We Just In Too Deep

26.09.2000 —Ей шапочка моя не понравилась,—по пути в заказанную заранее машину Руфус жаловался на одну и ту же свою догадку по поводу журналистки, которая брала у всего состава «D12» интервью о планах на будущее, творческих и карьерных. Почти у всего состава. Отсутствие Карнейла временами ощущалось очень остро. И прохладные сентябрьские вечера, разносящие суровым ветром запах дождя по мокрым дорогам, в те самые моменты входят. Запах дождя был сильным, трансформировался под запахи города, усиливал их, перекрывал, становился ими, но всё равно оставлял в себе что-то отличавшееся, самобытное, бунтарское. Будто стремился заявить о своей идентичности и непокорности. Небо тяжелело от пресной влаги, опускалось над крышами домов, словно грозясь устроить стихийное бедствие, одно из тех, о каких ещё неделями вещают по новостным каналам и используют как тему для оживления вянущего диалога. Небо словно пыталось поглотить город, страну, весь мир. Чернеющие облака отражались в широких мокрых следах на дорогах, в недавно вымытых стёклах офисных зданий, в глазах ещё живых людей. Именно в такие вечера приходит осознание скоротечности жизни. Именно такие вечера пахнут могилами, смертью, скорбью. —Ей злобное рыло твоё не понравилось,—Свифти смеялся, забираясь в машину с противоположной стороны. Шуршащий материал его брюк оповещал о каждом его движении, повторял за шумом дождя за пределами салона, куда внешний холод пробраться не сумел. —Не все мы так неотразимы как этот гад-угодник,—Денаун локтем толкнул сидящего рядом с ним Пруфа в живот, на что тот просто закатил глаза, что-то выискивая в трагичном пейзаже за стёклами. Будто с опасением выжидал беспощадного ангела с косой, что избрал бы его своей жертвой. Шуток о том, как с ним заигрывали на этом интервью, ему хватило на пару лет вперёд. Главное, чтобы эти придурки не затронули данную тему при Шаронде. Тогда будет не до шуток. И им тоже достанется. Каждому в радиусе пятнадцати миль достанется. —Я, кажется, телефон забыл,—Свифти ещё раз похлопал по карманам красной, уже промокшей кофты, но в ту же секунду перед ним появилась протянутая рука Биззи с уже не потерянным телефоном. В ответ на вопросительный взгляд Руфус стал возмущаться. Как будто кто-то завёл спящий часовой механизм бомбы, пробудил древнее зло, разгневал богов войны. —Ты попросил оставить его у меня, пока снимал кофту, ты, блять, не помнишь? —Не помню. —Сука, вы все умрёте от собственной тупости. —Педик обнюханный, если ты... Жаркую дискуссию прервал звонок телефона. На этот раз предметом всеобщего внимания стал телефон не Свифти, а Маршалла, который уже успел уснуть в салоне за то время, что ждал парней, задержавшихся в многоэтажном, почти полностью стеклянном здании у автоматов со снэками. И ещё пятнадцать раз уснул бы за то время, что им придётся ждать Снупа и Дре, которые жили в своём ритме. —Врежьте ему по лицу, блять,—Биззи предложил решение проблемы, но было слишком поздно: Маршалл уже открывал всё ещё погружённые в сон глаза. Его лицо по-прежнему не дрогнуло от звенящего звука, который словно распространялся от него. Словно он и не просыпался вовсе, а разомкнувшиеся веки–лишь защитный инстинкт, попытка заставить хищников поверить, что он не находится в уязвимом положении. Ему снилось, что он милю за милей бежал по длинному туннелю, на потолке которого горели синие лампы из грязного стекла. Проснувшись, ему казалось, что мышцы действительно горят как после целого марафона. Только лёгкие выдавали, что побег был сном: он дышал спокойно. Так спокойно он уже давно не дышал. Ким была права, когда сказала, что ему нужно просто выспаться, чтобы прийти в себя. А Маршалл не любил, когда она бывала права. —Вырубите эту штуку,—он промычал недовольный комментарий, рукой потирая лицо. Он выглядел помятым, таким себя и ощущал. Враждебно настроенная погода только усиливала это состояние. —Это твой телефон. Маршалл вздохнул, будто знал об этом, будто меньше всего хотел, чтобы кто-то сейчас стал ему звонить. Он пытался нащупать телефон в кармане толстовки. Добравшись, наконец, до источника раздражения, он увидел имя Пола на экране. Источников раздражения теперь стало два: Пол и Розенберг. Он точно знал: хороших новостей он не услышит. Не слышал их давно. —Меня не ждите. Я ещё зайду в студию,—Маршалл решил, что если поспать не вышло, то он закончит трек, который планировал закончить ещё на прошлой неделе. Он отстаёт от собственного графика, за собственной тенью не может угнаться. Пусть разъезжаются по домам с одним свободным местом в машине. Они обычно и старались оставить рядом с собой свободное место. Для Карнейла. Чтобы состав был полный. Маршалл обернулся: тут ли он? Если души мёртвых могут наблюдать за живыми, наблюдает ли за ними Карнейл? Займёт ли он освободившееся место в машине? Расскажет ли, как жесток на самом деле загробный мир? Передаст ли Маршаллу какие-нибудь слова от Ронни? Слова обвинения? Презрения? «Если бы ты тогда ответил на мой звонок, я бы себя не убивал. Умереть должен был ты. Дебби была права» Маршалл был уверен, что освободился бы от вечного крика в своей голове, если бы наконец узнал, виноват ли он в смерти Ронни. Не хотел быть виноват, но с годами жажда истины стала сильнее. Правду нужно принимать. Он не умеет. —Пол убьёт тебя за то, что без охраны шляешься,—ДеШон напомнил о простой просьбе, высказанной парням Полом, Дре, любым человеком из лейбла: не разгуливать без охраны, если в этом нет необходимости. Крайней. —Кому нужен этот гад? Ничего с ним не будет,—Биззи перелез на место, что освободилось после Маршалла, уже стоящего под крупными, словно град, каплями дождя. Они задерживались на его лице, затем несолёными слезами катились вниз. Показав Руфусу средний палец, Маршалл захлопнул дверь машины и, пряча экран телефона от влаги, стал набирать номер Пола. Под наблюдением Карнейла или без, плохие новости придётся услышать. —Официально об этом будет известно только в следующий понедельник,—без приветствий и вступлений Пол приступил к основной части.—Мы будем сотрудничать с «Voice Of Generation» для альбома. —С кем?—Маршалл остановился у широкой дороги, когда оттшёл достаточно далеко, чтобы затеряться из вида. Там, где-то впереди, через пару районов был пустующий парк. Он скучал по тому месту, но не понимал причин. Как можно скучать по месту, где можешь оказаться прямо сейчас? —Организация, в которой работает Шерил Ривер,—Пол намеренно окрашивал её роль в официальные тона. А Маршалл раз за разом забывал, что всё закрутившееся между ними летом–стороннее дело для неё. Она была в этом туре по работе. Не из-за него, не для него, не с ним. По работе. И единственное, что её вернёт, что могло бы вернуть—та же работа. А Маршалл этого не мог вынести, не выносил, что приоритетом был не он, что она не теряет голову, что она рациональнее его. —Что они будут делать?—Маршалл застыл, всё так же вглядываясь сквозь серый воздух в дальний парк. Он не по месту тосковал, а по времени, которое проводил там с Шерил, с парнями, с Ким, с Нейтом. С собой. С тем собой, от которого не тошнило так сильно. С Карнейлом. С Ронни. —Помогут с промо для ваших синглов. —Надолго?—голос был тихим. Или, может, гул городской улицы просто его заглушал. Где-то позади, недостаточно далеко, чтобы раствориться в фоновом шуме, и недостаточно близко, чтобы звучать отчётливее, вопила полицейская сирена. —Что? —Она сюда приедет. Надолго?—в ожидании строгого «нет», Маршалл провёл рукой по мокрым волосам. Дышать свободно он уже не мог. Но он не нервничал. Просто был взволнован. Трезво размышляя, он не верил в возможность их встречи. Но где-то в груди детская наивность разжигала собственный костёр. А он не смел этому препятствовать. Кто он такой, чтобы в самом себе убивать надежду? —Это необязательно она. А кто, если не она? Это должна быть только она. И она тоже это поймёт. Она уступит ему. Потому что больше никем её заменить нельзя. —Кто это решает? Она? —В последнюю очередь,—Пол вздохнул, закончив, наконец, с бумагами, разбросанными перед ним. Разбросанными их считал лишь Маршалл. Все остальные видели на рабочем столе Пола исключительный порядок. Насколько это было возможно с тем количеством дел, которыми кипела его деятельность. —Но её голос что-то значит в этом... выборе? —Не дави на неё,—не дав однозначного ответа, Пол предупредил Маршалла обо всём сразу: о рисках, о правилах, о нормах поведения и о том, что Шерил имеет право принять окончательное решение, а он цепляться со своими желаниями к ней не должен. —Я не собирался,—безобидная, но всё же ложь с пугающей лёгкостью добралась до обратного конца провода. Иногда Маршалл сам удивлялся тому, насколько часто стал лгать без необходимости. Не знал, замечают ли это другие. Ким замечала. И никогда не оставляла его ложь без внимания. Но она лгала сама, поэтому слишком далеко в своих обвинениях не заходила. Если укажет на аромат женских духов, впитавшийся в его футболку, Маршалл укажет на аромат мужского одеколона, просочившийся в ткань её блузки. –Вам всё скоро объяснят. Потерпи. Связь оборвалась, и пальцы Маршалла в тот же миг стали набирать номер Шерил. Заветные цифры, которые он должен был забыть. Он понимал, что ничего не решено окончательно, и не будет решено, стоит ей лишь заявить, что она хочет взять этот проект. И не станет она ломиться в самолёт, чтобы приступить к работе. Альбом выйдет лишь летом. Почти через год. Кого бы не послали из её организации, её или не её, это не случится сейчас. А Маршаллу нужно было сейчас. Чтобы дышать. Нужно её любить. Вытащить из города, в котором она от него укрылась. Монотонные гудки прервались, и Маршалл, не дожидаясь её слов о том, что она просила не звонить, приступил к наступлению. Нужно узнать правду до того, как она вспомнит, что слышать его не хочет. —Ты знала? —О чём?—голос без раздражения, но и радости в нём не было. Неужели действительно не была счастлива, что они нашли друг друга столько лет спустя? Неужели действительно ничего от него не хотела? Неужели действительно не загоралась, заметив на экране его имя? Он загорался от одной лишь мысли, что она ему ответила. —Ты поняла меня. Она вздохнула, и он закрыл глаза. Даже лишив себя света, он всё ещё видел перед собой вход в парк, год за годом находящийся в зоне риска сноса. И видел перед собой её лицо: уставшее от него, от жизни; скучающее по прошлому, с ним или без него; отвергающее его и их связь. Связь была, Маршалл точно это знал. Но эти узлы между ними она упрямо развязывала. Не с ним хотела делить одно небо, одну кровать. —Знала. —Ты приедешь?—не было сил тянуть, додумывать, обходить. Да или нет. Нужно услышать одно из этих слов. И он вдохнёт спокойно. —Нет. Наверное, вдохнул бы спокойно, если бы ответ был другим. —Нет? —Я отказалась,—всё тот же голос без эмоций, без намёка на них. И Маршалла это злило, выводило из себя. Какого чёрта она так спокойно оставляет его? Как будто он ничего не стоит. Как старую вещь, как ключ от сгоревшего дома, как обувь не по размеру, как дочитанную книгу, как пустой пластиковый стакан. Как причинившего боль человека. —Не неси чушь. —Маршалл, перестань. —Я заплачу тебе больше. Я сделаю так, что тебе не нужно будет больше работать. Только умоляю... Я прошу тебя, приезжай,—о каждом слове придётся жалеть, но сейчас не было времени анализировать, взвешивать, выбирать. Он уже казался тоскующей по хозяину собакой, тоскующим по волнам судном, тоскующей по бумаге печатной машинкой. Он уже стал тоской. И таблетки справлялись с этим уже не так хорошо. В тех рутинных дозах, к которым он привык, они стали бесполезны. —Маршалл, я не хочу! —Я скучаю по тебе!—он сдался, как сдаётся самоуверенный боец, как сдаётся тот, кто громко заявлял о том, что победит: жалко, бессильно, внезапно. Не мог больше менять своим чувствам форму, обличие, выдавать за что-то другое. —Я тоже скучаю! Поэтому не хочу тебя видеть! Я не хочу провести с тобой несколько дней, а потом скучать по тебе всю жизнь! —Шерил...—за её чувства он зацепился, как за руки спасающего. Она скучает, разве что-то ещё важно в эту секунду? Сердце куда-то его гнало, куда-то вперёд, подальше от места, которое запомнило его слабость и её отказ. Ноги поддались. Тоже стали куда-то его нести. —Я просила тебя не звонить,—а она о своём признании жалела и проигрывать не собиралась. —Почему ты не хочешь приехать? —Мне надоело. И я просила, чтобы ты не... —Какая разница, если ты ответила? Что тебе надоело?—он отвечал торопливо, будто боялся слишком долго слушать её гневные слова, боялся, что вновь поверит ей, в её сопротивление, в её ненависть. —Что мне хорошо с тобой! Что я скучаю! —Ты не будешь по мне скучать, если перестанешь от меня бегать. —А что ты предлагаешь? Спать с тобой, когда тебе этого захочется? Думаешь, я скучаю по этому? Каждый раз, вспоминая об условностях перед которыми он её поставил, он был готов влезть в перестрелку, выхватить первое огнестрельное оружие, что попадётся под руку, и замертво свалиться на раскалённый асфальт, всадив себе пулю в висок. Это он виноват, что она ему не верит. Она хранила верность, пусть временную, пусть договорную, но договор этот был составлен им. Не спать ни с кем другим в этом туре. Это его условие. Она его придерживалась, а он обходил. Обходил без нужды, обходил, пытаясь просто себе напомнить, что она для него на том же месте, где и все, кого он не увидит с утра. И последний раз стал роковой ошибкой. Если бы он не наговорил ей дерьма после секса с той фанаткой, она бы так не пряталась. —Я знаю, что нет! Я имею в виду.. если мы будем разговаривать и... —Думаешь, мы можем быть друзьями? —Мы ведь дружили! —Спасибо за приглашение. Я не приеду,—напоминать ему о том, какой неправильной была их дружба, она не стала. Сама полностью осознала это лишь тогда, когда у неё стали появляться другие друзья. Ни с какими парнями, которых считала друзьями, она не засыпала в одной кровати, никто из них не спал под дверями её дома, не пробирался в её комнату через окно, не таскал её по безлюдным местам. Не целовал её. Никто из них не снился ей без одежды. Они вообще ей не снились. А Маршалл снился. И имя его не выходило из головы. —Я сделаю что угодно. Все, что ты хочешь,—Маршалл, уже давно сложивший и меч, и щит, и доспехи, раскинувший руки в стороны в жесте согласия стать мишенью, всё пытался заявить ей о своей безоружности. Но разве она увидит это с высоты башни, где собирается спрятаться от угрозы, которую, как она уверена, он источает? —Я хочу, чтобы ты дал мне жить. —Шерил... —Маршалл, может, тебе и весело от всего этого, но я по тебе скучаю. Я приеду, ты напомнишь, что серьёзные отношения тебя не интересуют и... —Ты хочешь серьёзных отношений со мной? Она молчала, ненавидя в нём привычку хвататься за брошенные слова и окрашивать их в те тона, в которых он хочет их видеть. Да, она хотела с ним чего-то серьёзного. Серьёзной любви, серьёзных разговоров, серьёзного планирования общего времени, серьёзного всего. Но разве он может? Он даже оставаться верным не может. —Ты хочешь? —Я не хочу с тобой отношений. Никаких. Перестань,—равнодушия больше не было. Теперь была обида, которую всё выдавало. В первую очередь, голос. И с этим Маршалл спорить не смел. Он неподвижно стоял лицом к ветру. Ветер был холодным, но недостаточно суровым, резким, властным, чтобы отвлечь его от горечи в её словах, чтобы наказать его за то, как он с ней поступил. —Если ты приедешь... —Я не приеду. —Пожалуйста. Ради парней. Они ни с кем не захотят работать. Я не прикоснусь к тебе, клянусь,—головой понимая, что она не уступит, душой он всё же к ней стремился. Лучше бы она тогда исчезла совсем. Лучше бы они не встретились после того, как она покинула Детройт. Лучше бы не встретились вовсе. Она молчала, и от этого надежда не угасала. Молчание—не отказ. Молчание—возможное «да». Если не вслух, то, по крайней мере, в её мыслях. —Пожалуйста. —Чарли опять решит, что я... —Пошёл он! Я попрошу Пола. Скажет, что он лично хочет с тобой работать. —И ради чего такое шоу? —Я безумно по тебе скучаю. —Несколько дней вместе ничего не изменят,—продолжала сопротивляться, отбиваться от него, ускользать. —С этим мы разберёмся потом. Он ведь знал, что эти несколько дней всё поменяют. Она его простит, она, возможно, его даже поймёт. И тогда... Он тогда станет другим человеком, кем она хочет его видеть, тем он и станет. Заставит её смеяться, чувствовать защиту, покой. Будет перед ней на коленях, усадит её на свои. Если она позволит, он её поцелует. Если она позволит, он сделает больше. Если она даст шанс, он попытается показать ей свою любовь. —Я знаю человека, который отлично справится с этой работой. Это женщина. Может, попробуешь что-то с ней,—она задала совершенно другой тон их разговору, словно резко свернула с главной дороги в тёмный лес, неумело объезжая преграды в виде обрубленных хвойных деревьев. Воля в ней была сильнее любви, воля к нормальной жизни должна уберечь её от Маршалла. Он губит её, губил раньше и погубит вновь. И если бы она была младше, если бы ей не казалось, что жизнь катится в пропасть, что ей нужны стабильность и уверенность в будущем, она бы бросилась в его объятия, подставила бы спину для ножа, потеряла бы себя в нём. Но она уже не была подростком. Так было нельзя. Ей нужен постоянный партнёр, жизнь без идиотской драмы, без демонов, без него. —Хватит говорить так, будто я пытаюсь переспать с каждой... —Выглядит так,—поставив перед собой цель оттолкнуть его, она прибегала к тому, что всегда срабатывало: стоило указать ему на его пороки, он злился, отрицал, а затем уходил и делал ровно то, в чём его обвиняли. Обычно после этого он возвращался, всегда возвращался, но теперь не выйдет, теперь будет некуда. Пусть ненавидит её, считает лицемерной, противоречивой и глупой. Пусть кричит, что она шлюха, ведь спала с ним, считая его самым отвратительным человеком на Земле. Пусть забудет, зачем за ней увязался. Вцепится в шею кого-нибудь другого. И назло Шерил будет счастлив. Пусть будет счастлив, она ему другого не желала. Хотела, чтобы он её помнил, чтобы хотел её, но не хотела, чтобы он за ней гнался. Хотела быть в его голове, не в его руках. Раньше хотелось быть и в его руках тоже, но это всегда приводило её к провалу. Надо повзрослеть. —Может, стоит начать. Вместо того, чтобы просить приехать тебя, я могу трахнуть кого-нибудь ещё!—о брошенных в злости словах он мгновенно пожалел. Она вновь ухватится за подозрение, что дело в сексе. —Можешь. Но что за бред? Если бы он просто хотел секса, он бы нашёл, с кем разделить кровать. Она не понимает, ничего не понимает, думает, он хочет её, лишь хочет, как хотел поклонниц, залезающих на него в VIP-секциях, как хотел Мелани и как хотел Молли. Как хотел тех, чьё имя не всплывало в голове, лишь вертелось на языке, как мотив забытой песни. Но он не хочет её на один раз, и на несколько раз тоже. Он может не спать с ней, не касаться её, пока она не попросит. Он любил её больше, чем мог хотеть. Если бы она понимала, если бы могла понять, он бы объяснил. Но, наверное, если бы он мог правильно любить, объяснять бы не пришлось. Любовь не объясняют и объяснений о ней не ждут, её чувствуют. В ней нет рационального. —Я не имел это в виду. —Мне всё равно. Он бы хотел сейчас выстрелить в неё, а затем в себя. —Я не хочу с тобой ругаться,—от идеи убийства и самоубийства он отказался. Наверное, это шаг вперёд. Наверное, ему действительно нужна терапия, и тогда таких разумных шагов станет больше. —Я не ругаюсь. Я предлагаю решение проблемы,—отсутствие эмоций в её ответах до жути его раздражало. Лучше бы грозилась разорвать его на части, лучше бы несла чушь, что счастлива с кем-то другим. Что угодно лучше этого ничего. Это ничего хочется сделать чем-то и себе подчинить. Это ничего выходило за пределы его понимания, власти. И тем самым заставляло кровь кипеть, а глаза гореть. Больше всего на свете он ненавидил это ничего. —Какой проблемы? —Которая не даёт тебе оставить меня в покое. Найди себе новую сотрудницу и спи с ней. —Так и сделаю! Она отключилась, а он ещё несколько секунд с недоверием прижимал телефон к уху. Неужели она поверила ему? Сама же говорила, что он постоянно врёт. Почему не догадалась, что солгал и сейчас? Укрыв глаза от ветра ладонью, Маршалл спорил сам с собой: стоит ли звонить вновь? Гудки будто били по ушам, звучали то с интервалом в год, то с интервалом в пять наносекунд. А пульс и удар дождевых капель об асфальт словно подстраивались под этот ритм. Если она не ответит, он убьёт их обоих. Сначала себя, потом мстительным призраком будет выслеживать её и, может, найдёт в себе достаточно силы, чтобы покончить и с её жизнью тоже. И тогда она никуда от него не денется, заблудшим душам некуда бежать. Мысль о том, что он превращался в одного из тех сталкеров, которых показывали по новостям, заставляла снова задуматься о терапии. Она не ответила. Убивать себя Маршалл не хотел. Нужно попробовать ещё раз. —Не игнорируй меня,—он не стал ждать её напоминания о том, что ему было велено не звонить.—Я не имел в виду то, что сказал,—свой нрав он тут же усмирил. Гордость не была сейчас приоритетом. —Её зовут Иден. Ты ей нравишься. Она много вопросов задавала о тебе. Вы поладите. И с работой она справляется отлично,—упрямо возвращалась к одной и той же теме, упрямо сводила все его чувства к обычному влечению. А его слушать отказывалась. Влечение было, но разве оно отменяло всё остальное? Конечно, он её хотел, но разве от этого он переставал её любить, обожать, упиваться её речами, восхищаться её чертами, смотреть на неё и видеть в ней свет, которого ему в себе не хватало? —Я не хочу её. Я хочу тебя,—все удары он был готов принять, её гнев и злобу—тоже, яд проглотить с аппетитом, в ловушки притащиться добровольно, воздух перекрыть себе самостоятельно. Если он будет сглаживать углы достаточно долго, она потеряет интерес к тому, чтобы на него нападать. Если достаточно долго позволит ей резать его, лезвие ножа в её руках станет тупым. Она просто точит когти. Она просто так справляется с обидой. Он в это верил. Шерил молчала, оставляя его наедине с мазохистскими мыслями. Они оба были садистами, и оба любили боль. —Я прошу только несколько дней. —Я посоветую Иден Полу. Он злился её неподдатливости и именно это качество в ней с той же силой любил. Противоречия его раздирали, раздирали их обоих. Ведь когда наконец поддаётся упрямый человек—это сладко, это опьяняюще, это как твердить «я же говорил», стоит обыграться ожидаемому сюжету, это как поймать самую дикую волну и подчинить её. Оргазм для самолюбия, праздник для него же. —Как хочешь. Он отключился, позволил ярости решать за него. На что он надеялся? Если она считает его мудаком, мерзавцем и идиотом, зачем за ней плестись? Не унизительно ли это? «Я ненавижу тебя» Ненавидь, любимая, только позволь в тебя вцепиться. «Ты невыносим» А мне невыносимо жить без тебя. Не прогоняй меня, ладно? «Я не хочу тебя видеть» Я стану таким, каким бы тебе меня видеть хотелось. Только дай мне время. «Я тебя не люблю» А я люблю тебя. Может, попробуешь меня полюбить? У тебя уже получилось однажды, верно? Да. Это было унизительно. Такой фанатизм по человеку, как ему казалось, заканчивается ещё в средней школе. Детям это позволительно. Ему–нет. А фантазировать о том, как она всадит ему пулю в лоб, позволительно? Понравилось бы ей, если бы он эти мысли перед ней вывалил? Я хочу, чтобы ты меня убила. «Убивай себя сам» Она так и скажет. Не станет пачкать руки. Но он знал, что она его смерти не обрадуется—трезвое суждение в его нетрезвой голове. Она не из тех, кто равнодушен к таким вещам. Он помнил, как подавлена она была, помогая ему оправиться после ухода Ронни, как своей скорбью он отравил и её. Она никогда не желала ему зла. Видел ли всё это Ронни? Судил ли Маршалла за то, как он на ней срывался? Как клялся ей в ненависти. Как прогонял, а затем умолял кого-то привести её обратно. Как проклинал её, а после—рыдал, уткнувшись лицом в её колени, шею, спину. Просил утешения, как будто она должна была быть сильнее. Сейчас он осознавал, что в полной мере её заботы в тот период не ценил. Она не спала и не ела, следя за его сном и питанием. Когда в её жизни случилась трагедия, когда её мать погибла, он не мог подставить плечо для её слёз, и за это себя винил. Не за то, что не был знаком с ней до того, как она приехала в Детройт. За то, что видел её подавленной реже, чем она видела подавленным его. За то, что она не приходила к нему поплакаться. За то, что помочь ей он не мог. У неё были тревоги, переживания и страхи были. Но не ему она их вываливала. Может, никому. В худшем случае, Джейку. От этих мыслей Маршалл стискивал челюсти. И почему ей с ним так нравилось, с этим придурком? В чём он был лучше? Был красивее. Был смешнее. Нравился девушкам. Маршалл не нравился. Нравился редко. Нравился Шерил, о чём хотел бы знать раньше. Нравился Ким, и сам не понимал, чем. И тем, с кем спал, выпытывая из Ким ревность, возможно, нравился. А, может, и не нравился им на самом деле. Нужно ли считать человека привлекательным или интересным, чтобы просто провести с ним ночь в мотеле, а до этого несколько минут в запертом туалете, а перед этим столько же минут у барной стойки? «Закажешь мне выпить?» Блеск глаз, намеренно откровенный вид, неумелый флирт. «Что предпочитаешь?» Решение плыть по течению. «На твой вкус» Ещё одна улыбка. «Как тебя зовут?» Попытка наладить контакт. «Это важно?» Попытка это предотвратить. «Нет» Отказ от цели. «Как думаешь, Маршалл, если мой парень мне изменяет, могу я переспать с незнакомым человеком?» Переход к сути, мгновенный и выдающий неопытность. «Только если он закажет тебе выпить» Желание поддержать настроение. «Ты мне нравишься» Смех. «Откуда ты знаешь моё имя?» Внезапное осознание. «Ты выступаешь тут иногда» Пожатие плечами. «Выступаю» Сбитый с толку взгляд. «Это был не вопрос, я ответила тебе, откуда знаю твоё имя» Снова смех. Искренний. «И чего ты хочешь?» Лёгкий смех в ответ. «Очень прямой вопрос» Еле уловимый поворот головы. Растерянность. «Дай такой же прямой ответ» Кивок. «Я хочу попробовать с кем-нибудь то, что не пробовала со своим парнем» Резкие слова, неуверенность в голосе. «Например?» Вовлечение. «Оральный секс» Откровение. «Сколько тебе лет? Просто хочу...» Осторожность. «Мне двадцать один. Тебе?» Понимание. «Двадцать» Ещё один кивок. «Как моему парню» Неприятное совпадение. «Где он?» Уточнение. «Где-то у сцены. Болеет за твоих конкурентов» Улыбка, желение поддразнить. «Хочешь разозлить его?» Улыбка в ответ. «Как?» Интерес. «Трахнуть кого-нибудь, пока он будет тебя искать» Шёпот, наблюдение за сменой эмоций, преодоление барьера. «Он не будет. Только обрадуется, что я потеряюсь ненадолго» Уныние. «А если на всю ночь?» Внезапность. «Тут?» Вопросительный взгляд, сомнение. «Можно снять комнату» Пожатие плечами. «Я не знаю» Отрезвление. «Никогда так не делала?» Утешение. «Не приходилось. Ни с кем, кроме него, не спала» Признание. Страх насмешек. «Почему не бросишь его?» Отсутствие насмешек. «Сначала хочу изменить» Коварство. Азарт. Огонь. И смеясь, они убежали в туалет. Затем, смеясь, заселились в свободный номер. Затем никогда больше не встречались. Он никогда больше не разговаривал с той, чьего имени даже не смог узнать. Она больше никогда не разговаривала с тем, с кем впервые попробовала оральный секс. И это было в той же мере странно, в какой и естественно. Считается ли трофеем завладеть, хоть и на одну ночь, девушкой человека, желающего ему поражения? Научить её использовать в сексе язык, рот, губы. Быть первым, кто доведёт её до оргазма, используя язык, рот, губы. Наверное, да. Может, они и виделись после. Просто не узнавали друг друга, не пытались узнать. Это Шерил и имела в виду, когда намекала о его беспорядочных связях? О том, как часто он пробовал тех, с кем не планировал пересекаться в будущем? Маршалл пытался вспомнить, как часто он ей помогал, как часто был ей нужен. Ситуация в клубе—единственное, что приходило в голову. Но и тогда он опоздал. Она уже была напугана, ранена, сломана, когда он обнимал её на грязном полу, когда она тянула ткань его одежды, когда хваталась за его руки. Он не успел этого предотвратить. Она уже не могла стать такой, как прежде. Иногда ему казалось, что она заставляла себя не видеть в нём угрозы, но что-то подсознательное в ней было сильнее. Потому что она вздрагивала, когда он её касался, потому что не сразу позволила себе оставаться с ним в запертом доме, потому что её руки дрожали, когда он оказывался слишком близко. Она никогда не отталкивала его, но он, опустив глаза на её губы, убеждал себя, что она шептала: «не надо». И отстранялся сам. А она недоумевала, не понимала причины. Неужели она ему настолько неприятна? Зачем тогда он так жмётся, так смотрит, так трогает? Ей хотелось его притянуть, но она боялась, что он посмеётся над ней, отвергнет. Она ненавидела свою неопытность. И ненавидела, что Маршалл однозначных сигналов не давал. А он ненавидел, что знаков не поступало от неё. И в этом круге они застряли, оба остерегаясь, что первый шаг к выражению симпатии станет последним, провальным, несовместимым с жизнью. Чтобы лишиться любви настолько жертвенного человека, надо быть полным дерьмом. И он смог. Добравшись до всё никак не поддающегося погоде и времени парку, Маршалл впустил в себя сожаления, стал ими питаться, как будто самосуд очистил бы его совесть. Он слишком быстро завёлся. Контролировать гнев. Он собирался начать посещать занятия по контролю гневом. Наблюдать за тем, как он рушит то, что сам и строил, становилось всё тяжелее. Передвигаться по руинам—тяжело. Признавать вину в этих разрушениях—тоже. Руины везде. Под ногами, в грудной клетке, скоро, казалось, и небо обратится руинами и свалится вниз, на головы грешников. А он, патологический выживший, не попадёт под осколки, будет вынужден продолжать существование среди развалин, иногда пытаясь извлечь из них то, что было ему ценным. Расправив плечи и набрав чистого воздуха в лёгкие, Маршалл подставил лицо тяжёлым каплям дождя и закрыл глаза с лопнувшими капиллярами. Если бы капли были пулями, он бы не стал уклоняться, и укрытия искать не стал бы. Сухие губы напивались влагой, влага проникала под ткань футболки, будто радуясь тому, что неплотная куртка, накинутая на его плечи, была расстёгнута. Маршалл вздрогнул, как вздрагивают от испуга, когда раздался звук, объявляющий о новом сообщении. Он позволил себе оптимистичный прогноз: Шерил передумала, собрала вещи, купила билеты, и вовсе неважно, что слишком рано для того, чтобы приступить к проекту: она едет не работать, она едет к нему. Рука опустилась в карман, вызволила телефон. Добравшись до сообщений, он вздохнул, равнодушно убрав телефон обратно. Молли. Спросила, не хочет ли он составить им с Дакотой компанию. Нет, не хочет. Она действительно не поняла это? А если позвать их? Если снять номер? Если послать всё к чёрту? Он напечатал короткий ответ, сообщил адрес ближайшего отеля, поспешил туда сам. Пока не передумал, пока злость ещё в нём горела. Ощущение было гадкое, послевкусие согласия на предложение Молли горьким соком разливалось по языку. Если Шерил считала его поклонником случайных связей, почему бы не слиться с теми, кто хвалился своим профессионализмом? Плохой поступок, отвратительный, порядочные люди так не делают. Он не был порядочным, даже человеком уже, наверное, не был. Молли ликовала, была готова в ту же секунду созвониться с Лордом и доложить ему о том, что клиент поддался. Последний разговор с Лордом был мрачным. Он отмахивался от намёков о том, что ей было бы полезно знать, зачем он зацепился за Маршалла. Лишь в сдержанной манере объяснил ей, что это его условие. Если она ослушается, если упустит этого клиента, окажется без покровительства. Маршалла нужно достать, сделать одержимым, спать с ним и продавать ему наркотики, свести его с ума, подчинить. И теперь Маршалл проиграл, позвал их в одноместный номер, впустил их внутрь, а внутри них оказался сам. Они довели его до оргазма дважды. И он всё равно не смог отвлечься от того, что его беспокоило. В ушах всё ещё были их громкие стоны. Перед глазами всё ещё были их влажные и горячие тела. На руках всё ещё остались ощущения от касания к их волосам. На бедрах всё ещё остались царапины от их ногтей. На коже всё ещё остались следы их помады. На шее всё ещё остались их мокрые поцелуи. Всё было мокрым: губы, шеи, бёдра, глаза, простыни. Чёрт, он хотел ещё. Взгляд упал на маленький пакетик, который они ему оставили, забрав взамен деньги за таблетки и предоставленное ему право распоряжаться их телами в своё удовольствие, слышать их прерывистые крики, видеть, как они кусают губы и закатывают глаза, чувствовать, как они качаются на его теле и наблюдать за тем, как они друг друга целуют. Он чувствовал себя паршиво. Секс с поклонницами не ощущался так грязно как секс, за который нужно платить. Он никогда не следовал голосу морали, но прямо сейчас он испытывал к себе отвращение. Они не хотели его, им нужны были деньги. А он ими воспользовался, чтобы успокоить нервы. Может, они его ненавидели. Потому что просто хотели его денег, но получили их лишь за проделанную работу. Нет. Он ведь предлагал Молли взять деньги и оставить его. Она не согласилась. Он обещал себе выяснить, чего она хотела, но сдался. Принял предложение, хоть и лгал себе, что сопротивляется. То, что произошло в номере этого отеля, подтверждает его поражение. Мятые простыни, приглушённый свет, отпечатки на его груди и укусы на его шее, стоны, которые совсем недавно покидали его горло, и задёрнутые шторы. Всё это служило символом его слабости перед лицом похоти. Оставив открытой белую дверь в спальню, он сел на край ванной и проглотил горькую синюю таблетку, затем вторую и третью. Пакет горел в руке. То ли предлагал извлечь ещё одну, ещё две, ещё три таблетки, проглотить их все, а затем залезть в эту дорогую ванную и ждать там кармы, смерти, приговора, то ли умолял его смыть таблетки в унитаз, дать себе шанс на спасение. Взгляд, притуплённый и утомлённый, упал на кровать, что от него отделяла лишь уложенная плиткой стена. Одеяла валялись на полу, подушки—там же, шторы, рывками задвинутые, всё равно пропускали полосы света. А свету в этом номере места не было. Он попытался поднять своё тело и на ощупь добраться до спальни. Глаза были открыты, но он ими не видел. Наверное, из-за солёной влаги в них. Пакет остался в раковине, тащить его с собой сил не было. Главное, не забыть ео здесь. Этому не обрадуются ни он сам, ни сотрудники. Закрыв за собой дверь, он сполз по стене. Полчаса назад ему было хорошо, сейчас—невыносимо плохо. И причина обоих состояний—похоть. Шерил, наверное, была права, это у него в крови, это в нём прошито. Ему нужно позвонить ей, нужно извиниться. Рукой нырнул в карман быстро натянутых штанов, извлёк телефон, но набрать номер не решался. На принятие решения он выделил себе минуту. Прошло гораздо больше, но для него восприятие времени в этот момент было иным. Мучительные гудки, ком в горле, дрожащие руки. Она не ответила. Оказавшись на голосовой почте, он стал диктовать слова одно за другим, будто боялся потерять суть, потерять мысли до того, как выскажет их. «Прости меня за это. Можешь ничего не отвечать. Можешь даже не слушать меня, но дай сказть. Можешь заблокировать меня после этого. Но я хочу сказать. Я о многом жалею, и я жалею, что испортил наши отношения. Я клянусь, я оставлю тебя в покое. Но я хочу провести с тобой пару дней. Я не стану тебя трогать. Я ничего не сделаю. Ты нужна мне хотя бы в последний раз» И он не знал, за что извиняется. За то, что сорвался на неё или за то, что сделал сейчас. Он чувствовал себя так, будто изменил ей. Будто худшие её опасения воплотил в реальность. Шторы всё так же были задёрнуты. Пришло сообщение. Он больше не надеялся на ответ от неё. Это, наверное, Молли. Написала что-то идиотское о том, как хочет продолжения этого вечера. Он ведь и сам хотел. Как жаль. Против воли рука потянулась к телефону: что-то в его теле верило, что сообщение пришло от Шерил. Против его собственных суждений верило, действовало против разума, действовало в сговоре с сердцем. И не ошиблось. Сообщение было от неё, но ничего нового он не вычитал. Она извинилась, что не сможет приехать. И впервые за долгое время Маршалл отказался спорить. Понял её. Смирение, как выяснилось, вкуса не имело. Не было жгучим и горьким, как он предполагал. Но пустота, которую оно рождало, была хуже горечи. Опять то самое ничего, от которого всё никак не выходило сбежать. Рядом с ним на полу лежал забытый Молли или Дакотой блеск вишнёвого цвета. Воспоминания загорелись в его голове. О дне, когда они с парнями, Блэр и какими-то девочками из класса Шерил собрались у неё дома. Он не помнил точно, для чего. Наверное, для какой-то глупой игры в роде «правды или действия». Парни эту игру обожали, с ума сходили, выдумывая задания. И когда все стали уходить, ДеШон предложил подвезти Маршалла, на что тот попытался придумать отговорку. Сказал, чтоб все уходили без него, что ему ещё нужно будет позвонить маме, забежать к соседке за Нейтом, закончить какие-то дела. Шерил тогда поняла, что у него с Ким что-то случилось и домой он попасть не сможет. И они продолжили игру. Только двое. Он выбрал действие, и она выдумала задание: дать ей накрасить его. Он смеялся, но наказание принял достойно. Была, кажется, зима. Он точно не помнил. Но в комнате было тепло. И шторы были задёрнуты. —Маршалл, не двигайся,—она стирала пальцем вышедший за контуры вишнёвый блеск, удобнее усаживаясь на диване рядом с ним. Рукой придерживала его лицо, чтобы он не вертелся. Ночь за окном была необычно серой. Глаза Маршалла были такими же. —Я не знал, что это такого... вкуса... Как вишнёвый сок,—он облизал губы, будто перед изголодавшимся человеком накрыли стол с едой. —Не надо это есть! Не облизывай губы! Он смеялся над тем, как она вновь приступала к работе, как вновь наносила блеск на его губы. А он держался, чтобы не усадить её на свои колени под предлогом её личного удобства. Так действительно было бы удобнее, но он руководствовался не этим. —Не смейся, ты мешаешь мне,—она вновь оттирала следы блеска оттуда, где их быть не должно. И не было бы, если бы он не вёл себя как неугомонный мальчик в магазине игрушек. —Мне щекотно,—он смотрел на неё, сосредоточенную и вовлечённую, и тянущиеся к ней ладони пришлось спрятать в карманы, чтобы они его не подвели. —Придётся потерпеть. Он молча смотрел на нее, не зная, видит ли она его эмоции. Видит ли, как жадно он ест её губы своими глазами, пока его губы поддаются её пыткам? —Всё? —Ещё тени, Маршалл. Закрой глаза. —Какого чёрта ты делаешь, а? Хочешь, чтобы я отбивал твоих парней? Глаза он послушно закрыл. Тело затекло. Всё, кроме рук. —У меня нет парней,—на его дрожащие веки она наносила тени, смешивая оттенки, экспериментируя. Делала это настолько осторожно и серьёзно, что можно было подумать, будто это её работа, будто ей заплатят за это. —А у меня будут. —Нравятся мальчики?—она улыбалась, он слышал это в её голосе. И улыбался сам. —Заткнись. —Заткнись сам. И не открывай глаза. Не замечая этого, она осторожно переползла на его колени, но садиться не стала. Вместо этого она возвышалась над ним с коленями по обе стороны от него. Её грудь была над его грудью, её глаза смотрели на него сверху. Она пыталась найти удобный угол, чтобы продолжить издеваться над его лицом, воображала, что ещё можно сделать. Он её присутствие в сантиметре от него чувствовал, близость отнимала дыхание. Вопреки её указаниям, он открыл глаза. —Ты так смотришь на меня, будто хочешь съесть,—Маршалл в мыслях умолял её усадить свои бёдра на него. Не нужно с ним спать, если она не хочет, но пусть будет ближе, пусть позволит себе наглость. Хотелось доставить ей удовольствие. Как угодно. Может, поцеловать. Чтобы она ощутила, как это хорошо. Признала, что им двоим это позволено. Не нужно им быть в отношениях, если она не хочет. Но попробовать её хотелось. Хотела ли она попробовать его? —Не хочу. Он смотрел на неё снизу вверх, контуры её силуэта излучали свет, который она ему загородила, стоило ей устроится на диване напротив него. Слишком близко, но недостаточно. Хотелось быть ближе, слиться, доверять друг другу, смеяться, смотря какие-то глупые фильмы, плакать друг другу в плечо, плакать от удовольствия, занимаясь сексом, просыпаться рядом, делать сюрпризы, дарить подарки. Обоим хотелось. Но оба не признавались. —Закрой глаза. —Чтобы ты могла пялиться на меня? —Закрой. Он подчинился вновь, и она наклонилась ближе, нанося тени другого оттенка, не того, что в первый раз. Он чувствовал, как она дышит. Кожей лица, ресницами, всем своим телом. Она была тут, над ним, и ему не стоило бы больших усилий сжать её в руках, развернуть её, уложить на диван, оказаться сверху, поцеловать, раздеть, использовать. Он бы не стал, не позволил бы себе, не простил бы себя. Но молился, чтобы она этого хотела. Неужели никогда не злилась на Джейка, к примеру? Не хотела переспать с кем-нибудь, чтобы вывести его из себя? Она никогда не отвечала Маршаллу честно на вопросы о Джейке, но это было ему не нужно. Правду он для себя уже определил. «Джейк мне не нравится. Мы не вместе» Какая чушь. Маршалл всё видел. И как ей хорошо с этим идиотом, он тоже видел. Но как было бы приятно, если бы она хотя бы раз захотела не Джейка, а его. Он бы не упустил такой шанс. Он бы сделал всё, как ей нравится. Как бы она этого хотела? Нежно? Из мыслей его вырвал удар молнии. Шерил подскочила от страха, но его руки легли на её бёдра, усаживая её на него. Жест, ничего за собой не несущий, никак не управляемый его желанием, автоматический. Над её испугом он смеялся, и она ударила его в грудь, как-то обозвав. Он её оскорблений не рассылышал. Лишь гладил большими пальцами ткань её джинсовых брюк, пока она выводила тушью узоры на его глазах. —Маршалл. —Да?—глаза он так и не открыл. —Твои руки. —Да? Что она имела в виду, он не понял. Думал о своём. —Убери их. Мне нужно встать. —Дерьмо, забыл,—извиняясь, он отнял ладони от её тела. Удивлялся собственной глупости. Большая оплошность, но такая приятная. —Открывай глаза,—смеясь, она слезла с его колен, лишая его тепла. —Я боюсь смотреть на себя,—он пытался приспособиться к переменам на лице. Липкий блеск отчётливо ощущался на губах. —Тебе придётся. Он смеялся, разглядывая себя в маленькое зеркало, которое она ему протянула. Ужасное зрелище. Родился бы женщиной, вошёл бы в список самых непривлекательных. Пальцами стирал вишнёвый цвет с губ, пока Шерил не додумалась его сфотографировать в таком виде. Цвет теней на его веках ему даже нравился. В её паллетке такого оттенка не было. Наверное, намешала разных. —Что случилось дома? Он застыл, смотря на своё нелепое отражение. Не хотел говорить об этом, о доме и о ссорах с Ким говорить не хотел. И зачем ей это знать? —Ничего. —Маршалл... —Ничего не случилось. Перестань,—оставив зеркало, на поверхность которого осыпалось немного теней, он поднялся с места и ушёл в душ. Настроение резко изменилось, и он сам не понимал причины. Он ведь не рассчитывал остаться в её доме, ничего не объяснив. Где-то глубоко он просто был обижен её догадкой о том, что если он остался с ней, значит, не может остаться с Ким. Она понимала, что он пользуется её добротой, а он не хотел этого. И пользоваться не хотел. Да и не пользовался. Даже если бы мог поехать домой, всё равно хотел бы быть с Шерил. Долгое время хотел. Вернувшись в гостиную с чистым и слегка мокрым лицом, он бросил на неё тяжёлый взгляд. Она смотрела телевизор с будто отключенным звуком, так и не обратив на Маршалла никакого внимания. Ругаться он не собирался, ругаться поводов не было. Что он ей скажет? «Я хочу провести ночь в твоём доме, но объяснять ничего не буду. Прими это как должное, ты ничего не в праве знать» Это? Оказавшись у дверей, он медленно одевался. Надеялся, ждал, что она всё поймёт без его слов, что предложит никуда не уходить. И за это ему было стыдно, но искать, где ещё провести ночь, он не хотел. Мог попроситься к кому-нибудь из парней, они не отказывали. Мать ДеШона даже радовалась, если Маршалл оставался. Но объясняться перед ним не хотелось. Он скажет перестать носиться за Ким, закончить это дерьмо между ними. А сил на это у Маршалла не было. Ни выслушивать факты о том, что они с Ким друг другу вредят, ни бросать её. —Можешь остаться, если не хочешь домой,—его ступор она заметила, но обернувшись в сторону комнаты он понял, что она на него даже не смотрела. Наверное, всё-таки не увидела, а почувствовала. —Почему думаешь, что не хочу? Потому что сразу не ушел? Может, просто хотел побольше времени провести с тобой, не может такого быть? Почему ты считаешь, что у меня, блять, обязательно должны быть проблемы, если я остаюсь с тобой? Действительно веришь, что я такой мудак?—Маршалл завёлся, так и не натянув до конца верхнюю одежду. Её подозрения его злили, укалывали. Она молча повернулась к нему, всё так же сидя на диване. Разобрать выражение её лица он не смог из-за своего зрения. Когда-нибудь придётся начать носить линзы. Только не очки. Ему казалось, он будет выглядеть в них идиотом. —Веришь?—не дождавшись от неё реакции, он повторил вопрос. —Хватит,—делать ему больно она совсем не хотела. —Нет! Ты правда думаешь, что я... —Я ничего не думаю! Иди домой, оставайся—мне всё равно. И это было хуже всего. Безразличие Маршалл ненавидел. Даже с Ким. Ему было лучше, когда она его выгоняла, когда ревновала без повода, когда кричала. Но только не когда молчала, закрывала глаза. Реакция была ему нужна. Чтобы ощущать, что ему ещё есть место, что он ещё важен. Он стоял в наполовину свисающей с него лёгкой куртке. Взвешивал свои мысли, чтоб понять, какие слова следует сказать. Наверное, сказать как есть. Не любил он это. Не любил говорить, как есть. —Ким сказала, чтобы я не приходил домой. Я тоже не особо хочу туда. Да, я хотел тут остаться. Да, опять после ссоры с ким. Извини, что я постоянно так, но... —Что ты сделал?—знала, как он отнесётся к этому вопросу, но почему-то хотела, чтобы ему было обидно. На этот раз сделать ему больно хотелось. —Что ты имеешь в виду? —Почему она не хочет тебя видеть? Что ты сделал? Изменил ей? Да! В своей голове! С тобой! Разозлится ли она на него, если он в этом признается? Разозлится. Конечно, разозлится. Она ведь сама не знает, чего хочет. Позволяет ему её трогать, но слушать о том, как ему это нравится, не станет, отмахнётся, будет отрицать. —Это первое, о чем ты подумала? Это похоже на правду, да? —Я не знаю. Ты же не рассказываешь! —Я не хочу об этом, блять, говорить! Мне обязательно нужно обо всем тебе рассказывать? Ты не моя, блять, мама, не моя девушка! —Я не заставляю тебя об этом говорить! Он увидел, как её тело, как её силуэт поднимается с дивана и следует к нему. Она хочет выяснять отношения лицом к лицу? Что она скажет, если он выдаст ей, как бы ему хотелось поцеловать её прямо во время ссоры? Что она сделает? Ударит по лицу? Может, ему это и нужно. Может, ему это и нравится. —Вместо этого ты строишь грёбаные теории о том, какой я изменщик! —Я просто спросила,—так же хорошо, как и он, она знала, что лжёт. —Да. Я изменил. Я изменяю каждый чертов день. С каждой девушкой, которую, блять, вижу. Кроме тебя. Повезло тебе, да? Не нужно спать со мной! Я же такой мудак и ни хрена не понимаю в отношениях! Умею только врать и трахаться с другими! Отвратительно было бы тебе со мной, да? —Я этого не говорила!—поток желчи она пыталась остановить. Задеть его она хотела, но таких вещей никогда не имела в виду. Неужели он не видит, что она относится к нему не так? —Тогда не лезь в это дерьмо! Ты правда считаешь, что я изменил ей? —Маршалл, я знаю, что вы оба... —Да! Оба изменяли! И что? Это значит, что я и сейчас обязательно это сделал? Почему это, блять, первая твоя мысль, а? Почему думаешь, что в нашей с ней ссоре виноват я? —Я не знаю. —Это все, что ты скажешь? —Что ты хочешь услышать? —Ты правда думаешь, что я изменил ей?—его голос стал тише, она прервала зрительный контакт. —Нет. —Тогда зачем... сказала это?—он упрямо продолжал на неё смотреть, хотел понять, куда нацелен её взгляд, поникший и сдавшийся. Хотел понять не только это. Её всю он хотел понять. —Не знаю. Маршалл отвернулся, чтобы спрятать мокрые глаза. —Если ты считаешь меня таким мудаком, зачем предложила остаться? Тебе не мерзко было бы позволять мне спать в твоем доме, зная, что я не могу вернуться к себе, потому что изменил Ким? Не мерзко было бы мне помогать?—голос дрожал, а она, оказывая ему услугу, делала вид, что не слышала этого. —Наверное, нет. —Нет? Он удивился, развернувшись к ней снова. Он совсем её не понимал. Презирает она его или нет? Хочет выставить за дверь или оставить? —Если бы... не знаю... Если бы Алекс изменил Блэр, ты бы его, блять, жалела? Помогала бы ему от неё прятаться? —Нет. —Тогда почему мне помогаешь? —Я не считаю, что ты изменил. —Ты врёшь. —Нет. —Почему нет? Если я постоянно изменяю, ты постоянно врёшь. Получается так? —Ты хочешь со всеми поссориться?—её вывело из себя то, как он проигнорировал все её попытки покончить с этим глупым конфликтом. —Только с тобой,—он словно и не хотел мириться. Лишь сильнее разругаться. О чём точно знал, что будет жалеть. Поэтому она выбирает не его, поэтому ей хорошо не с ним. Всё из-за его гнева, из-за этого отвратительного характера. Много раз клялся научиться себя сдерживать. Столько же раз свои клятвы нарушал. Если бы она на него посмотрела, если бы противилась его дерьму, взяла всё в свои руки, переняла его груз и дала ему отдышаться, она бы увидела всё, что он хотел показать. Но она на него не смотрела. —Иди домой, Маршалл. Хотелось кричать, что он не хочет домой, что хочет остаться с ней. И сегодня, и завтра. И через месяц. И через год. Но он не стал. Молча вышел на улицу, спрятав руки от холода в карманах, где валялись деньги, какой-то билет и ключи от дома, куда ему придётся идти. Шерил, подобрав с журнального стола свой блеск для губ, выбросила его. Была готова перевернуть шкаф с вещами и выбросить вещи, которые Маршалл у неё забыл. Неделя прошла в молчании, ни он, ни она не пытались реабилитировать те странные отношения, которые у них были. Но затем они встретились у Алекса дома. Шерил ступила за порог, снимая шарф, Алекс плёлся сзади с Блэр, показывая ей какие-то плёночные фотографии. Услышав, что открылась дверь, Маршалл обернулся, сорвался с дивана и подбежал к ней. Она этого не ожидала. Парни смеялись. ДеШон—громче всех. —Я по тебе скучал,—рывком он заключил её в объятия, увлекая её ещё мёрзнущее тело от дверей. Он вдыхал запах её волос, запах снега в них, запах её фруктовых духов, таких неправильно-летних в такую погоду. Его руки хватались за неё отчаяннее, чем обычно. Она ощущала, что не может даже её оттолкнуть. Блэр на них оглянулась, но значения не придала. Между Шерил и Маршаллом было что-то непонятное, но они не сознавались. Или сами этого не замечали. —Отпусти,—она его не обнимала, руками упиралась в его вздымающуюся грудь, которую от неё отделяла ткань тонкой футболки. В этом тоже было что-то не по погоде. —Прости меня,—он отказался её выпускать, сжал её сильнее. —Ты тоже прости меня,—она слабо обхватила руками его спину, ощущая пальцами рельеф позвоночника. Хотелось обнять его шею, но он был выше. И это, наверное, было слишком интимно. Всё между ними уже было интимно. Почти всё. —Не цепляйся так сильно, а то они будут над нами шутить. Она, смеясь, толкнула его. Шутить они будут в любом случае. Скинув сапоги, она села на свободный диван, парни сидели напротив, опустошая один пакет кукурузных чипсов за другим. Они спорили о каком-то фильме, который смотрели по телевизору. Ясно было лишь то, что Портеру не нравился главный герой, а Свифти главного героя обожал. Маршалл сел на пол рядом с ней, уложив голову на её колени. Она не сопротивлялась. Её ноги были холодными, его щека—тёплой. —А что у вас?—Биззи переключил на них своё внимание, и Шерил отвлеклась от приходящего на экране. —Что?—Маршалл не понял вопрос, всё ещё не открывая глаза. Хотелось так и уснуть. —Ну, какого хрена ты на ней развалился? Что с Ким? —Я просто валяюсь, иди к чёрту. —Поэтому Ким тебе не доверяет. Если бы мой парень склеивался с кем-то на диване...—Руфус начал бурное рассуждение, но Маршалл не дал ему закончить. —Твой парень? —Гипотетически, урод. Если бы я был женщиной. Вы бы ещё тут потрахались... —Руфус, я тоже тебя слышу,—в дискуссию, смеясь, включилась и Шерил. —Ты знаешь, я тебя обожаю, Шерил! Но этот придурок тебя не достал? —Достал. Маршалл смеялся, точно зная, что она лжёт. Иначе не гладила бы его по волосам прямо сейчас. —Вмажь ему по яйцам тогда! Хватит его терпеть! —Отвали, я ничего плохого не делаю!—Маршалл защищался, и Биззи махнул рукой, возвращаясь к снэкам —Маршалл,—она тихо позвала его, будто боясь разбудить спящее чудовище. —Да?—он гладил её ногу от колена и ниже, отвлечённо уткнувшись глазами в телевизор. Какая-то глупая реклама замены замков. А, может, стоит запомнить номер организации. Если его дом взломают ещё раз. —Где ты спал? —Вернулся домой,—Маршалл понял, о чём она спрашивала, без уточнений и напоминаний. Шерил молчала, и это наводило на него мрачные мысли. О чём она задумалась? И почему перестала водить пальцами по его голове? —Я не изменил ей тогда. —Я знаю. —Мы поругались из-за ее сестры —Что с ней? Маршалл закрыл глаза. —Пыталась украсть наши деньги, чтобы отдать своему... парню —Сейчас все хорошо? —Да, деньги у нас. —Я не про деньги. —У нас Ким всё нормально. По крайней мере, сегодня сплю дома. —Это хорошо Она убрала от него руки, будто вспомнила, что он ей не принадлежит. А он это заметил, и это ему не нравилось. —Да, наверное. Маршалл поднялся с пола, подобрал вишнёвый блеск и выкинул его. Вернуть его он всё равно не сможет: не планирует больше пересекаться ни с Молли, ни с Дакотой.