We Just In Too Deep

20.05.2001 06:12 pm В студии раздавался уже практически полностью доработанный бит, на который осталось лишь наложить уже практически полностью написанный куплет последнего трека для альбома. Работа в последние недели шла быстро, приостанавливаясь лишь на тех этапах, когда нужно было решить, какие припевы всё-таки оставить. Освещение заставляло верить, что за окном полдень, а не глубокий закат, зазывающий бросить дела и сбежать домой. ДеШон поправлял наушники, переминаясь с ноги на ногу за комнатой звукозаписи. В текст перед глазами он смотрел как на наскучившее письмо от ненавистного человека, который никак не давал себя забыть. Потому что вносить правки и переделывать строчки он уже устал, но успокоиться и оставить всё как есть не мог. Хотелось довести свои куплеты до совершенства, чтобы испытать что-то хотя бы немного похожее на то, что он ощущал подростком, побеждая в баттлах и слушая крики восхищённой толпы. Слава принесла деньги, признание, стабильность и уверенность в том, что за день отдыха не придётся платить дополнительной сменой на работе. Слава позволила засыпать на удобных кроватях и завтракать не тем, что можно достать по приемлемой цене, а тем, чего хочется. Слава позволила не выискивать обувь по распродажам и не носить одну и ту же куртку три зимы подряд. Но слава отняла адреналин, которым пахло на заброшенных вокзалах, где иногда собирались желающие участвовать в баттлах; она отняла нервозное ожидание встречи с соперником, который мог оказаться сильнее; она отняла облегчение, что приходило в моменты, когда публика не прогоняла, а просила ещё. Теперь всё было другим: публика любила, казалось, в любом случае; почти ничего не заставляло нервничать; двери открывались сами по себе, а проблемы сами по себе решались, не успевая даже о себе заявить. Но жаловаться было бы глупо. Какой идиот обменяет эту жизнь на жизнь прошлую? Никогда. Просто иногда страх и волнение хотелось ощутить вновь, почувствовать, как они зарядом пробегают по телу, которое всё никак не могло ими насытиться.  Маршалла в студии не было, он свои куплеты дописал и менять их не планировал. Последние несколько недель он записывался усерднее, и к делу подходил серьёзнее, чтобы закончить пораньше и взять несколько выходных на время последнего этапа развода с Ким, который должен был завершиться в следующем месяце.  В назначенные сроки выпуска альбома парни вполне укладывались. Им оставалось чуть меньше месяца на то, чтобы внести финальные штрихи и представить готовый материал. Тем, как шла работа, лейбл был доволен. Никаких требований кардинально что-то изменить, вычеркнуть, выбросить. План продвижения тоже был готов, выступления были назначены, интервью запланированы, графики составлены. Известно было всё, кроме того, как альбом встретит непредсказуемая публика.  15.07.2001 Сегодня Маршалл и Ким развелись по-настоящему. Не угрозами по телефону, не словами, брошенными вслед за скинутой со стола посудой, не криками в запертой спальне. Развелись на самом деле. Так, как им казалось, что они развестись не смогут. Как не смогли, когда он почти стал причиной её самоубийства. Как не смогли, когда она догадалась о нём и Мелани. Как не смогли, когда он услышал её разговор с кем-то другим. Как не могли расстаться много лет назад. Но сегодня они смогли. И решили это отметить разговорами до утра, алкоголем и просмотром старых фотографий. Они будто пытались найти в фотографиях что-то, что заставляло их столько лет друг к другу тянуться; что-то, что заставило их друг друга полюбить этой странной отвратительной любовью; что-то, что они уже давно забыли.  —Мне нравилось, когда ты надевал эту футболку,—Ким с улыбкой указала на уже поблёкшую фотографию, на которой Маршалл обнимал её на какой-то вечеринке в чужом доме. Стол на фоне был опрокинут, и толпа каких-то парней сочла перевёрнутый стол очень смешным.—Куда ты её дел? Маршалл взял фотографию в руки и, вглядевшись в фотографию, узнал футболку. Но сказать Ким о том, что забыл футболку у Шерил, он не смог. Почему? Ким уже не станет ревновать, это было бы глупо. Бывшие жёны ведь не ревнуют, иначе не согласились бы разводиться. Так ведь?  —Не знаю.  —Оставил у одной из своих девочек?—она смеялась, как смеялась бы от этой мысли простая знакомая, подруга, случайная девушка. Но не жена. И Маршалла это сбило с толку. Они действительно теперь друг другу чужие люди? Это и есть то безразличие, которое следует за самой разрушительной ревностью? —Заткнись,—он засмеялся в ответ, отбирая у неё фотоальбом.  Она закатила глаза, заползая, слегка пошатываясь от выпитого алкоголя, на мятую кровать.  Дети были у родителей Ким, дом был непривычно тихим, и от этой тишины становилось тоскливо. Как будто дом не хотел, чтобы они разводились. Как будто он был согласен слушать упрямые крики, обвинения, слёзы. Но не был готов мириться с их разводом. Как ребёнок, который понимает, что родители друг друга больше не любят, но всё равно не хочет, чтобы они разводились.  Ким курила на кровати, вытряхивая уже третью сигарету в пепельницу на полу. Маршалл допил бутылку виски, которую Ким подарил какой-то её любовник. И почему-то когда она рассказала об этом Маршаллу, он лишь засмеялся. Не было больше ни злости, ни ревности. Было только облегчение, что всё это позади, что теперь можно быть с Ким в нормальных отношениях: растить детей, собираться на дни рождения, смеяться над её придурками-парнями, иногда дарить подарки, чтобы напоминать о себе и о любви, пусть уже не романтической, но всё ещё крепкой. И о том, что он старается быть лучше.  Никто из них не знал, в какой момент они перестали любить друг друга так, как любили, когда были моложе. Шумная жизнь, накладывающая одно обстоятельство на другое, не давала им засечь этот самый момент. Но они оба знали, что друг для друга всё ещё важны. Первая любовь, которая не должна была продолжаться так долго, не смогла их отпустить, плелась за ними, толкала их друг другу навстречу раз за разом. Но сегодня они дали себе шанс попрощаться и сбежать, полюбить кого-то другого, друг другу при этом не изменяя. И этот долгий вечер, полный пьяного смеха и воспоминаний в дыме сигарет, они закрепили в одной кровати, в объятиях друг друга после секса, который они оба назвали прощальным. И, наверное, таким он и был. Утром они действительно держались как бывшие муж и жена. Произошедшее ночью никак не повлияло на их решение разойтись. Они действительно друг друга отпустили. И им это казалось настолько же странным, насколько и правильным. Впервые за долгое время они оба ощущали покой, а не гнев, находясь в одной комнате. Что-то тяжёлое упало с плеч. И хотелось надеяться, что эта тяжесть так и останется где-то под ногами, больше никогда не заберётся обратно на шею, не вонзится клыками в кожу.  19.07.2001 05.05 am Жизнь в этот момент казалась такой простой, какой не была уже давно. Альбом был выпущен уже месяц назад, не было никакой обязательной работы с горящими сроками, никаких срочных вызовов в офис лейбла. Никаких судебных исков не было. Голова не болела уже несколько недель. Небо становилось чище, земля под ногами—устойчивее. Но некоторые раны всё же о себе напоминали. Одно из этих напоминаний—сообщение, которое Шерил ему написала в день выхода альбома. Короткое поздравление, на которое он так и не ответил. Потому что больше не мог пытать ни себя, ни её. Несколько раз печатал ответ и несколько раз стирал его. Было невыносимо метаться между тем, чтобы хотеть её, и тем, чтобы хотеть дать ей жить. Если бы она продолжала молчать, делать вид, будто его не существует и не существовало никогда в её жизни, ему было бы легче. Но всё о ней напоминало. Или, может, он сам сабе напоминал.  Уже почти месяц он не брал в руки бумагу и ручку. Писать совсем не хотелось, он боялся, что писать ему больше не о чем. Невысказанного гнева, наверное, не осталось. О невысказанной любви он бы писать не стал. Поэтому оставалось ждать, когда загорится искра, когда рука сама потянется за ближайшим куском бумаги, когда глаза будут не успевать за движением руки, оставляющей размазанный след чернил за собой. Убивать в своих куплетах Ким, стрелять в незнакомцев, хоронить отца, вырезать кому-то глотки, прятать трупы в багажнике и убегать от полиции больше не хотелось. Хотелось научиться дышать свободно, забыть о смерти, спать крепче.  Это долгое утро было таким же, как и вечера в отелях во время тура. Маршалл был пьян, на диване лежали какие-то черновики—попытки что-то сочинить, шторы были задвинуты, кровать всё ещё не была заправлена. Не было ясно, бежит ли время слишком долго, или это бездействие так его растягивало. Было темно и, наверное, должно было быть спокойно. Но именно сегодня спокойно не было. Маршаллу опять приснился странный сон, который с каждым разом помнился всё отчётливее после пробуждения, но мгновением позже растворялся, как мутное воспоминание о чём-то уже давно неважном. Снова окровавленный ДеШон, мёртвая женщина, лица которой он не разглядел, и Ким в свадебном платье. Те же ощущения удушья, дрожь в ногах, тошнота, отвращение. Та же сцена, те же актёры и тот же сценарий. Это сводило с ума, и думать об этом не хотелось. И когда он пытался перенести этот сон на бумагу, уложить его в рифмы, превратить в своё ремесло, он обнаруживал, что у него не получается. Что-то не складывалось, вопросов было больше, чем предполагаемых объяснений, каскад рушился, декорации опадали, освещение становилось слишком резким, грим—слишком очевидным. Казалось, что где-то в тени прятался режиссёр этой дешёвой постановки. Пугающий человек с протянутой рукой оказывался всего лишь неубедительным актёром, кровь оказывалась краской, страх оказывался наигранным, платье на Ким не было свадебным—обычным белым платьем. Было не ясно, действительно ли сон был таким пугающим, или мозг просто дорисовывал кошмарные детали, подливал топлива в огонь, намеренно преувеличивал, смыкал стены, отбирал воздух, выдумывал, будто Маршалл ощущал запах смерти и её холод. И Маршалл оставался один с ощущениями, которые не мог описать, потому что в эти ощущения не верил. Что-то тревожило по-настоящему, но при этом казалось искусственным. Чтобы эту тревогу преодолеть, нужно было её принять, чтобы её принять, нужно было в неё поверить, а для того, чтобы в неё поверить, она была слишком глупой.  Маршалл сидел в гостиной своего нового дома, с которым он даже не успел полностью познакомиться. На этой неделе дети были у Ким, и абсолютная пустота в этих стенах убивала. Лишь оказываясь наедине с собой, он понимал, как любит шум и беспорядок. Потому что одиночество, выдавая себя за покой, лишь сталкивало Маршалла со всеми мыслями, которых он избегал. Каждая ошибка и каждый порок напоминали о себе, звенели в ушах криками о том, что всё могло решиться иначе. Он сам лишил себя счастья.  «Ты мог бы уладить проблемы с Ким, ты мог бы больше времени проводить с детьми, ты мог бы простить мать, ты мог бы дать Нейту детство, ты мог бы спасти Ронни, ты мог бы предотвратить смерть Карнейла, ты мог бы не использовать Мелани, мог бы не спать с женщинами и не оставлять их с утра, мог бы не обманывать Шерил, мог бы работать усерднее, мог бы выбраться из места, в котором застрял подростком, мог бы быть хорошим человеком. Ты не родился врагом для каждого, кого пытался любить. Ты сам стал таким. Всё, что можно было испортить, ты испортил. Сам. Мстить, а не прощать—твой выбор. Ломать, а не отпускать—твой выбор. Сходить с ума, а не обращаться за помощью—твой выбор. Твой выбор, твой выбор, и это твой выбор, и то, что ты бы не хотел выбирать—тоже твой выбор. Так происходит, когда у человека совсем нет силы воли. Хочешь любви, но не умеешь любить ни себя, ни других. Хочешь прощения, но когда ты в последний раз кого-то прощал? И ты будешь говорить себе, что стал таким, потому что тебе не доставало заботы, когда ты был ребёнком. Но разве в том, что ты сидел холодными зимними ночами у окна, обнимая пыльный плед, чтобы согреться, пока ждал заблудившуюся где-нибудь в баре мать, виноваты те, кого ты наказываешь теперь? Разве Ким виновата, что просто устала от твоего дерьма? Разве Шерил виновата в том, что ты был слишком напуган и не мог усадить её перед собой и сказать всё: о своей симпатии, о похоти, о лжи и о причинах избегания? Разве другие люди виноваты в том, что ты не умеешь ждать, принимать, замечать? Но ты мог изменить себя, свою жизнь, даже Дебби, наверное, мог бы изменить. Да, Нейту было бы лучше, если бы ты не сбегал из дома, оставляя его с больной матерью, а пытался с ней поладить. Ты постоянно где-то пропадал и объявлялся без объяснений. Никогда не умел извиняться, лишь ставил перед фактом, что натворил дерьма, что теперь тебе жаль. Окружил себя людьми, с которыми чувствовал себя в безопасности, но никому из этих людей должного внимания не уделял. Чуть не убил себя, когда Ронни не стало, но что ты сделал, чтобы ему стало легче? Может, ты просто видел в людях спасение от собственных проблем, но спасать других не умел, не хотел, не пытался? Почему? Ты ведь их любил, правда? Почему не смог им это показать? Что, если ты просто сам по себе такой? Что, если твоих усилий просто никогда не достаточно? Чья в этом вина? Твоя, можешь не смотреть по сторонам и не искать виновного. Ты сам в этом виноват, ну и что? Ты столько лет прожил таким образом, какая разница, сколько ещё ты так проживёшь, верно? Годом больше, годом меньше. Может быть, ты умрёшь завтра. Как думаешь, они будут плакать? Ты бы плакал на их месте? Не плакал бы? Ты думаешь, что тебя нельзя полюбить на самом деле, но знаешь, что хуже всего? Они любят тебя, такого отвратительно любят, не заставляют меняться. Как мужа, как отца, как друга любят. Просто любят тебя. И ты должен доказать им, что заслуживаешь этого. Они будут плакать, даже если ты этого не стоишь. Но ты мог бы...» Работающий на фоне телевизор не помогал решить эту проблему. Маршалл поднялся на ноги и достал бутылку виски. Свет лампы заблестел в стекле. Может, хотя бы получится собственные мысли утопить. В его руке оказался тот же виски, что он выпил до дна в день, когда развёлся с Ким. Её любовники знали, как покорить подарками. Дорогой отменный алкоголь. Жаль, что её любовники совсем не умели прятаться, и она свои отношения держать от Маршалла в секрете не умела. Жаль, что он и сам попадался как идиот. Если бы они лучше прятали свои измены, может, всё было бы по-другому. Может, у них бы получилось сохранить брак. В момент, когда бутылка полностью опустела и оказалась перевёрнутой на бок на новом журнальном столе из красного дерева, Маршалл обнаружил, что набирает номер Шерил. О том, что сейчас слишком раннее время для звонков, он догадался лишь тогда, когда гудки уже прервались и её тихий голос его отрезвил.  —Маршалл? Что-то случилось? Случилось всё. И я опять ищу поддержки у тебя. Как много лет назад. Каким бы я ни появился перед тобой: избитым, разозлённым, голодным, громким, тихим—ты всегда давала мне то, чего мне не хватало. Много усилий уходило на то, чтобы убеждать парня с кровью на лице, пустыми карманами и невыносимым характером в том, что у него есть потенциал, что он не грёбаный отброс, что он заслуживает любви?  —Нет. Почему ты думаешь... —Сейчас пять часов утра,—она убрала в сторону свои записи и сползла на пол. Ковёр был тёплым.  —Я тебя разбудил? —Нет. —Нет? Почему ты не спишь?—он огляделся, чтобы найти поблизости ещё одну бутылку, но ничего не нашёл. Наверное, это знак, что стоит остановиться на сегодня.  —Готовлюсь к работе.  —Ты звучишь пьяной.  —Ты тоже,—она улыбнулась, заметив в его голосе знакомую манеру говорить: именно так он всегда звучал, когда напивался. Детройтский акцент становился ленивым, казалось, что он мог говорить бесконечно долго и вместе с тем не мог подбирать правильные слова. И получалось что-то безгранично смешное, бессмысленное. И этот акцент ей напоминал далёкие дни в Детройте, его глубокие улицы, криво закрашенные рисунки на стенах, звук школьного звонка, что раздавался в момент, когда Маршалл уже забирал её после занятий, шелест сухой травы, мокрые дороги, металл заборов, через которые Маршалл помогал ей перелезать, шум ветра и машин, звучащий за их спинами, пока они шли по натоптанным кем-то тропам, грязный снег, одеколон Маршалла и его большие ладони, его мятые футболки и его любовь играть в баскетбол. Всё, что она так долго пыталась забыть, он вновь приносил с собой одним лишь своим пьяным голосом.  Он смеялся, будто они оба подловили друг друга на одинаковом преступлении и теперь у них был общий секрет.  —Я хотел извиниться, что не ответил тебе.  —Когда?—она звучала потерянно, словно его ответ вырвал её из собственных мыслей.  —Когда ты поздравила с выходом альбома.  —Маршалл, серьёзно? Я не ждала, что ты ответишь. На это, наверное, нечем отвечать. Я просто захотела тебя поздравить.  —Спасибо.  —Чтобы ты знал, я даже купила диск,—её голос стал дразнящим, укалывающим.  И он этому улыбался, радовался, будто нашёл дорогу домой после столетий поиска и скитаний. Были места теплее, приветливее, светлее, но искал он именно дом. И, наверное, нашёл. Ему наконец-то стало спокойно, утро стало правильным, недостающий элемент встал на место. Это было блаженством, даже если ненадолго.  —Если бы попросила, я бы тебе подарил копию! —Тебе нужно экономить деньги, у тебя жена и двое детей.  —У меня нет жены. Мы развелись.  Как странно было об этом говорить. Слова звучали бредово.  —Что? —Мы развелись. В этом месяце,—Маршалл внезапно оживился, опьянение куда-то испарилось из голоса, оно осталось лишь невесомостью в теле и помутнением в голове, но голос был чист.  Будто Маршалла внезапно посадили за один стол со следователями, которые решали его судьбу, и поэтому говорить нужно было честно, без намёка на шутку. —Почему? Что это значит? Почему? Разве она не знает, как плохо было им с Ким вместе? Разве не знала это уже много лет? —Не знаю,—у него не нашлось ответа.  —И ты так спокоен? —А ты думала, что я буду убиваться? На этот раз ответа не нашлось у неё.  —Не знаю.  —Теперь твоя очередь бросать своего парня,—он пытался отшутиться, но почти сразу понял, что не следовало.  Если он хотел, чтобы она оставалась в его жизни, свою ревность ему нужно было задушить.  —Маршалл... —Я шучу. Прости меня, что я так... —Его нет,—слова звучали как проливной дождь после многих лет засухи.  —Что? —У меня нет никакого парня.  —Что?—он был слишком рад, чтобы ей поверить.  Маршалл оставил ей шанс сказать, что она это несерьёзно, что её парень прямо сейчас в её кровати, что они прямо сейчас собираются потрахаться, что он уже сделал ей предложение, что она собирается родить ему ребёнка. Маршалл дал ей шанс оставить всё как есть. Но если она окончательно убедит его в том, что никого у неё нет, обратной дороги не будет.  Она молчала, а его эйфория не спадала. Но разве становилось легче от того, что она лгала о парне? Что хорошего в том, что ей пришлось выдумать несуществующего человека, лишь бы только избегать Маршалла? —Подожди, когда ты сказала в январе, что... Что у тебя есть парень... —Его не было.  —Ты придумала это? Зачем?—он боялся её ответа, потому что о причинах очень хорошо догадывался, но от недосказанности он уже устал.  —Чтобы мы с тобой друг друга оставили.  —Чёрт, неужели я был настолько навязчивым, что тебе пришлось выдумать себе парня, чтобы я отстал? —Да.  —Почему ты мне рассказала? Я, вроде как, смирился, что ты меня не хочешь.  —Я слишком много выпила. И мне надоело.  —Врать мне? —Себе.  —Что? —Маршалл, мне нравится быть с тобой. Я имею в виду... Я не знаю. Я не могу больше... —Ты говоришь это, чтобы просто меня успокоить? Поддержать после развода?—он давал ей ещё один шанс от него избавиться. Сбросить ненужным грузом в море, сжечь, как старые вещи, выкинуть, как билет на самолёт, который так и не появился в аэропорту. —Тебя поддержит то, что я одинокая женщина, которая не может устроить личную жизнь и напивается в пять часов утра? —Ты каждый день так? —Напиваюсь? —Да.  —Нет, я давно не пила,—она зевнула, и желание уснуть накрыло их обоих.  Сколько часов он уже не спал? Около двадцати. Усталость и бессонница были худшей комбинацией из всех. Тело просилось уснуть, отключиться, а голова на эти просьбы не велась. Бессонница была Маршаллу, наверное, страшным наказанием за один из его грехов. Или за каждый из них. —И выбрала напиться в тот же день, что и я.  —Ты напиваешься каждый день.  —Неправда! Она смеялась, собирая бутылки и пластиковые стаканы, что валялись на полу. Включать свет она не хотела. Боялась, что это отгонит сонливость и она не сможет уснуть. И увидеть себя в зеркале она боялась. —Я могу позвонить тебе завтра? —Можешь.  —Я не ожидал, что будет так просто,—Маршалл усмехнулся и, не осознавая, что повторяет за ней, стал собирать бутылки со стола.  —Я всегда принимаю плохие решения, когда выпью.  —Я—плохое решение?—он притворялся обиженным, но тон голоса выдавал его неумелую игру. Уже не было смысла обижаться на то, что он давно знал.  —Худшее.  —Трезвой ты бы так не сказала.  —Трезвой я бы с тобой не разговаривала.  —Иди к чёрту!—он смеялся, но не отрицал её правоту. Наверное, ему даже повезло, что он позвонил именно сейчас, когда она была пьяна. Трезвой она бы никогда не созналась ему во лжи.  —Спокойной ночи, Маршалл.  —Я тебе позвоню.  —Да, ты уже говорил,—она улыбалась, ощущая, как краснеют щёки. Хотелось смеяться, говорить всякую чушь, держать его у телефона подольше, но это было бы глупо. Она и так сказала много лишнего.  —Заткнись.  —Сам заткнись.  Он с улыбкой отключился, откинувшись на спинку дивана. И лишь сейчас понял, насколько этот диван удобный. Улыбка не спадала с его губ до того момента, пока он не улёгся в постель, мысленно радуясь, что не стал её заправлять.