, которым можно будет гордиться. С уходом Майкла его отец лишь молился о том, чтобы никто ни о чём не догадался. «Уехал учиться». «Путешествует». Но шли месяцы, и посещать церковь становилось всё тяжелее. Как он может являться перед Богом, зная, что восемнадцать лет держал под своей крышей воплощение греха? Со смертью мужа, мать Майкла переменилась. То была холодна к сыну, то благодарила, что он решил остаться и помочь ей с домом. То молилась, чтобы он полюбил женщину, то молилась, чтобы он был наказан за смерть Роберта и никогда не смог никого полюбить. Сыну она о своих мыслях не говорила. Как мать понимала: он должен верить, что она его любит. Но он не был идиотом, и слепым он тоже не был. Он понимал, что он ей отвратителен. Тогда он нашёл причину покинуть дом во второй раз. Причина была той же, что и в первый. Он недостаточно чист для того, чтоб находиться в этом до мерзости чистом месте. Подал документы в университет, получил приглашение, попрощался с семьёй и оказался в штате, который не успел покорить за тот короткий год, что был изгнан из родного дома. Матери иногда звонил. Она тоже звонила. И до тошноты неискренние разговоры его изводили. Но она хотя бы пыталась подарить ему материнскую любовь. Это говорило его сердце. Разум говорил, что она не хотела в старости остаться без опоры. —Нам бы половину этого тепла,—Шерил грела руки, обхватив ими ещё немного тёплую чашку с кофе. —Я устал от холода. Зиму я не переживу. —А я люблю... —Знаю. Как можно зиму любить? —У меня хорошие воспоминания. Из детства и всё такое. Зима ассоциируется у меня с семьёй. Мы много времени вместе проводили на зимних каникулах. Поэтому люблю зиму. А вот осень... ненавижу. —Я тоже много времени проводил с семьёй именно зимой. Знаешь, Рождество... Они же повёрнутые были на всём, что связано с религией...—он старался звучать бодрее, чем был на самом деле. Но разговоры с мамой всегда изматывали. Иногда он терялся, потому что не понимал, на кого он злился: на себя за то, что не подходил под все стандарты своей семьи, или на свою семью за то, что у неё вообще были стандарты касательно того, каким должен быть ребёнок, чтобы его любили.—Наверное, я поэтому зиму ненавижу. —Понимаю...—она бы хотела его поддержать, но не понимала, как. Любые слова будут слишком банальными. Присоединиться к критике его семьи она не могла—не знала, как он отреагирует на это. —Неважно это. Какая разница? Чего жаловаться из-за этого дерьма? Главное, что выбрался оттуда,—он вновь и вновь убеждал себя в том, что тоски по дому не было. Но по времени, когда его считали примерным сыном, он на самом деле тосковал. Ему нравилось быть любимым, пусть и с тысячей условностей, пусть и в чужом образе. Любили не его, а того, кем он казался. Но ведь любили. Хвалили за заслуги, замечали достижения. Но если бы он мог вернуться в то время и сделать выбор: признаться или держать всё в секрете, он бы признался. Со временем притворяться тем, кем его хотели видеть, становилось до боли в груди невыносимо. —Ты же скучаешь. Это нормально. Не ругай себя. —Я бы очень хотел, чтобы они меня приняли,—голос дрогнул, но лицо осталось безэмоциональным. И это он ненавидел. Внешние проявления своих чувств он мог контролировать, но голос—никогда. —Может, когда-нибудь. —Сомневаюсь. Она смотрела на него с чувством горечи и сострадания, как смотрела бы на младшего брата, которого бы несправедливо осудила семья. Она знала, что жалости к себе он не любил, и старалась этой ненавистной ему жалости не показывать, но, в отличие от него, свои безупречные навыки актёрской игры она растеряла, и эмоции на её лице порой было невозможно маскировать. —Угадай, что мне донесла Аметист,—Майкл принял решение сменить тему, пока разговор не стал совсем мрачным. Ещё пары минут беседы о своей семье он бы не вынес. Любые мысли прошлом, казалось, камнем на него давили. И иногда просто требовалось с кем-то поговорить, чтобы этот камень сбросить. Он будто сомневался в себе, думал, что сам поступил неправильно, когда уехал. И поэтому в определённые моменты ему было нужно услышать от кого-то, что не его вина в неспособности его семьи найти ему место даже с тем «грехом», который бы выталкивал его из родительских обьятий. —Твой бывший опять натворил что-то идиотское. —Почти! Он почти переспал с тем самым парнем из «Timeless», который ко мне клеился! —Ты не думаешь, что он сделал это, чтоб отбить у тебя потенциального партнёра? —Аметист тоже так считает, но я думаю, что Оливер просто шлюха. Мы ведь подрабатывали в одном торговом центре. На том же этаже, где с начала времён стоит этот «Timeless». Мне кажется, он просто понял, что Жан не на женщин пялится, а на мужиков. Вот и решил попробовать. —А ты... Ты не хотел бы попробовать с Жаном? Он же, вроде, неплохой парень? —Не хочу. Он забывный тип, умный, разбирается во всяком... В часах, особенно. Да, это понятно, он в магазине всякой мути, связанной с часами, работает... Но он очень много знает, понимаешь? Спроси у него, какая модель часов любимая у грёбаного Брэда Питта, и какой механизм у часов, которые он носил в любой сцене любого фильма, и он ответит,—о способности Жана вмещать в свою голову бесчисленное количество фактов о часовых механизмах Майкл говорил с таким восхищением, будто этот навык связан с путешествиями во времени.—Или, по крайней мере, придумает настолько убедительный ответ, что ты поверишь. Но я не хочу сейчас отношений. Я этим дерьмом по горло сыт. —Ты прав. Отдохни лучше. —Мне кажется, я и так постоянно отдыхаю,—он откинулся на мягкую спинку стула и слегка сполз вниз, как капризный ребёнок, которого заставили есть невкусный, но полезный суп. —Ну, нет. Вчера вот целых пять минут был на пробежке. Это уже не отдых. —Не издевайся!—он смеялся, указав на неё пальцем, будто пригрозив, что следующее замечание в его адрес не останется безнаказанным.—Мне как будто лёгкие выкололи. —У меня тоже такое бывает, если холодно. —Вот бы зима не наступила. Или свалить бы сейчас на какие-нибудь острова. Да, пусть все мучаются зимой, а я бы разлагался под теплыми лучами на берегу океана. Она хотела обсудить планы на Рождество, но вспомнила, что это не самая приятная для него тема. То, как сильно опыт, приобретённый в семье, влияет на дальнейшее врсприятие событий, иногда поражало. Поэтому было принято решение данную тему обойти и зацепиться за другую. Их было множество. С ними никогда не было такого, чтобы возникала неловкая пауза, которую во избежание невыносимого молчания приходилось восполнять пустыми разговорами. Шерил попробовала выяснить, что он собирается дарить на день рождения Аметист—единственного человека, который был с ним с самого начала. Ходила в ту же церковь, училась в той же школе, разделяла те же проблемы. Так же, как и он, родилась в семье, которая ни за что не приняла бы, в её случае, любовь к женщинам, если бы она призналась. Но она молчала. Интереса к мужчинам, даже наигранного, не показывала. Но поводов в чём-то ее заподозрить не давала. Хорошо училась и тему «мужа и детей» на каждом семейном празднике обходила стороной, ссылась на нежелание торопить будущее. На самом деле, если её будущее действительно уготовило ей наказание в виде отказа от самой себя настоящей и принятия той себя, которую так хотели её родители, она бы предпочла, чтобы будущее не наступило никогда. С самого раннего детства Майкл с ней дружил. Она была первой, кому он признался, а он был первым, кому призналась она. Их родители были уверены, что они будут вместе, и сейчас, оглядываясь назад, они были рады, что не стали играть в отношения. Если бы ради одобрения семьи они выбрали маскарад, застряли бы там, откуда им повезло выбраться. Бросив взгляд на часы, Шерил попрощалась с Майклом и, набирая по пути номер Джесс, вышла из кафе в сопровождении звона тех же колоколов, что и приветствовали их. Каждый раз, когда они встречались где-нибудь за чашкой кофе, Майкл уходил позже. Ему нужно было провести несколько минут в тишине прежде, чем уйти.