We Just In Too Deep

17.10.2000 Маршаллу казалось, что этот день не настанет, что до двадцати восьми лет он не доживёт, что умрёт от передозировки или встретит пулю в лоб за все свои слова и действия. Или всадит себе пулю сам. Или окажется в тюрьме за то, что размахивал пистолетом перед придурком, который целовал Ким. Или перережет к чёрту вены в очередном припадке. Или умрёт от истощения, забыв в очередной раз, что нужно хотя бы иногда есть, а, ещё лучше—есть регулярно и не всякое дерьмо с заправок за пару долларов. Эти догадки были справедливыми и имели смысл. Больше смысла чем то, что происходило на самом деле. Ничего из того, что происходило, смысла не имело. Ни его онемевшая после пяти часов сна рука, ни треск в ушах от головной боли, ни холодное одеяло, ни его отстающие на пару минут наручные часы. В комнате было слишком чисто. Это тоже не имело смысла. Бессмысленным был и тот факт, что он проснулся старше, чем был ещё вчера, но остался таким же незрелым. Для того, кто с подростковых лет брал на себя ответственность за содержание окружавших его людей, он был слишком незрелым, принимал слишком глупые решения, слишком часто совершал ошибки, которые даже дети умеют обходить. Но он всё ещё жив, всё из того, что имело хорошие шансы его убить и уже убивало, пока позволяло ему дышать, плакать, злиться и ходить по земле. Но он о такой снисходительности не просил.  Поэтому, проснувшись рано утром, он некоторое время лежал с закрытыми глазами, как будто отказывался мириться с тем, что до сих пор существует. Серое небо открывалось за шторами просторной спальни, намекая на неизбежные отвратительные погодные условия. Такие же, как и неделями до этого. Ким спала в другой комнате, и Маршалла это устраивало. Они не ругались уже давно. Просто делили одну площадь, одно время и иногда были рады компании друг друга. В его личные дела она не лезла, он её допросами тоже не донимал. Если бы они иногда занимались сексом или делали вместе идиотские покупки в мебельных магазинах, их можно было бы принять за счастливую семейную пару. Но в последний раз они спали в сентябре. И с тех пор, как Ким нашла в его телефоне сообщения от Молли, она тему отношений с ним не затрагивала. Может, это конец. Может, нет. Не знать, что происходит в собственной личной жизни—дерьмово. Но они хотя бы не ссорились, и девочкам это нравилось. Мама и папа не хотят друг друга убить, отлично. Но однажды мама и папа устроят перестрелку и кто-то точно после этого не увидит рассвет. О смерти от её рук он уже фантазировал, это ему не казалось странным. Высшая степень близости—позволить кому-то лишить себя жизни.  В студии его сегодня не ждали, поэтому можно было лечь обратно в кровать и продолжить притворяться, будто он не смог дожить до этого дня. Но он был рад, что смог. Как бы сильно ни уставал, он любил просыпаться. Может, боялся, что смерть приведёт его в Ад. А, может, и не боялся этого вовсе, не верил в это. Какой к чёрту Ад? Если все плохие люди действительно там, всякие уроды, маньяки, предатели и убийцы, ему туда нельзя. Если действительно есть место, куда выбрасывают всех плохих людей после того, как те откинутся, Маршаллу нужно стать хорошим—встретиться с отцом он не желал даже после смерти. А этот придурок точно там, где ещё ему быть?  Девочки ждали день рождения Маршалла больше его самого. Он свой день рождения ждал лишь потому, что его любили они. Детская радость его заражала. Улыбка от этих мыслей отогнала мрак недавних рассуждений о смерти и окончательном расставании с Ким. Свою нужность он ощущал вдвое сильнее, когда его девочки ему радовались, потому что на лицах большинства людей он не видел счастья от того, что он есть. Другим людям, Маршалл был уверен, он доставлял лишь неудобства. Может, и девочкам его повезло бы больше, будь у них другой отец, он это понимал, он знал это, но пока они его любили, он был спокоен. Пока они, кажется, об этом не думали. А он в их возрасте только об этом и размышлял: что, если бы его отец не был безответственным козлом, а мать—чокнутой алкоголичкой? Что, если бы ему не приходилось запираться в комнате, чтобы не слышать ругани Дебби с её любовниками? Что, если бы не было нужды ходить в обносках? Что, если бы не приходилось по собственной наивности глотать таблетки, что ему протягивала мать? Что, если бы она не позволяла своим любовникам поднимать на него руку? Что, если бы отец не сбежал, если бы научил его собирать мебель, читать и играть в баскетбол? Что, если бы Маршаллу было, с кем обсудить комиксы, что он читал, и факты о животных, что он выучил из какой-то программы по телевизору? Что, если бы он не просыпался с мыслями о смерти, будучи ребёнком? Что, если бы он не боялся подавать голоса в собственном доме? Что, если... К чёрту, он это дерьмо перерос.   Сегодня Хейли и Лэйни обещали ему сюрприз, а они выполняют обещания лучше, чем их отец. И никто не смел отнимать у них отца в его день рождения. Поэтому празднование в кругу парней перенесли на завтра. Потому что девочки любят этот день слишком сильно. Уставшие от долгой работы в студии глаза упали на телефон, брошенный с ключами на прикроватный стол.  А если она уже написала ему? С Шерил они помирились. Хотя, наверное, и не ссорились тогда. Через неделю после её отказа сотрудничать для промо запланированного на следующий год альбома D12 она позвонила Маршаллу. Сказала, что Дилан мёртв, что они с Моникой проглотили слишком много таблеток и такой нагрузки его организм не выдержал. У Дилана случилось что-то вроде приступа, пока он лежал в ванне. Он оказался под водой, не смог выплыть и задохнулся. Вот же идиот. Моника позвонила в экстренные службы, вытащила Дилана из воды и потащила к выходу из своей квартиры, поскользнулась на мокром полу, упала и ударилась головой. Вот же идиотка. Это та версия, которую сопоставили с звонком Моники. Но кое-чего никто не понял: почему Дилан был одет, когда их обоих нашли в захламлённой гостиной Моники? В её крови было слишком много веществ, чтобы она могла уложить его и одеть самостоятельно так быстро. Значит, он сидел в воде, не раздеваясь? Но ей хватило сил и времени его оттащить, хоть и на несколько шагов. Может, она утопила его и хотела спрятать тело? Если утопила, то почему? И зачем тогда позвонила в спасательные службы? Но если она ни в чём не была виновата, зачем потащила его из ванной? Чтобы сэкономить время спасателей? В любом случае, ответить она уже не сможет, она вообще ничего уже сделать не сможет—падением она нанесла своему черепу травмы, несовместимые с жизнью. Получив разрешение на обыск с целью определения дилера, поставляющего им наркотики, квартиру Моники превратили в центр собрания какого-то детективного агентства. В числе вещей, найденных общими усилиями, были: кассеты со старыми фильмами, пустые пачки сигарет одного и того же бренда, форма с прошлого рабочего места Моники, её поддельные документы и ювелирные украшения, спрятанные среди запасного постельного белья, несколько не вскрытых колод с игральными картами, семейные фотографии, пакеты с мусором, билеты на самолёт пятилетней давности, книга рецептов с пожелтевшими страницами, высушенные цветы и их с Диланом домашнее порно. Ничего такого, что указало бы на личность человека, у которого они охотно покупали то, что их обоих охотно убило. Но в телефоне Дилана была запись, согласно которой в критической ситуации нужно было связаться с Шерил. Засранец знал, что критическая ситуация когда-нибудь явится по его душу. Номер был указан старый, но несколько уточнений и звонков привели их к нужному человеку. И долгие разговоры ничего не дали, никаких результатов, Шерил ничего не знала, и ничего не могла им подсказать. И когда они это поняли, то лишь коротко описали ей произошедшее. Несчастный случай—так они это назвали. На похороны Шерил не заявилась—и без того достаточно дерьма повидала. И боялась, что, увидев его безжизненное тело, не испытает никакой тоски. Но перед близкими Дилана ей было совестно, они ведь, наверное, её там ожидали увидеть. По крайней мере, он описывал им её как свою спасительницу, самого близкого человека, родственную душу. Разве игнорируют люди похороны своей родственной души? Шерил призналась, что после того, как пролила достаточно слёз, она ощутила облегчение, что Дилана больше нет и никогда не будет. Маршалл слушал, как она, будто на исповеди, объясняла ему, почему в зависимости Дилана видела свою вину. И возражения Маршалла на этот счёт она мгновенно оспаривала. Что он мог знать? «Ему нужна была помощь в тот первый раз, когда он кричал на меня, чтобы я показала, где прячу его наркотики, а я не стала его утешать, не помогла ему. Я тогда ушла. Ему нужно было, чтобы я не уходила, понимаешь? Мне надо было постараться помешать ему связываться с этим всем, глубже в это забираться, а я просто ждала, что это кончится само собой. Нет, Маршалл! Он остался один! Просто потому, что оступился остался один. Он был болен, зависим, но это можно было исправить. А я не хотела, я предпочла отдаляться от человека, которого любила, а не помогать ему восстановиться. Да, я советовала ему врача, да, он посещал терапевта. Но я тогда... Я уже бросила его тогда, понимаешь? Он понимал, что я бросила его, думал, что я не любила его никогда. А ему было нужно, чтобы я его любила. Может, если бы я его не бросила, он бы пришёл в себя... Да, я знаю! Я знаю! Он бил меня, да! Он заставлял меня спать с ним, да! И я его ненавидела за это, понимаешь? Я бы убила его сама, если бы мне сказали, что я не сяду в тюрьму за это! Я говорю не об этом! Я не считаю, что виновата в его поведении или в его зависимости! И не считаю, что он меня действительно любил, когда спал с Моникой! Ему не было до меня дела, я знаю! Он просто хотел меня удержать, ему нужны были деньги, да! Маршалл, я знаю! Но я виновата в том, что боялась и ненавидела его сильнее, чем хотела ему помочь. Не принимай меня за дуру, Маршалл! Я знаю, что не заменила бы ему эффект от грёбаного кокаина и своими силами не остановила бы его, если бы он захотел в припадке сожрать целый пакет этого дерьма! Я просто... Мне нужно было лучше стараться ему помочь, спасти его... Откуда я знаю, Маршалл? Может, предложить ему сделку. Ну, знаешь, пообещать ему деньги на дозу, если он согласится посетить доктора посерьёзнее простого терапевта. Нет, я бы не дала ему денег. Маршалл, он всё равно бил меня, моя ложь не сделала бы хуже. Он бы сходил к врачу, может, это поменяло бы что-то... Я знаю! Но если ему нельзя было помочь, то что будет с тобой?» Последний вопрос засел в его голове, ударными волнами на него накатывая. Он на мгновение ощутил присутствие смерти у себя за спиной и обернулся. Чёрт, если это действительно старуха с косой, ему следует как-то её приручить. Флиртовать с ней, уклоняться от блестящего лезвия, чаще делать ей комплименты. Или, блять, перестать жрать это дерьмо и сейчас же смыть в унитаз оставшиеся таблетки. Шерил поэтому так ненавидела, когда он был нетрезв? Боялась, что он повторит судьбу Дилана, что ему тоже нельзя помочь, что его тоже найдут в один день без сознания в собственном доме? Что он найдёт себе женщину на стороне и будет трахаться с ней под веществами? Что-то такое с ним и происходило: Молли тащила ему таблетки и, прихватив Дакоту, трахала его, пока он не признавался себе, что сам этого хотел. Но он не был так же жалок, как Дилан. Не занимался сексом на диване с грёбаными клопами, не тонул в ванне своей шлюхи-наркоманки и уж точно на умолял никого одолжить ему денег на дозу. Нет, с женщинами он развлекался в кроватях королевских размеров со свежими простынями, в ванных комнатах сознания не терял, напротив, был в своём уме настолько, что своих шлюх-наркоманок мог трахать и там, а дозу покупал за те деньги, что сам и зарабатывал. Нет, они с Диланом совсем не похожи. Нет, он не выходил из себя, он не был зависим, не ощущал желания жрать таблетки как по расписанию. Он верил, что может остановиться. И тем более верил, что если бы был больным наркоманом, то уже давно был бы под землёй. Он знал меру и границы видел, понимал риски, учитывал их и обходил. Он был здоров. Он в этом был уверен. Ведь он всё ещё в своём уме, всё ещё рассуждает трезво.  Все, кроме него знали, что это не так.  Но он был убеждён, как жертва гипноза, что глотает таблетки не потому, что этого требует его привычка, а потому, что хочет расслабиться. Ему было необходимо иногда отвлечься, иначе голова становилась тяжелее, мысли его заживо тащили в могилу, не выходило ни уснуть, ни взяться за работу. О какой работе могла идти речь, если он даже жить не хотел? Временами он ощущал себя слишком паршиво, и быстрее всего спасали именно таблетки. Тело на некоторое время переставало болеть, а это было несопоставимое ни с чем ощущение, пусть и короткое, пусть и мнимое. И поэтому сравнений с Диланом Маршалл не переносил. Дилан—психопат, сумасшедший идиот, маньяк. Маршалл не такой. Маршалл... Какой он? Полчаса Маршалл потратил на то, чтобы умыться и принять душ. Он хотел поменять простыни, но вместо этого вновь прыгнул в кровать, давая себе право на несколько минут отдыха. Рука, которую Маршалл почти час назад не ощущал из-за онемения, потянулась к телефону в надежде увидеть сообщение от Шерил. Пусть шутит, что он старый придурок, что ему пора на пенсию, или притворяется, что не помнит, какой сегодня день. Главное, чтоб она была в его жизни, чтоб несла чушь о том, что вынести его не может, чтоб продолжала желать ему спокойной ночи. С тех пор, как она рассказала ему о смерти Дилана, у них появилась традиция: они желали друг другу спокойной ночи даже тогда, когда не созванивались и не списывались в течение дня. И Маршалл верил, что именно по этой причине его сон стал крепче. Тот факт, что дозу снотворных Маршалл удвоил, он предпочёл игнорировать.  Дверь наполовину открылась, не дав ему дотянуться до телефона. Он, как пойманный на краже вор, поднял голову.  —Уже проснулся?—Ким, сделав шаг, оказалась в тёмной комнате. Взглядом проследила за его рукой и, заметив, к чему он тянулся, попыталась скрыть разочарование. Собрался звонить какой-нибудь своей шлюхе, подумала она.  Включать с утра свет Маршалл ненавидел. А Ким включала. Включала и садилась перед зеркалом, расчёсывая волосы. И Маршалл наблюдал за этим, не выбираясь из тёплой постели. Он любил на неё смотреть, на то, как волосы ложились на её плечи и на то, как она всматривалась в своё отражение.  —Только что,—он перевернулся на спину и затем сел в кровати. Как будто ожидал угрозы и не знал, какое положение сможет гарантировать ему неуязвимость. Как будто где-то за спиной Ким прятала нож. Но её руки были у него на виду, она была безоружна, она хотела мира, она хотела покоя. А это между ними происходило нечасто.  Мятой была лишь та часть постели, на которой он спал. Сообщения Шерил с пожеланиями спокойной ночи действительно помогали спать спокойнее и не вертеться во сне. Не таблетки. О них думать не хотелось. Это не их заслуга, это благодаря ей. Потому что так было всегда, потому что с ней ему всегда спалось лучше. Даже тогда, когда они не имели права спать вместе, даже тогда, когда целовать он её мог только во сне.  —С днём рождения,—Ким подошла ближе, заперев за собой дверь. Щелчок по какой-то причине слышался намного громче, чем он был. В тишине спальни он звучал как выстрел. —Спасибо. Можешь разбудить девочек, я отвезу их в школу,—он закрыл глаза, притворяясь, что хочет спать. Всё равно свои дни рождения он не любил. Что хорошего в том, что он стареет?  Но он уже успел понять, зачем она заявилась в этом тонком ночном платье для сна. А он не хотел этого. Уже пора с этим покончить.  —Пусть останутся сегодня дома,—Ким залезла на кровать, подбираясь к нему поближе.  Он видел её грудь, её шею, уже кем-то отмеченную. Кто-то спал с его женой, а ему не было до этого дела. То, что совсем недавно могло привести его в ярость, теперь не вызывало в нём ничего. Пусть трахает кого угодно, она всё равно всегда оказывается в том положении, в котором находится сейчас—в его распоряжении. И он обожал это, это грело его самолюбие. Если он прямо сейчас свяжет её и трахнет, она не станет возражать, будет что-то стонать о любви, изгибаться, просить больше, она всегда просила больше, всегда давала ему больше. Слишком много себя она готова отдать человеку, в лицо которого кричала о том, насколько он ей отвратителен. Потому что она его жена, не их, не тех уродов, с которыми уединяется в дешёвых мотелях или чёрт знает где она с ними пропадает. И никого из них она не любит достаточно, чтобы выйти замуж.  —Во вторник?—Маршалл старался звучать отстранённо, отвлечённо и скучающе. Нужно было, чтобы она остановилась до того, как он сам не даст ей остановиться. До того, как сам захочет того же.  Когда у него в последний раз был секс? В конце сентября с Молли и Дакотой. Потом—ни разу. Ни с ними, ни с Ким. Если Ким не послушается, он сломается, он ей уступит. Но он не мог, ему было нельзя. Шерил вновь поддерживает с ним связь, а, значит, может передумать и прилететь. На один день, на два, на неделю, какая разница? Он должен держаться, должен быть верен. Кому? Ей? Той, кого обещал не трогать?  —Почему нет?—она улыбалась, забираясь на него сверху. Одеяло сползло на пол, её руки опустились на его грудь.  Он сидел, оперевшись спиной о стену и смотря ей в глаза. Своего дыхания Маршалл не слышал, но он не помнил, чтобы задерживал его.  —По вторникам у них танцы,—ладонью он перехватил её запястья, слабо оттаскивая их от его груди.—Нельзя пропускать. Им потом будет сложно и... Обручальное кольцо она не снимала, и прямо сейчас оно обжигало его кожу даже сквозь ткань плотной футболки. Интересно, снимала она его, когда валялась в постели какого-нибудь придурка или скакала на нём? Они вообще знали, чья жена раздвигает перед ними ноги? Маршалл надеялся, что нет. Надеялся, что они были слишком пьяны, чтобы даже вспомнить её лицо. —Пропустят одно занятие, ничего страшного.  У него не было сил её прогонять, но и желания ей поддаваться тоже не было. Может, пришла бы она позже, он был бы рад, но не сейчас. Не тогда, когда он ждал звонка или сообщения от другой женщины. Его воля редко бывает сильной, он редко может отказывать Ким, редко сопротивляется. Но сейчас он должен. Не предавать Шерил, не предавать себя. Понятия не имел о причинах этого решения. Не станет же он чего-то требовать от Шерил, заявляя, что ни с кем не спал. Что она вообще ему бы на это ответила? «Я тебя не просила» А ведь просила на самом деле! Не сейчас, нет, сейчас ей, кажется, не было дела до него, но летом... Летом просила никого не трахать, кроме неё. Может, не хотела, чтоб он заразил её чем-то от своих одноразовых подруг, но он предпочитал другую версию, и эта версия объясняла всё её поведение и все её обиды: она ревновала, будто он был её парнем, мужем. Если бы он сохранил ту Шерил, в номер которой пробирался после изнуряющих концертов, которую целовал за кулисами и с которой мог часами разговаривать, зная, что это будет стоить ему ценных часов сна, она бы обрадовалась, что он с другими женщинами не спит. Но ту Шерил он потерял там, где и оставил: в номере отеля перед отлётом в Детройт. Если он сейчас рванётся туда, обнаружит ли её в той же кровати, где они не могли друг от друга оторваться? Если бы он тогда сказал ей, что любит, как бы она поступила? —Мне нужно собираться.  —Маршалл, расслабься,—Ким наклонилась к его шее, целуя её и кусая. Возбуждение возрастало, разум ослабевал.  Но он устал от этого всего, от того, что они с Ким сами не знали, вместе они или нет. От непостоянности хотелось застрелиться, застрелить хотелось и Ким. Лишь бы они оставили друг друга в покое.  —Что ты делаешь?—он застонал, когда она стала тереться о его бёдра. Что она делала, он знал. Нужно остановиться, им нужно это прекратить.  Но если бы ему не нравилось, он бы лёгким движением её оттолкнул, положил этому конец, протрезвел бы, открыл окно, впустил внутрь воздух и чем-нибудь себя занял. И они оба это понимали. Со своей женой он бы смог совладать.  —Давай начнём сначала?—она оторвалась от его шеи и поцеловала в губы. Нет, не получится начать сначала. Миллион раз начинали.  Он закрыл глаза, слабо отвечая её губам. Когда их языки сплелись, ему показалось, будто он может кончить прямо сейчас. Он скучал по сексу, он хотел секса. Может, к чёрту? Может, действительно начать сначала?  Нет.  —Вставай, они опоздают в школу,—резко повернув голову в сторону, Маршалл прервал поцелуй. Губы Ким оказались у его правой щеки.  —Ещё два часа до занятий,—она ощущала его эрекцию, а это значило, что он проиграл ей. Улыбку она даже не прятала. Хочет он её целовать, не хочет, какая разница? Его тело говорило за него, его тело знало лучше, его тело по ней тосковало.  —Не нужно.  —Почему? Ты не хочешь?—она улыбалась, зная, что он хотел. Руками огладила его плечи, прижимаясь к нему грудью. Он всегда был слаб перед этим, проявит слабость и сейчас. Передумает и начнёт умолять её, всегда умолял.  —Я... Я не был в душе,—Маршалл осторожно перевернул их так, что она оказалась внизу.  Искра в её взгляде погасла лишь тогда, когда она поняла, что сделал он это не с той целью, чтобы быть сверху. Он просто собрался уйти. Чёртов придурок, он же хочет её, она чувствует, что он хочет. Что у него в голове? Лёжа под ним, она заглядывала в его глаза, узнавала в его безучастном взгляде Маршалла тех годов, когда он излучал апатию. Что-то, наверное, случилось, а он не стал ей рассказывать. Но как это возможно? Почему её Маршалл что-то от неё утаивал? Он ведь её любил много лет назад, обо всём разговаривал с ней, гордился собой, когда она не могла перестать смеяться из-за его шутки, радовался, когда она ладила с его друзьями, с её подругами ладил тоже, устраивал ей свидания, выслушивал её жалобы на семью, посвящал ей строчки о любви и любовью с ней занимался так, как она хотела: в туалете бара, в спальне, в машине, грубо, нежно, громко и тихо. Куда делся её Маршалл? Кто его у неё отобрал? И почему она сама в те дни меняла его на других, искала ему замену, пыталась с ним рассориться? Если так хотела его оставить, почему теперь злится, что он оставляет её?  Их головы синхронно повернулись вправо, на звук звонящего телефона, что, вибрируя, перемещался по столу. Маршалл ощущал себя от этого отвратительно: с кем он вообще кому изменяет? Ким с Шерил? Шерил с Ким? Обоим с Молли и Дакотой? Что вообще для него измена? Уже ничего, уже часть его самого.  —Потом поговорим, ладно?—его глаза вернулись к Ким, что лежала на кровати, зацепившись пальцами о его согнутую в локте руку, и мгновением ранее что-то искала в его лице, будто пыталась узнать незнакомца или вспомнить то, чего никогда не знала. Вспомнить место, где её никогда не было, узнать звук, которого никогда не слышала.  Она красивая. Она могла бы выйти замуж за кого-то другого. Почему не уходит от него? Почему возвращается? Он знал, что это не из-за денег: она была с ним и в те дни, когда ему негде было прождать свободный час от смены в одном месте до смены в другом. Была с ним тогда, когда он мог лишь давать ей обещания. И если бы она ушла от него сейчас, она бы в деньгах не нуждалась, они оба это знали. Тогда почему она всё ещё с ним? Неужели любит? Или просто привыкла? Почему всё пошло не так? Когда всё пошло не так? У них могло всё получиться. Наверное, получилось бы, если бы он умел её любить, если бы делал это правильно, так, как хотелось ей. Но любит он не её.  —Перестань, пусть звонят.  —Ким... —Я устала от этого, от того, что ты меня не хочешь,—она ладонью скользила по его торсу, вдыхая запах его геля для душа.  Когда её рука подобралась к его штанам, он её движения остановил. Пошёл против себя, против физического голода, против всего для него привычного. И для них обоих это было неожиданно.  —Не в этом дело.  —Я твоя жена,—она отказывалась отступать.  Только таких женщин он и хотел: упрямых, ревнивых, очень упрямых и очень ревнивых. Невыносимых женщин, ещё более невыносимых, чем он сам. Ему были нужны провокации, угрозы, ссоры, и в той же мере этого хотела и Ким. Два человека, которые не умели выражать любовь, каким-то образом встретились и сошлись, каким-то образом создали семью, надели друг на друга кольца и дали друг другу клятвы, которые нарушали, потому что не помнили их. Нарушали бы, даже если бы помнили. Собственную роль в жизни друг друга они чувствовали лишь так, лишь в жаре ссор на почве ревности, в обещаниях уйти, в громких криках и скорых примирениях.  —Я знаю.  —Тогда трахни меня! Хотя бы иногда можешь врать, что любишь меня? Как раньше! —Я об этом никогда не врал! —Маршалл, делай, что хочешь! Трахай свою ассистентку, кого хочешь трахай! Но ты мой муж. Иногда приходи, блять, домой и спи со мной в одной кровати!—она словно пыталась перекричать звонящий телефон, на который он так и не решился ответить.  —Зачем? —Мы решили не разводиться,—холодно напомнив ему о решении сохранить брак, она села на кровати. Что-то менять бесполезно. Сейчас бесполезно. Может, подождать, когда он напьётся. И тогда вернуть его.  —И это значит, что мы должны спать вместе? Тебе есть, с кем спать, разве нет?—Маршалл сел рядом, заглядывая в её лицо. Он был счастлив, что Хейли похожа на Ким больше, чем на него. —А тебе? —Да! Да, я трахаюсь с другими, и что? Мы делаем одно и то же! Какая разница? Зачем всё усложнять? —Ты мой муж. И я тебя люблю,—будто вспомнив о прохладе в воздухе, об осени за окном и о холоде сидящего рядом с ней человека, Ким сильнее затянула ремень ночного платья из шёлка. Она бы натянула на себя и одеяло, но оно сползло вниз.  —Ким... —Ты меня любишь? Телефон зазвонил вновь, не дав Маршаллу ни солгать, ни сказать правду. Положительный ответ был бы одновременно и тем, и другим. Конечно, он её любил. Она его жена, его девушка с давних пор, мать его девочек. Он всё прошёл с ней: и хорошие времена, и плохие. Они плакали, они смеялись, они ссорились и мирились. Она его понимала, она его принимала со всем его дерьмом. Как он мог её не любить? Просто им плохо вместе. Почему она не видит? Почему до недавнего времени он сам этого не видел? Когда он понял это сам? Когда она порезала запястья из-за него, да, наверное, тогда. Тогда он и понял, что они вредят друг другу, друг друга убивают, пугают, доводят до истерик. Принять это он смог лишь здесь, в Детройте. В туре он пытался это отрицать. Разве мог он так легко сознаться себе в том, что больше всех его собственной жене вредит именно он? Тот, кто этого не хотел. Тот, кто готов в этом покаяться, себя за это убить. Он хотел быть другим человеком, кем угодно, но не собой. Если бы можно было вернуться в прошлое, исправить всё, что пошло не так в их отношениях, сделал бы он это? Или пошёл бы по уже натоптанному пути? Я ненавижу её. Почему она это сделала? «Сделала что?» Ты что, блять, не понимаешь? Чуть не убила себя. Залезла в ванну и... «Почему хотела себя убить?» Наверное, ненавидит меня. Было бы ей лучше, если бы меня не встретила, как думаешь? «Было бы лучше. Если понимаешь это, почему не оставишь в покое?» Кого? Её? «Да» Что у тебя за дерьмо в голове? Это моя жена.  «Это я знаю» Ну и какого чёрта задаёшь вопросы, а? «С кем ты говоришь?» С тобой, придурок! «Ты здесь один» О, чёрт! Говорю с собой, спорю с собой, объясняю сам себе почему не оставлю Ким в покое! Я, блять, хочу сдохнуть! Лучше бы эта сука себя убила, лучше бы эта сука убила и меня.  —Ким, поговорим позже, хорошо?—он с мольбой заглянул в её глаза, а она ничего не ответила. Слезла с кровати и ушла. А тепло её тела Маршалл по-прежнему ощущал. Он упал обратно в простыни, раскинув руки. Голова больше не болела и спать совсем не хотелось, хотя лишний час у него ещё был. Звонок прекратился, и это вернуло внимание Маршалла к телефону. Кто-то звонил. И этот кто-то—не Шерил. Она не стала бы звонить два раза подряд. Она вообще не звонит без особого повода. В последний раз звонила не ему, а Пруфу—поздравить с днём рождения. А Маршаллу не звонила, лишь писала иногда. Чёрт возьми, слишком редко она ему писала, чтобы он отвергал собственную жену и любую шлюху, которая хотела с ним переспать. А сам он навязываться не хотел, обещал на неё своим общением не давить. Но ему было её мало, он хотел больше, хотел, чтобы они разговаривали хотя бы по полчаса, коротких переписок ему было слишком мало. Слишком мало, чтобы он отвергал собственную жену и любую шлюху, которая хотела с ним переспать. Слишком мало, чтобы превращаться в грёбаного проповедника или аскета.  Пустым взглядом он перечитывал одно и то же сообщение. Банальное поздравление от Молли, Сины, сумасшедшей суки, которая дважды ему звонила и зачем-то к нему прицепилась. Зачем? Затем, что у меня есть деньги, догадывался Маршалл. Да, есть деньги, как и у миллионов других придурков в шоу-бизнесе, политике, экономике; неужели она и к ним так клеится? Она ведь популярная среди своих, разве не это говорили парни? У неё вообще есть свободные минуты от клиентов, от работы, которую она так отчаянно выдаёт за грёбаное хобби? Конечно, есть, чёрт бы её побрал: не было бы времени, не закидывала бы его знаками внимания. Жуткими знаками! Он сходил с ума! Красивые женщины предлагали ему секс, а он отказывался! Придурок! Раз за разом, получая от Молли уведомления, он собирался её заблокировать, но что-то останавливало, заставляло подумать о том, что её услуги ему ещё пригодятся. Грязный урод—так бы его назвал любой человек, который получил бы возможность хоть на минуту оказаться в его сознании. В этом искажённом, извращённом и измученном сознании, в голове, полной противоречий, лицемерия, гнева, любви, ненависти, беспокойства, шума и ярких вспышек из воспоминаний, накатывающих во время бессонницы. Пары секунд в его сознании хватило бы, чтобы понять, насколько он слаб.   Солнце поднималось всё выше, утро давало о себе знать. Выходить на улицу не хотелось: дороги ещё не нагреты лучами, воздух ещё слишком пустой, на траве ещё есть роса, город ещё не проснулся. И Маршалл до безумия завидовал тем, кто никак не мог оторваться от подушки, содрать с себя одеяло и начать новый день. Он бы многое отдал за возможность засыпать без горьких таблеток. Уж лучше с трудом просыпаться, чем не быть способным уснуть. Это так невыносимо, когда нет сил, когда телом хочется лечь в кровать и ничего не чувствовать—хочется так сильно, что согласен видеть кошмары, сотни раз умирать во сне, теряться, подвергаться мукам—но не получается. Тело готово уснуть, тело уже не способно выполнять даже простейшие действия, ему нужен покой, отдых. Но что-то в сознании уснуть не даёт, как бы утомлён и обессилен он ни был. Глаза закрываются, но вместо погружения в сон Маршалл видит в темноте прикрытых век узоры из цветов, которых он даже не различает в обычном состоянии, видит обрывки дней из прошлого, внезапно вспоминает то, что годами ранее успел забыть. Но теперь он мог спать, теперь Шерил желала ему спокойной ночи. И теперь он принимал гораздо больше таблеток, чем назначил врач. Но главное, что Шерил... Ни хрена это не помогало! Её пожелания не помогали, он же не идиот, сколько можно себе врать? Помогали только противные таблетки в прозрачной банке с криво приклеенной этикеткой. Помогал только рецепт. Маршалл вымученно усмехнулся. Это больше напоминало выражение человека на грани слёз. Чёртов наркоман, что будет дальше?  Удвою удвоенную дозу? Затем удвою вновь? Буду, блять, делать это, пока не сдохну во сне! Надеюсь, это будет не страшный сон. Не хочу застрять в дешёвом хорроре, где кто-нибудь будет вести на меня охоту, параллельно высекая заедающей бензопилой головы шлюх и их сутенёров. А я бы мог к этому маньяку присоединиться! Выпросил бы бензопилу и снёс бы себе, блять, голову, чтобы мигрень оставила в покое, чтоб в ушах не гудело, чтоб кровь не текла из носа, чтобы глаза не горели, чтобы язык перестал плеваться ядом в тех, кого я люблю.  Маршалл решил не отвечать Молли. Она не обидится, к его молчанию она уже должна была привыкнуть. Она, должно быть, действительно хотела обменивать своё тело на его деньги до тех пор, пока он не станет банкротом. Иначе как объяснить её поведение, все сообщения, которые она отправляет в ответ на игнорирование, и заигрывание, которое не приносит столько результатов, сколько ей хотелось бы? Ей, наверное, отчаянно нужны деньги, а все истории о её успехе среди богатых ублюдков—грёбаный миф. Имела бы толпу миллионеров, ждущих, когда смогут затащить её в роскошный номер и сделать всё то, что бесплатно сделать не смогли бы, она не цеплялась бы за того, кого видела лишь несколько раз, из которых была с ним в постели лишь один. Так думал Маршалл.  Молли спрашивала, не хочет ли он приехать на вечеринку по поводу её дня рождения, а Маршалл не хотел. Нужно было придумать себе неотложное занятие на семнадцатое ноября. Её день рождения—через месяц после его. Он, наверное, не доживёт, если не перестанет глотать снотворное как витамины. Чёрт, даже витамины в таких количествах могут довести до больничной койки. Интересно, сколько лет Молли. Наверное, столько же, сколько и Шерил. Они учились в одном классе. Или чуть меньше. Шерил ведь говорила, что из-за смерти родителей пошла в школу значительно позже, чем должна была. Наверное, Молли двадцать пять лет. Или двадцать четыре. Для этого возраста она ведёт себя слишком легкомысленно. Как и он для своего.  Следующими шли сообщения от парней. Биззи своё сообщение отправил в четыре часа утра. Скорее всего, будет жаловаться в студии на головную боль. Хорошо, что Маршалл сегодня туда не попадёт. Он улыбался, читая самые идиотские поздравления, которые мог составить человеческий разум. Не умереть от голода, научиться читать рэп, перестать покупать тексты, не стать импотентом, перебороть желание воровать в магазинах, стать трезвенником, переспать, наконец, с девушкой, вылечить лунатизм, сделать операцию на нос, прибавить в росте, заняться спортом, чтобы перестать быть тощим придурком. Маршаллу казалось, что в следующем году каждый из них напишет на него дисс. Послав их всех к чёрту в ответ, он пробирался дальше. Шерил не написала ему. Маршалл посмотрел на часы. Она, наверное, спит. Нет. Во вторник она, должно быть, на работе. У неё достаточно дел, у неё нет времени сочинять ему пожелания. Когда он собирался убрать телефон под подушку, на экране загорелось её имя.  —Передай мои поздравления той из своих личностей, у которой сегодня день рождения,—её бодрый голос наполнял его грудь теплом. Он скучал, безумно скучал. Нужно вернуть её.  —Ты говоришь именно с этой личностью,—он старался не выдавать своей детской радости, не выдавать, как сильно ждал её звонка, сообщения, чего угодно.  —Что сделал с остальными? —Решил убить,—он слышал улыбку в её словах, и это заставило его закрыть глаза и представить её в своей кровати. Представить один из тех дней, когда она просыпалась раньше него и принималась переписывать свои статьи, а потом, после его борьбы с будильником, отказывалась его целовать, пока он не умоется.  —Шейди тоже?—её поддельная тоска веселила Маршалла. Разве он мог убить Шейди? Поклонницы этого не оценят, продажи упадут и Америка найдёт себе нового врага. —Он тебе нравился? —С ним было весело.  —Я верну его, если ты приедешь,—обещание не давить на неё он нарушил впервые за долгое время. Сегодня он себе это разрешил.  —Как ты себя чувствуешь?—она перевела тему, и Маршалла это разочаровало. На разочарование он права не имел, но разочарованию не требовались права, чтобы его охватывать. Разочарование имело на Маршалла все права.  —Нормально. Ты?—он вздохнул, почти сдавшись. Она никогда к нему не приедет, он это принял. Почти.  —Тоже. Некоторое время они оба не знали, что сказать, оба вслушивались в повисшую тишину. Он так сильно хотел с ней поговорить, а теперь не может сформулировать ни одной мысли. Мыслей слишком много, чтобы высказать каждую и не утомить их обоих. Мысли были слишком противоречивые, чтобы высказать каждую и не сбить с толку их обоих. Значит, надо выбрать основную. В голове было одно: я тебя люблю. Этого говорить нельзя.  —Как дела на работе?—Маршалл выпалил первое, что пришло в голову, когда ему показалось, будто она собирается закончить звонок.  —По поводу вашего альбома... —Приедешь?—он не дал ей договорить, кровь ударила в голову. Всё его тело напряглось в ожидании ответа. Пальцы одной руки вцепились в телефон так сильно, что рука дрожала. Пальцы другой—в простыни.  —Приеду не я.  —Та твоя подруга, которая хочет меня трахнуть?—он пытался шутить, но выходило криво. Казалось, слова были полны желчи.  Чёрт, а было ли ей вообще до него дело, если она так легко относится к тому, что с ним будет работать кто-то, кто захочет оказаться в его постели? Совсем не ревнует? А если он, блять, действительно переспит с той... Иден? Если переспит и скажет об этом Шерил? Ей всё равно?  —Может быть. Пол и Чарли будут решать это вместе. Те, кто хотят с вами работать, должны отправить заявки до февраля. Из них вы выберете того, чья подойдёт больше...—она объясняла что-то совершенно ему не интересное.  —Ты. —Что? —Я хочу тебя,—он говорил тихо, монотонно и безучастно. Как будто повторял то, что устал повторять. А он правда устал.  —Нужно выбрать из заявок... —Отправь заявку.  —Маршалл... —Я не хочу больше никого.  Разве можно быть прямолинейнее? —Я не могу с тобой работать.  —Можешь. Уже работала! —Нет, я отвлекалась.  —Я не буду тебя отвлекать.  —Как дела у детей и Ким? Маршалл горько усмехнулся. Она издевается над ним. Чёрт, лучше бы они никогда друг друга не встретили. Это невыносимо. Хотеть её невыносимо.  —Отлично. Ким только что пыталась меня трахнуть,—что-то в нём взывало к полному откровению. Нужно выложить перед ней всё. Может, она передумает, если поймёт, что он действительно хочет только её.  —Маршалл! —Я серьёзно. —Что ей помешало? —Я не хочу её.  —Свою жену? —Да.  —Это происходит со всеми мужчинами в твоём возрасте?—Шерил улыбалась, а Маршалл ничего не понимал. Он только что признался ей, что не спит с Ким. Неужели она не понимает, что он имеет в виду? —Что? —Вы все не можете заниматься сексом после двадцати семи? —Не знаю. Хочешь проверить?—он попытался заставить себя засмеяться, но у него не вышло.  То, что она совсем его не поняла, Маршалла напугало. Она его не любила, он ей даже не нравился. А он отказывается трахать шлюху, которая заваливает его сообщениями, отказывается заниматься любовью со своей женой.  —Не нужно.  —Я не спал ни с кем с сентября.  —Две недели? Это что, твой рекорд?—она жалела, что позвонила. Нужно было оставить ему сообщение. Теперь ей приходится отбиваться от его намёков, притворяться глупой.  —Было и хуже.  —Совсем никто не хочет с тобой спать? —Я жду особенную женщину, понимаешь?—Маршалл всеми силами скрывал то, как поменялось его настроение. Любой сигнал о том, что она испытывает к нему что угодно кроме безразличия, мог его осчастливить. Но ей, казалось, было всё равно.  —Если твоя жена недостаточно особенная, то чего ждать? Опять про жену, опять про Ким! Это из-за Ким? Она из-за Ким так отстранённо себя ведёт? Лучше бы думала об этом, когда спала с ним летом! Теперь слишком поздно. Это же нелепо! Нелепо спать с женатым мужчиной, а потом гнать его обратно к жене!  —Тебя.  —Перестань. —Я хочу сказать тебе кое-что, но тебе не понравится.  Я тебя люблю.  —Тогда не говори. Маршалл вздохнул, глотая признание, на которое у него в любом случае не хватило бы сил. В какое дерьмо он себя загнал?  —Что там с твоим мёртвым бывшим? Тебя больше не доставали из-за него?—он снова лёг, ладонью протирая глаза. От этого разговора он устал. И этого он так долго ждал? —Нет.  —Его призрак не проклинает тебя? Ничего странного не слышишь по ночам? —Нет. Больше никто мне не поклоняется и не преследует меня, можешь себе представить? —А я? —Ты просто идиот.  Он смеялся, представляя её улыбку. Представляя, как она толкает его в плечо, отворачивается, стягивает с себя тонкое одеяло, одевается и уходит из его номера. Безмерно он жалел о том, что обычно по утрам уходил первым сам, создавал дистанцию, сводил всё к сексу. Теперь она не поверит ему, никогда не поверит. Он может говорить что угодно, но то, как поступал с ней пару месяцев назад, он изменить не сможет. У него было её доверие, было, наверное, в полной мере. Но больше доверия не было. А без доверия даже любовь на вкус как дерьмо. —Как думаешь, что тебе подарят парни? —Ничего, эти уроды нищие. В этой группе платят только мне,—Маршалл смеялся, задумавшись о том, что они могли ему подарить. Резиновый член, набор для макияжа, дизайнерская сумка, журналы для взрослых, альбом с самыми неудачными его фотографиями.. Всё это они уже дарили.—Когда мне ждать подарок от тебя? —Посмертно.  —Какая же ты сука! Совсем не хочешь меня порадовать? Совсем меня не любишь? —Мне пора в скучный офис. Ты не работаешь сегодня? Опять бегает от его вопросов. Что с ней не так?  —У меня же праздник, какая работа? —Ты счастливый кусок дерьма, Маршалл, я работаю в каждый свой день рождения.  —Если бы работала с Дре, то могла бы... —Жаль, что не работаю с Дре. —Если сильно хочется, я найду место. Не хочется. Ей совершенно не хочется. Она это объяснила ему доходчиво. Вот только объяснения и лекции ему не помогают. Он плохо учился в школе.  —Береги себя и много не пей. Мне пора выходить.   Короткий сигнал предупредил о завершении звонка. Маршалл поднялся на ноги и заправил постель. Движения были заученными, автоматическими—его мысли были в другом месте. Нужно приготовить завтрак и разбудить девочек, если Ким этого делать не стала.  Маршалл вышел из спальни и спустился вниз, зевая. Лучше бы попробовал уснуть, пока такая возможность была.  —Папа!—Хейли спрыгнула со стула, когда Маршалл оказался на кухне. Её золотистые косички смешными антеннами прыгали по обе стороны от её головы, как новая пара рук. Белая футболка была в пятнах краски, на одной ноге не было носка. —Дядя, с днём рождения!—Алайна торопливо схватила какую-то папку со стола и с фломастерами в обеих руках догнала сестру.  —Уже не спите?—он удивился, опускаясь на одно колено, чтобы девочки могли его обнять. Но его план рухнул вместе с его телом, когда они с разбегом набросились на него и повалили на пол.  Вместе с ними по полу расползлись и фломастеры.  —Не сломайте папу,—Ким убирала со стола за девочками, осторожно складывая их рисунки в альбом. Когда она смотрела на Маршалла с детьми, она любила его сильнее. Её сердце неприятно кололось от того, что быть семьёй у них не получалось.  —У нас есть подарок!—Алайна, смеясь, вырвалась из сильной хватки и села рядом с Маршаллом, пока Хейли боролась с ним на полу. Но что она могла сделать против самого страшного приема: щекотки? —Подарок? У кого-то праздник?—Маршалл поднял Хейли над собой, а она пыталась руками до него дотянуться. В кого она такая активная? —Ты глупый, папа! —Да, глупый! —Я глупый?—он медленно опустил сопротивляющуюся Хейли на пол, тяжело дыша, и потянулся к Алайне, что прижимала к себе папку, в которой, судя по её хватке, хранились документы с национальными тайнами. Чёрт, он старел, если игра с детьми так изматывала. —Нет!  —Я точно слышал! Вы назвали меня глупым! —Беги!—Хейли тянула Маршалла за рукав, и Алайна выбежала из кухни, забираясь под стол в гостиной. Услышав шаги Маршалла и смех Хейли, она выглянула в сторону двери.  Маршалл большими шагами криво обхаживал светлую комнату, а Хейли лениво сложила руки у него на голове, сидя у него на шее и свесив ноги с его плеч.  —Можешь прятаться, но я тебя найду!—он притворялся, что не заметил Алайну, и заглядывал за каждый предмет мебели, что попадался на глаза. Кроме стола, который детская фантазия посчитала самым надёжным местом для спасения.  —Папа, она на улице!—Хейли делала вид, что помогала ему, но то, как она иногда закрывала ладонями его глаза, её коварные намерения помочь сестре выдавало.—Смотри, она там бегает! —Ты обманываешь меня?—помехи для зрения сильно ему не мешали, он и без того видел как слепое животное.  —Нет! —Попалась!—Маршалл и Хейли громко смеялись, когда Алайна выбежала из своего укрытия прямо перед ними и с широкой улыбкой спряталась за Ким.  —Сюда нельзя, дядя! —Это почему? —Это территория страшного дракона!—Хейли ответила за сестру.  —Кто страшный дракон? Твоя мама? За это Ким, смеясь, ударила его полотенцем по груди, одной рукой прижимая к себе Алайну, как раненого птенца. Маршалл притворился возмущённым этим групповым предательством, сел на пол и сделал вид, что плачет.  —Прости нас, папочка,—Хейли слезла с его шеи и села рядом, поглаживая по спине. Она успокаивала его так, как он успокаивал её. Может, он не настолько плохой человек, как он нём говорят, если смог вырастить такого ребёнка. —Не обижайся, дядя,—Алайна потянула его руки, чтобы он оторвал их от лица. Ей казалось, это поможет ему перестать плакать. Но вместо грусти на его лице она увидела улыбку охотника, обманувшего свою добычу. Ему не требовалось утешение, он их обманул.  —И кто теперь глупый?—он потянул Алайну на себя, а затем схватил уже убегающую с громкими криками Хейли.  —Дядя, это твой подарок!—Лэйни указывала пальцем на розовую папку, которая упала на пол. —Да? Какой повод? —Ты постарел! —Какой хороший повод!—он смеялся, выпуская девочек из рук.  —Мы тебе всё покажем!—Хейли взволнованно открыла папку и достала оттуда все листы. Яркие цвета бросались в глаза.—Мамочка, иди к нам! Ким села на пол, затаскивая Алайну к себе на колени, пока Хейли, собравшись, приступала к объяснению первого рисунка. Она серьёзно к этому подходила. Маршалл коротко взглянул на Ким, будто извиняясь за то, что отказал ей утром. —Это мы! Вот это ты, папа! У тебя нет волос, потому что у нас закончился жёлтый цвет!—пальцем она указала на розовое пятно там, где у всех остальных были волосы. Волосы Хейли были фиолетовыми, а Ким—зелёными. Один он был с блестящей пустотой на голове.  —Я лысый на всех рисунках?—он с поддельным ужасом уставился на лист, и девочек это веселило.  —Да! —Лэйни, я лысый?—он опустил голову, чтобы она могла провести руками по его волосам.  —Нет! —Тогда почему вы рисуете меня таким, а? —У нас не было жёлтого цвета!—Хейли смеялась, убирая этот рисунок обратно в папку.—Смотри, а тут мы все катаемся на пони! —А почему у вас всех есть крылья, а у меня нет?—Маршалл притворялся расстроенным, рассматривая изображение ярко-зелёного леса, огромных грибов и армии маленьких лошадей.  —Ты мальчик, дядя, а у мальчиков не может быть крыльев.  —Ни волос, ни крыльев? —Да! —А тут ты стал роботом, который танцует!—Хейли поднялась на ноги, имитируя механический танец.  —А кто это рядом?—Маршалл поднял лист, свалившийся на пол из рук Хейли.  —Дядя ДеШон!—Хейли указала на робота-машину с шипами и рогами. Маршалл сдерживал смех.  —А это дядя Руфус?—он кивнул в сторону упитанной машины кругловатой формы с огромными фарами и колёсами-пончиками.  —Ты его узнал! —Трудно не узнать.  —А тут мы все вместе космонавты на Солнце! —Вы потратили весь жёлтый цвет на это? И оставили меня без волос?—Маршалл в отчаянии смотрел на гигантский ослепительно-жёлтый шар, что, казалось, с издевательством ему подмигивал.  —Извини, дядя! —А вот письмо! Прочитай! Его писала Лэйни, я пока не могу без ошибок! А мы пока пойдём за вторым подарком!—Хейли схватила сестру за руку и утащила от рассевшихся на полу мамы и папы.  Маршалл развернул маленький лист бумаги, улыбаясь виду детского почерка. Девочки убежали на второй этаж. Ким внимательно смотрела на него, предугадывая реакцию, которую это письмо на него окажет. «Дорогой папочка! Сегодня, то есть не сегодня, а завтра, у тебя день рождения! Но ты будешь читать это письмо на свой день рождения! Мама его спрячет хорошо и тебе не покажет! Мы тебя любим! Спасибо, что ты наш папа! Ты очень хороший, и добрый, и смешной, и сильный, и самый лучший, и ты готовишь вкусные блины, и иногда ты хорошо поёшь! Мы желаем тебе никогда не болеть и не стареть, чтобы мы всегда могли гулять! И когда мы закончим школу, мы будем гулять целый день! Нам это нравится больше! И когда мы будем ходить на работу, мы купим тебе всё, что ты хочешь! Ты можешь написать список, и мы всё тебе купим! Мама говорит, что ты ещё не старый, но нам кажется, что тебе уже много лет. Спасибо, что ты читаешь сказки, помогаешь делать уроки и разрешаешь кушать на завтрак мороженое! Мы тебя любим!» Ким наблюдала, как его глаза наполнялись слезами. Он всхлипывал, пытаясь выдать это за смех.  —Ты плачешь, папа?—Хейли положила рядом с Ким коробку с подарком, опустившись на пол и заглядывая Маршаллу в лицо.—Тебе грустно, что у тебя нет волос? Маршалл смеялся, притягивая девочек к себе. Что-то хорошее в его жизни было.