We Just In Too Deep

02.08.2001 07:05 pm Дождь с пугающей силой стучал по дороге, вымывая пыль и грязь, делая шум проезжающих машин громче, а одежду тяжелее, заслоняя обзор и обещая после себя густой туман. Становилось душно и, если бы было время бояться, было бы страшно. Влажные ветки деревьев тянулись вниз под тяжестью ударов, разгоняя по влажному воздуху аромат коры, в широких лужах оживлённых районов криво отражались чужие шаги, крыши и плотно закрытые окна. Могилы вокруг, источая запах каменеющей пустоты, становились почти чёрными от стекающей по ним воды, трава под ногами становилась темнее. Небо гневно дрожало, будто пыталось удержать в своей власти рвущиеся во внешний мир молнии. Будто кто-то сверху намеревался наказать человечество за все преступления и ошибки, но тот, кто держал на своих плечах небосвод, не давал этому произойти. «Они не такие плохие, как ты думаешь. Они просто запутались. Дай им жить.» Маршалл стоял на коленях и смотрел на имя Ронни, прикрывая себя черным зонтом, чтобы случайно не попасть на фотографии журналистов. В таком состоянии показываться публике было нельзя. В его голове сейчас происходило много всего. Горечь, пронизывающая язык, рождалась в одном углу подсознания. В другом углу рождались и собирались в огромный ком конфликты с самим собой. В другом углу в танце разгорался огонь, угрожая спалить всё. Хотелось спокойствия, но Маршалл не мог ни достигнуть его, ни заслужить, ни купить за деньги. Когда спокойствие в его жизни возникало, он его саботировал, прогонял. Спокойствие заставляло его ожидать худшего, поэтому он сам был врагом своего спокойствия, боялся, что оно прячет в себе что-то страшное. Но после разговоров с Ронни на кладбище становилось спокойнее.  «Я побил твой рекорд в той тупой игре, слышишь?» «Нейт на тебя похож.» «Ким нашла недавно фотографии, которые мы не проявляли. Там очень много тебя.» «Я принёс новые альбомы. Я оставлю их тут до следующего раза. Послушай.» «Тебе там лучше?» «Мама часто о тебе вспоминает.» Ни в какую загробную жизнь Маршалл не верил. Ни в воссоединение «на том свете», ни в заблудшие души, ни в то, что мёртвые могут слышать живых. Но он медленно сводил себя с ума, пытаясь самому себе доказать, что Ронни там. «Там? Это где?» Далеко. Смерти нет, смерти не было, что такое смерть? И он по привычке огляделся, как делал всякий раз, когда задумывался о смерти. Чтобы удовлетворить подсознательное желание поймать любой, даже самый незаметный и незначительный признак присутствия этой стервы с косой. Увядшие цветы, забытая кем-то кепка, пустая бутылка воды. Ничего из этого смертью не пахло. Точнее, пахло ею слишком сильно, чтобы быть её следом. Она бы таких явных доказательств своего визита не оставляла. Она уже научена опытом, уже умеет прятаться, наблюдать из тени, выдавать себя за что-то другое. За время, за ветер, за снег, за грозу.  Поэтому он приносил Ронни кассеты, приходил к нему с фотографиями, сознавался ему почти во всех своих ошибках. Потому что так легче отвергать факт смерти. Превратить потерянного человека в немого собеседника, тихого слушателя, справедливого судью, спутника, гостя и тень. Приходить к нему с той же периодичностью, как если бы он был жив. Спрашивать его мнения с тем же интересом, как если бы он действительно подсказал ответ.  И где-то на дне всех его самых тревожных мыслей разрасталось, пуская корни бесчеловечно глубоко, чувство стыда. Стыдно было, что Маршалл стал богат и знаменит тем, с чем его познакомил Ронни. А Ронни от этого не получил ничего. Мерзкое ощущение, будто украл что-то у того, кто был готов отдать тебе всё без остатка. А ты так и сделал: отобрал у этого человека без остатка всё. А его похоронил, чтобы никогда с ним не считаться и за свои поступки перед ним не отвечать.  —Маршалл, вот это слышал? Я у Шэрома одолжил. —Это что? —Тебе понравится. Попроси у Дебби проигрыватель и послушай, когда её не будет дома.  —Её три дня не было. —Наверное, она у этого... Как его звали? Лысый, со шрамом на голове. Тупой и громкий. —Не знаю, она называет его ослом. —Они вместе ещё? —Да. —Он её убьёт, надо, чтобы она ушла. Скажи ей, что мама тоже так считает. Вам с Дебби надо обратно в Сент... —Мне тут нравится. —Тебе тут не нравится. И Маршалл замолкал, потому что отвечать было нечего, потому что Ронни был прав. Маршаллу не нравилось. Школа не нравилась, парни, отбирающие деньги и толкающие в грудь, не нравились. Ходить в старых вещах не нравилось. Замерзать в собственной спальне не нравилось. Падать в обморок от голода не нравилось. Блевать от болей в висках не нравилось. Терять сознание от головокружения не нравилось. А ещё недавно он заметил, что Дебби добавляет в его еду какие-то сиропы и таблетки. И потом, после такой пищи, жутко гудит в голове, жутко в судорогах сводит ноги и становится жутко страшно, потому что не получается ни сделать шаг, ни вдохнуть, ни позвать на помощь. Появляется ощущение, будто он запертое в банке с запотевшим стеклом насекомое, будто он изолирован и оторван от мира, будто хочет протянуть руку и попросить о помощи, но руку отсекает чем-то острым, и он остаётся истекать кровью в грязном коридоре. Падает на пол, глаза в последний раз закрываются после того, как он замечает денежную купюру под полкой для обуви. Пару дней назад «лысый урод» бил его, решив, что эту купюру у него стащил Маршалл. Но он этого не делал, вот же деньги, случайно попали туда, где их не видно, где их никто не искал. И Маршалл мог бы об этом сказать, но он умирал. Умирал, но не умер. И вот так умирал он раз за разом. Ему казалось, что так он и умрёт, если Дебби не перестанет готовить еду с чем-то странным. Было ли это наркотиками или лекарствами, Маршалл не знал, а спрашивать боялся. И приходилось выбирать: отказываться от еды вовсе или есть то, от чего потом тошно. Первый вариант казался логичнее, но в моменты острого голода, сводящего с ума, он соглашался на второй вариант, даже если это означало быть отравленным. Лучше умереть сытым, чем тянуть голодную жизнь. Но снова и снова, приходя в себя после обмороков, Маршалл обнаруживал, что так и не погиб. И это неправильно, когда ребёнок жалеет, что остался жив.  Они сидели с Ронни вдвоём на пустой автобусной остановке, которая не работала уже пару лет. Помимо них тут часто торчал странный старик, постоянно что-то сверяющий со своими часами. И какой-то нервный парень, который постоянно натягивал шапку так низко, что никто его глаз не видел. Наверное, продаёт наркотики или оружие и ищет клиента в заявленное время в заявленном месте, а клиент появиться не решился или нашёл того, кто предлагает такую же услугу дешевле. И каждый думал о своём. Ронни качал ногами, свесив их с высокой скамейки, а Маршалл разглядывал яркую обложку альбома, перекручивая его в руках, как награду за долгие годы работы. Альбом был красивым и, наверное, звучал хорошо. Маршаллу нравился хип-хоп, и все хип-хоп альбомы, которые ему давал послушать Ронни, ему хотелось однажды купить себе самому. Не одолжить, не услышать и вернуть, а приобрести и оставить у себя. Маршалл забыл спросить, почему этот альбом нужно слушать только тогда, когда Дебби нет дома, потому что про другие альбомы Ронни так не говорил. Понял Маршалл это лишь через полторы недели, вспомнив про спрятанную под кроватью кассету и вставив её в проигрыватель. Столько брани и жестокой лексики он слышал лишь в дни, когда этот «лысый осёл» и Дебби напивались и разносили и без того потрёпанный трейлер. И Маршаллу становилось легче, когда в музыке кто-то описывал эмоции, которые он испытывал от того, что был избит за измазанный кровью стол, что был выгнан на улицу за разбитый стакан, что был наказан запретом на приближение к еде за отказ сбегать за сигаретами поздней ночью. Маршаллу нравилось, когда кто-то придавал этим эмоциям форму в виде звуков и слов. И Дебби не хотела слышать, что кровь, измазавшая деревянный изрезанный ножом стол и край тарелки, была не его кровью: это была кровь её собственная, она просто этого не помнила. Стакан разбил не он: его разбил этот «лысый придурок с уродским шрамом», когда, не заметив на полу ящик с инструментами, задел своей «толстой задницей» столешницу. А сбегать за сигаретами Маршалл не мог, потому что после школы убегал от Бейли и, поскользнувшись, подвернул ногу. А потом долго плёлся домой, как подстреленное животное, стараясь не наступать на повреждённую ногу.  Вспоминая это всё сейчас, Маршалл ощутил во рту отвратительную горечь, которая будто растекалась в слюне и уже через мгновение заполнила собой всё, начиная ртом и заканчивая лёгкими. Хотелось не плакать, хотелось ругаться и блевать. Но тогда, в далёком детстве, хотелось лишь смерти. И он вспомнил слова, которые писал на бумаге дрожащими руками двенадцатилетнего ребёнка, задумавшегося о самоубийстве. Смерть—легче, чем удары пьяного отчима. Смерть—это легче, чем наблюдать, как мать выбрасывает твои рисунки. Смерть—это легче, чем не знать, что хуже: кошмары, которые снятся, или кошмары, в которых живёшь.  «Спасибо, Ронни, я люблю твои альбомы. Но я больше не могу. Мама меня ненавидит, а тебя твоя мама любит? Я хочу, чтобы мама меня любила. Мне больно, когда она бьёт меня, и он тоже бьёт больно. Но когда бьёт он, мне всё равно—я его не люблю. А её я люблю, она моя мама. Она иногда мне готовит, и когда у меня температура, она сидит со мной всю ночь. Когда она узнала, что я подвернул ногу, она отвезла меня в больницу. И она купила лекарства, зачем она их купила? У нас же мало денег. Значит, она меня любит. Но мне всё равно больно, когда она бьёт. Её, наверное, били тоже, тебя не бьют? Она вспоминает детство, когда пьёт. Она иногда забывает, что я тоже в комнате, и плачет. Про маму и про папу говорит. И что они несправедливо к ней относились, и что не любили её, и что «лучше бы сильнее били, чтобы сдохла». Это она так говорит, когда очень много пьёт. Если ей было больно, почему она делает так, чтобы и мне было больно?» Но это всё больше не имело значения. Плакаться о том, что было давно, было бессмысленно. Поэтому Маршалл продолжал сидеть перед родным ему именем на камне и мысленно обращаться к человеку, который больше ни слова ему не скажет.  «Той пули не было, ты не попал, ты промазал, да и пистолета у тебя, блять не было. Ты мне говорил, что нет у тебя ствола, мне бы ты врать не стал, правда? Значит, в себя ты выстрелить не смог бы. Я не пришёл на похороны, тебя не хоронили, живых не хоронят. Живые ходят по земле, платят по счетам, высыпаются на выходных и косят газоны. Живые, блять, не лежат в гробах. Ты просто ушёл. Устал от этого места, вот и сбежал. То тело было не твоим, кровь не твоя, и могила эта—тоже не твоя. Нет ни тела, ни крови, только могила. Но я слежу, чтобы цветы были свежими, чтобы тут было чисто. Вдруг ты вернёшься, верно? И увидишь, что тебя любили, что тебя любят, что я тебя люблю. И вновь уходить не станешь. В следующий раз останься, хорошо? Я куплю нам новых игр, альбомов, фильмов. Теперь я могу, теперь у меня есть деньги. Только не уходи. Лучше расскажи, чем занимался всё это время. Скучал по маме? Вспоминал меня?» То, каким коротким был промежуток во времени между датой рождения Ронни и его смерти, заставляло что-то в груди до удушья больно сжиматься. Маршалл его пережил уже на много лет, как такое возможно? Ронни всегда казался ему наставником, старшим, тем, кто был умнее. Такие люди не должны умирать рано, они должны учить других.  Дождь усиливался, теперь в его шуме мало что можно было разобрать. Но Маршалл всё равно не говорил, говорить нужды не было. Если бы он попытался что-то сказать, обратиться к Шерил, чтобы как-то отпугнуть тоску, своим голосом он выдал бы узел в горле, стягивающий связки как грубая сухая верёвка. Поэтому он молчал, глотал слёзы и часто моргал. Только подрагивающие плечи и красные глаза выдавали, что влага на лице Маршалла—не только этот бушующий дождь. Шерил стояла сзади, вода стекала по волосам, спине, капала с ресниц, впитывалась в землю под ногами.  Склонившись в молчании и полном отсутствии движений, они напоминали не людей, а каких-то до сих пор не известных мифических существ, которым была дарована способность улетать туда, где нет дождя, где тепло и светло, но эту способность они утратили. Или обменяли на возможность любить и привязываться. Это было бы глупо: возможность всегда быть на светлой стороне, не знать потерь и разочарований обменять на то, что ломает людям жизни. Но, наверное, они просто хотели знать, на что это похоже. Что заставляет людей подставляться под удары, часами плакать о мёртвых, причинять себе вред, отнимать у себя жизнь, тянуться к чужим губам, держаться за руки и рисковать собой. Они хотели быть счастливыми, как и другие люди. И за это стали такими же несчастными, как и эти же самые люди.  —Помнишь Шерил?—Маршалл попытался засмеяться, но попытка провалилась. В горле застрял громкий крик. Громко плакать Маршалл себе позволял только когда напивался в собственном доме.—Она только вчера приехала и сразу захотела тебя навестить. Представляешь? —Привет, Ронни,—она слабо улыбнулась, её рука легла на мокрое плечо Маршалла.  И его тело словно затвердело, заняло оборонительную позицию, отрастило шипы. Он ощутил себя так, будто ему сказали, что прямо сейчас в него целится снайпер и в течение последней оставшейся ему секунды жизни он должен вспомнить обо всех своих незавершённых делах и смириться с тем, что таковыми они и останутся. Маршалл напрягся, взглянув на профиль Шерил. И если бы он не был придурком прошлым летом, сейчас мог бы её поцеловать, вымолить у неё утешение, излечиться с её помощью от скорби. Мог бы целовать её, глотая пресную дождевую воду, что стекала по её губам, мог бы прижать её к себе и согреться, согреть их обоих. Мог бы не прятать от неё своё паршивое состояние, головные боли, судороги, усилившуюся зависимость и тошноту. Выложить всё перед ней, лечь перед ней самому, лежать, пока не станет легче, пока его тело не отболит за все грехи, пока мёртвые не вернутся к жизни, пока тревога не пройдёт. Он уже забыл, какими были поцелуи с ней. Но точно помнил, что они его исцеляли.  Ветер сорвал несколько листьев, поднял их вверх и понёс куда-то слишком далеко от того места, где их подобрал. Теперь у них не было дома. Солнце полностью пропало за облаком, внушающим веру в его стальную тяжесть. Наверное, тот, кто держит небо, всё же его уронит. Маршалл посмотрел вверх, чтобы не показывать слёз, чтобы выдать их за капли дождя. Но ни Шерил, ни Ронни он обманывать не мог.  —Она теперь на меня работает,—Маршалл улыбался, хвастаясь Ронни о том, что Шерил снова надолго с ним застряла.—Будет писать обо мне всякое дерьмо за деньги.  —Я не о тебе буду писать,—она усмехнулась, радуясь перемене в его настроении.  —О моей группе.  —Это не твоя группа.  —Ронни, ты её слышал? Она такая же жестокая, как и раньше,—его голова метнулась обратно к могильному камню, серёжки, качаясь, разбрызгивали воду.  —Раньше тебе это нравилось.  —Я до сих пор это люблю,—он не раздумывал над ответом, просто выложил всё как есть.  Тщательно всматривался в её глаза, чтобы уловить смятение или осознание—ни того, ни другого не нашёл. Она, наверное, не поняла его. Не поняла, что он её любит. Но говорить ей прямо он не хотел, он всё ещё боялся, что она передумает с ним работать и улетит обратно. И на этот раз действительно отправят кого-то другого. Признаваться пока нельзя.  —Ронни, ты его слышал? Ему нравятся жестокие женщины.  —Он знает,—Маршалл поднялся на ноги и теперь смотрел на неё сверху. Его тонкая футболка, впитав в себя воду, назойливо прилипала к телу.  Видеть его полностью промокшим ей нравилось. Может, дело в том, что так он и выглядел, когда она в первый раз захотела его поцеловать. Может, дело в том, как красиво выглядели его раскрасневшиеся от укусов губы на фоне влажной кожи. Может, ей нравилось, как подрагивали его длинные ресницы под ударами капель, как он щурился, как вглядывался в её глаза, как вода очерчивала его челюсть, отбивалась от лица, стекала по подбородку. Может, она просто слишком сильно его любила. И душа из-за этого болела. Она была глупой, если действительно обменяла способность быть там, где нет грозы и холода, на человеческие слабости, на привязанность, желание и любовь.  —Карнейл будет дальше,—мучительный для них обоих зрительный контакт Маршалл прервал первым.  Она незаметно для них обоих выдохнула, последовав за ним.  03.08.2001 01:12 pm Жарким летним днём Портер решил, что открыл в себе профессиональные вокальные навыки. И собрав всех, кто был свободен, в просторной гостиной, обвешанной фотографиями и обставленной скульптурами животных, которые обожала его жена, он подпевал Бритни Спирс, выдавая пульт от телевизора за микрофон. Начиналось всё совершенно иначе: просто бесцельный день в свободном доме, вопросы о предстоящей работе, брошенные попытки договориться не обходить правила в настольных играх. И закончилось это исполнением самых громких поп-хитов. Не попадая ни в одну ноту, Денаун игнорировал кислое выражение лица Руфуса и подмигивал той части аудитории, которая его пением восхищалась: Шерил и Вон снимали Портера на видео, Маршалл кивал с огромной улыбкой, Свифти тоже пытался подпевать, но каким-то образом получалось ещё хуже, чем у Портера. Биззи же был недоволен, что у него пытаются отобрать титул принца поп-музыки, каким он себя сам и провозгласил, когда в процессе работы над альбомом исполнил пять песен Мадонны подряд, ни разу не подглядев в текст. Парни после этого долго рассуждали, чью ещё дискографию в поп-музыке он должен перепеть. И теперь его славу хочет отобрать один из тех, кто был в куче этих поражённых слушателей. Поэтому Биззи расселся на мягком кресле, притворяясь, что пение Портера ему кажется отвратительным. В любой момент он мог проворчать: «Уши, блять, вянут». Признаться, что ему нравилось, он не мог. Это означало бы передать корону, а без боя он бы на это не пошёл.  —But now I'm stronger than yesterday!—Денаун неумело, как только что освоивший шаги ребёнок, залез на стол, надрывая голосовые связки.  И никто не понимал, как так вышло, что самый трезвый из них на данный момент, вёл себя так, будто выпил больше остальных. На его счету была одна бутылка пива, на счету остальных—менее безобидные объёмы алкоголя покрепче, чем пиво.  —Now it’s nothing but my way!—ДеШон забрался на диван, перехватывая инициативу. Двигать бёдрами и смахивать назад воображаемые длинные волосы он тоже не забывал.  Руфус закатил глаза и отпил из трубочки какой-то клубнично-арбузный коктейль, который несколько минут назад Свифти назвал «кровавой блевотиной». На что получил многообещающее «кровавая блевотина будет у тебя на лице, если не сгинешь, ясно?» и принял решение всё-таки смыться с глаз Биззи.  —My loneliness ain't killing me no more!—Денаун драматично растянул последние строки, но что-то произошло с проигрывателем и запись стихла.  Все глаза метнулись туда, откуда до этого инцидента раздавалась музыка, сотрясая стены.  —Что за хрень?—Вон несколько раз ударил кулаком по проигрывателю, но ничего не изменилось. Он почесал голову, осматривая устройство со всех сторон.  —Ты ещё, блять, вышвырни его в окно, а? Может, заработает,—ДеШон смеялся, спрыгнув с дивана на ковёр.—Или притащи биту и... —Обычно это срабатывает... Ну, если сильно треснуть.  —Ты несёшь хрень, понятно? Как можно киснуть целый день в студии и думать, что технику чинят приёмами кунг-фу?—Свифти открыл пачку кукурузных чипсов, перекрывая стоящую тишину в комнате до жути громким шелестом упаковки.  —Кто помнит, как это всё чинят в студии? —Швыряют о стену, пока не разлетится на куски, потом обратно собирают,—Маршалл поднялся на ноги, чтобы размять тело, уставшее от дивана.  —Я серьёзно.  —Они вызывают мужиков в форме,—Маршалл сел обратно, захватив со стола свой бокал. Плечи ещё болели, но всё, что он мог с этим поделать, он уже сделал.  Шерил, будто считав его напряжение, провела рукой по его спине, слегка надавливая и массируя. Он ответил на её прикосновение, прижавшись ближе.  —А что эти мужики делают? —Я не знаю.  —С ними Пруф трещит постоянно! ДеШон, что они... —Я тебе, блять, кто? Надзиратель? Я за ними не слежу. Что-то крутят, смотрят, нажимают. Тут инструменты нужны,—ДеШон ответил на вопрос, который Вон не успел задать, и это Вона удивило так сильно, будто вопрос не был очевиден.  —Тут нужен трезвый человек, который умеет обращаться с электроникой всякой.  —Я умею,—Вон отозвался так внезапно, будто к этому и готовился всю свою жизнь.  —Ты грыз провода у матери в комнате до десяти лет,—Руфус зевнул, закинув ноги на стол. Удивительным образом он не задел ничего из того, что стояло на столе.  —Их грыз мой хомяк! Я сто раз говорил! —Ага, и как такой маленький хомяк грыз такие огромные провода?  —Их не просто так называют грызунами! —Эта штука сломалась от оров Портера,—Биззи выбрал себе новую жертву, утомившись от оправданий первой.  —Это, мать твою, не оры. Я пел.  —Не пение это. Пение—это когда красиво. А от твоих криков все соседи подохли.  —Нет у меня соседей,—Денаун сложил руки на груди.  —Потому что они сдохли! —Это твои соседи сдохли! —У меня нет соседей! —Потому что они сдохли! Дискуссия прервалась звонком от охраны с предупреждением, что приехала доставка.  —Может, поем, и слух восстановится.  —На кой хер тебе слух? Ты в оперу собрался? —Ну да, слух же нужен только оперным певцам! —Тебе он всё равно не нужен, мы тебя выписываем из группы.  —Я ещё раз повторяю, сука, я уйду и буду работать в дуэте с Насом, и тогда вы пожалеете, что так со мной обращались,—Руфус, уже забыв о еде, с каждым сказанным словом сильнее вбивал указательный палец в стол.  —Вы закончили?  —Если еда приехала. 04.08.2001 08:10 pm Вечерняя прохлада приятно забиралась под одежду и пахла чем-то неопределённым, пахла, скорее, временем, а не чем-то материальным. Она пахла как открытое окно в комнате, как сон без одеяла, как дорога домой после целого дня на ногах, как лучшие годы жизни, как самая смешная шутка и как попытка научиться кататься на скейте. По-настоящему синее небо, какое виднелось не так часто, как в нём нуждались, нагоняло приятные воспоминания. Пропущенные уроки, исследования заброшенных мест, прогулки по покрытым трещинами дорогам и заросшим придорожной травой тропам. Когда небо было синим, дышалось легче. А когда рядом был человек, который точно знал, куда вести, идти становилось проще. Даже если иногда этот человек только притворялся, что отлично помнит дорогу. —Дальше будет спуск, станет не так сложно. Его старательная попытка спрятать усталость в голосе от неё не скрылась.  —Ты всегда так говоришь.  Её поддразнивающий тон от него не скрылся тоже.  —И я ни разу не соврал.  Ей легче было согласиться, чем доказывать обратное.  Маршалл коснулся металлической сетки забора в повреждённом месте, оттягивая его, чтобы Шерил ступила вперёд, туда, где они часто проводили время много лет назад. Холод металла, уже остывшего после жаркого дня, пробирался до костей. И Маршалл осознал, что слишком сильно вцепился в забор, что необходимости так сильно его сжимать не было. Что-то в нём рвалось на свободу, выражаясь в этих жестах неосознанной резкости. Сам он ступил внутрь чуть позже, по неизвестной ему самому причине неподвижно застыв на лишние пятнадцать секунд. Как будто обдумывал, стоит ли вообще идти за Шерил. Может, к чёрту это? У них уже не получится вернуть то, что было. Тогда чего он добивается, таская её с собой по городу? Но решение он уже принял, и если он оступится, он себя не простит. Поэтому он пошёл за ней.  Этот парк застыл в её памяти совершенно другим, то, что на видела сейчас—не то, о чём она часто вспоминала. Куда-то делись нависшие над крышами построек провода, мусорные баки и высокие столбы. Пусто тут было всегда, это место опустело задолго до её отъезда, именно поэтому им так нравилось проводить здесь время. Здесь они могли быть одни, сюда никто не совался и никому сюда приходить не хотелось. Этот парк годами был заброшен, стоял в стороне от всего остального мира и никому, кроме них, не был нужен. Но теперь, годы спустя, помимо опустения это место покорилось и разрушению. И теперь оно совсем не походило на парк. Скорее на площадку для съёмок серии низкобюджетного сериала про конец света.  —Всё так сильно поменялось,—Шерил провела рукой по старой скамейке, рядом с которой ещё до того, как она впервые приехала в Детройт, стоял автомат с сахарной ватой. Пыли не было, её полностью вымыл вчерашний дождь.  —Думаешь? Я не замечал,—Маршалл верной тенью ступал шаг за шагом, пытался поймать её эмоции. Понять, ощутила ли она что-то, оказавшись здесь.  Пока она смотрела по сторонам, он смотрел на неё, будто искал в себе силы сообщить ей о чём-то страшном, но всё никак не мог собраться: правильные слова не подбирались, настрой сбивался, а диалог не уходил в ту сторону, из которой его было бы удобно повернуть в нужное ему русло.  —Тут раньше была телефонная будка,—она кивнула в сторону, и его глаза проследили за её взглядом, нехотя отрываясь от её лица.  Да, там действительно стояла телефонная будка, а теперь остался лишь уродливый квадрат пустого места, обросший сорняками и окружённый муравьями.  —Толку от неё? Она не работала.  —Она мне нравилась.  —Тебе нравилось там от меня прятаться,—он улыбнулся, позволив себе упомянуть о прошлом, которое так часто его настигало в этом месте.  За прошлым он сюда и приходил. Шёл вдоль высокого железного забора, отбрасывающего на него тень, и представлял, что Шерил идёт за ним, что на неё эта тень ложится тоже. Представлял, что обернётся и дотянется до её руки, покрытой полосками тени. Но всякий раз оборачивался лишь затем, чтобы отогнать эти мысли. Смотрел в сторону и видел мир как сквозь решётку тюремной камеры, в которую загнал себя добровольно.  —А тебе нравилось прятаться на деревьях,—она улыбнулась в ответ, пряча руки в карманы ветровки.  —Это требует большого мастерства,—Маршалл опередил её и теперь они шли по его маршруту, забираясь на возвышение, которое раньше было покрыто зелёной травой.  Теперь же трава была сухой, серой и мёртвой, выдавая их присутствие хрустом под ногами.  —Теперь этих деревьев тут нет. Где прятаться будешь? —Я больше не собираюсь от тебя прятаться.  Она улыбнулась снова, и Маршалл, будто это ощутив, обернулся и улыбнулся сам.  —И вторые ворота убрали,—Шерил уставилась на забитую досками дыру в заборе, где стоял ещё один вход в парк.  Этот вход ей нравился больше—на этих воротах был изображён лебедь, и на него она часто засматривалась. Но заходить с этой стороны было неудобно, приходилось обходить парк и перебегать торговую улицу, где постоянно толпились рабочие с завода. Но уже несколько лет тот завод был закрыт, а торговая улица уже таковой не являлась. Поэтому зайти с обратной стороны не составило бы труда: дороги, где раньше без перерыва носились машины, пустовали, а многолюдные улицы опустели. Но теперь заходить с той стороны не было смысла. Ворот тоже не было. Всё, что ещё пять лет назад было живым, вымерло.  —Зато качели на месте,—Маршалл, как будто кожей ощутив её тоску, уселся на старые качели, упираясь ногами в чёрную землю.  —Маршалл, слезь,—она не хотела слышать этот скрип, что изводил её ещё с тех пор, как он впервые показал ей это место.  —Они и раньше скрипели.  —Не так сильно.  Он смеялся, не отводя от неё глаз, и она это заметила. Поэтому на него не смотрела, не хотела встречать его взгляд.  Здесь шум города их совсем не беспокоил, город оставался где-то в стороне. Здесь было тихо, здесь жизнь уже не текла, здесь она оставила всё на произвол случая. И эта тишина заставляла чувствовать и отречение от всего мира, и полную принадлежность этому миру.  —Там цветы были. Жёлтые,—она посмотрела вперёд, туда, где стоял уже наполовину опустившийся к земле забор.  —Мы там постоянно лежали,—Маршалл даже не стал закрывать глаза, изображения сами плыли перед ним. Как они валяются на земле, как пачкают одежду в траве, как она гладит его по голове, пока он над ней нависает.  Раньше он был смелее, сейчас он бы себе такого не позволил.  —Часто ты сюда приходил?—Шерил села на качели рядом. Те тоже ужасно скрипели. Она старалась оставаться неподвижной, чтобы этот скрип затих.  —Когда ты улетела, я, наверное, каждую неделю тут зависал. Тут всё оградили тогда...—он вспоминал, как впервые увидел красные ленты, которыми окружили это место, будто тут было совершено преступление и повсюду были раскиданы конечности и вещественные доказательства с размытыми отпечатками пальцев. И как его это не остановило, как он, пригнувшись, перебежал к входу и заметил, что он запечатан.—Собирались, вроде, перестроить или снести... А я перелезал через забор и торчал здесь до самой ночи. Всё равно никто не проверял.  —И что ты делал в этом... —Дерьме? —Не так грубо! Мне нравилось это место.  —Я тут писал,—он опустил глаза вниз на сцепленные в замок ладони. Он наконец принял решение поговорить.  —Серьёзно? Приходило вдохновение? —Нет, я письма писал,—его взгляд снова метнулся к её лицу, и он прочитал на нём осознание: она поняла, что за письма. Те, которые он потом сжигал с таким рвением и отвращением, с каким отмывают следы позора и избавляются от орудий убийства. Вот только он никого не убивал.  Она молчала, но он хотел говорить.  —Я хочу извиниться ещё раз за всё, что я сделал тогда.  —Ты уже извинялся, Маршалл, всё нормально,—она отмахивалась, чтобы не начинать всё сначала. У неё много сил ушло на то, чтобы его простить. Если он продолжит напоминать о своих грехах, ей придётся вновь через это проходить.  —Я никогда тебе не врал, когда говорил, что... —Маршалл... Не надо. Ты уже это говорил,—она напряглась, и он это понял по тому, что качели скрипнули снова. У неё не получалось сидеть спокойно, тело выдавало её тревогу. Говорить с ним она действительно не хотела. Но было нужно. Он для того и хотел снова оказаться с ней в этом городе—чтобы расставить всё по местам. —Я не врал, когда я говорил, что ты мне нравишься, и что я хочу быть с тобой, и что я очень жалею о том, как я себя повёл после...   —Я знаю, ты это говорил.  —Я каждый день проезжал мимо твоего дома—думал, вернёшься... И у меня была готова на этот случай речь,—он улыбнулся, и она улыбнулась тоже.—Я каждый день ждал, что ты позвонишь парням, когда я буду рядом, и я выпрошу телефон, попробую сказать тебе, что я очень жалею обо всём. Я ждал, что ты позвонишь мне... На день рождения или... Просто позвонишь,—он выдохнул.  Говорить оказалось труднее, чем он ожидал. Раскрывать перед ней уязвимые места ощущалось как получить ожог на чувствительной коже, как крепко сжатые челюсти хищника на шее, как пуля, застрявшая в бедре. Потому что где-то в голове пульсировала мысль, что она могла счесть его отчаяние смешным и унизительным. «Проезжал мимо дома? Подготовил речь? Ждал звонка?» Звучало ужасно.  —Я... Я пытался, знаешь, молиться, чтобы у тебя всё было хорошо в Нью-Йорке. В какой-то момент я понял, что если ты мне нравишься, значит, я должен быть рад, что ты там, где сможешь найти хорошую работу, хорошего... ну, не знаю, парня или типа того,—такие разговоры давались ему проще, когда он был нетрезв, но он дал себе слово держаться, когда она с ним, чтобы снова всё не испортить. Его зависимость её пугала, значит, нужно хотя бы иногда с зависимостью бороться. Она не пыталась ничего отвечать, а он был слишком увлечён, чтобы это могло его остановить. Руки потели. Футболка прилипала к спине, которую приятно обдувал ветер. Уже темнело, синее небо становилось чёрным.  —И ты не представляешь, как я странно себя тогда почувствовал. Ну, когда решил научиться за тебя радоваться, даже если это шло против того, чего хотелось мне. Я понял, что я бы, наверное, не изменился. Если ли бы ты меня простила, я бы тогда вряд ли стал лучше, понимаешь?—Маршалл, словно резко вспомнив, что говорит не сам с собой, посмотрел ей в глаза. И тогда она поняла, что ответить нужно.  —Почему? Слова о том, что он бы не изменился, ранили, разрушали то, во что ей нравилось верить. Что значит не поменялся бы? Не научился бы быть верным? Продолжал бы игнорировать и прятаться? Продолжал бы врать? —Потому что я уже не мог, я не знал, как нужно меняться, я привык делать по-своему... Я очень хотел поменяться, клянусь, но не выходило. И поэтому, наверное, хорошо, что ты уехала. Я бы испортил тебе жизнь, тащил бы тебя, блять, вниз. Туда, где был сам. Я ничего не умел делать нормально, я даже не знал, когда вру, а когда говорю честно.  Шерил ощутила ком в горле.  —У меня голова была дерьмом забита, и я тогда решил перестать о тебе думать. Решил, что для нас обоих лучше, что тебя нет. Потому что с тобой я ощущал себя полным придурком. Мне казалось, что я недостоин тебя и всё такое. И поэтому я... Я долго обвинял тебя в своей голове, знаешь. Все эти мысли о том, что я тебя не заслуживаю, что ты не подходишь мне, что тебя утомляет со мной торчать, что ты хочешь себе... Я не знаю, нормального парня рядом... Я все эти мысли приписывал тебе и злился. Типа, какого чёрта ты меня стыдишься? Почему презираешь? Она поняла, что ей захотелось ударить его по лицу. Не для того, чтобы причинить боль, и не потому, что его слова её злили. Просто чтобы привести его в чувства. Потому что он нёс какую-то чушь, опять болтал о том, что она смотрела на него свысока. Но это было не так, почему он не понимал? —Я убеждал себя, что ты считаешь меня неудачником, и я тебя в этом обвинял. Понимал, что это всё действительно так: я придурок без нормальной работы, неудачник, изменщик, привлекательным никогда не был, умным—тем более... Но я хотел в этих мыслях обвинить тебя... И я очень долго, очень долго... Я в это всё верил. И поэтому я думал, ты со мной водишься из жалости, из вежливости и всё такое. Поэтому я сто раз хотел признаться, что ты нравишься мне, и сто раз отступал. Когда ты попросила меня тебя поцеловать, клянусь, я думал, что я, блять, умер, что я сплю, что это всё галлюцинации... И почему-то мне тогда в голову ударила мысль, что если ты захотела меня только пьяной, то никогда на самом деле не хотела. Я это и так знал, но тогда мне... Это глупо звучит, но мне стало обидно, что ты только напившись подумала обо мне в том плане, в каком я думал о тебе миллионы раз. И, наверное, тогда я запутался окончательно... —Маршалл, я тебя никогда не презирала. И не стыдилась. И ты мне правда нравился,—её голос был тихим. Маршалл сделал вид, что дрожи в её голосе не заметил.  —Я знаю. Это просто было у меня в голове.  —И я не из жалости... Что вообще это значит? Мне казалось, что это ты таскаешь меня с собой, чтобы не обижать.  —Чего?—он обернулся, его глаза были мокрыми. Белая футболка яркой вспышкой выделялась на тёмном фоне. —У тебя были друзья, с которыми было интересно проводить время, ты соревновался в баттлах, ты много работал, ты рисовал, ты играл в баскетбол... Ты казался мне, ну, парнем, который умеет всё. Мне нравилось, как ты готовишь, как ты говоришь, мне даже нравилось, как ты шутишь, даже если это действительно было ужасно.  —Ты серьёзно? —Да, мне нравились иногда твои шутки. —Я не про это. Я про... Всё, что ты сказала.  —Да. Почему это так странно? —Почему ты мне тогда не намекнула? —Я намекала,—теперь была её очередь наступать.  Может, если бы у неё было чуть более откровенное настроение, она бы рассказала, как ей было тяжело, что после любого случая, когда они оказывались в слишком близком и почти интимном положении, он вёл себя так, будто ничего не было. Как будто так и бывает у друзей. —Я имею в виду... Так, чтобы я понял. —Я не знаю, какой намёк ты бы смог понять,—и она правда не знала.  Он всегда сбивал её с толку. Они увлекались глупыми играми и попытками флиртовать, он заключал её под собой, долго смотрел в глаза или на губы, затем слезал, отвлекал её от того, как далеко они зашли, и через пару дней крутился в клубе после баттла с какой-нибудь девушкой, совершенно на Шерил не похожей. Потом мог с этой девушкой где-то запереться или уехать в её машине. Что это значило? Почему он хотел их, а Шерил не хотел? —Сказала бы прямо.  —Я думала, если я тебе признаюсь, что влюблена и прочий бред, ты... Ну, посмеёшься или, знаешь, переспишь со мной и бросишь. И когда так и произошло... —Ты решила, что всё это время была права?—он вздохнул, вновь переведя взгляд к забору.  Она кивнула.  Тогда, валяясь с ней в траве, он действительно был уверен, что просто хотел её попробовать, переспать с ней, чем-то её завлечь и, наконец, получить своё. Его тело тянуло к её телу. Хотелось трогать ее ноги, смыкать ладони на её шее, целовать её губы. Глупо шутить и притворяться парнем, стоящим того, чтобы впустить его в постель. Он был уверен, что ему было нужно только это. Только то, что ему снилось.  —Я знаю, я это всё уже говорил... И я не помню, сколько раз я извинялся. Но сейчас, когда между нами ничего уже нет, я хочу... В общем, мне надо знать. Если бы я поступил иначе, ты бы со мной осталась? Если бы я сказал, что люблю тебя, если бы тогда не ушёл, ты бы со мной встречалась? Тогда мы расстались потому что я... Сделал то, что я сделал. Но если бы я этого не сделал? Ты вообще хотела быть со мной? Или ты разозлилась только из-за того, как я поступил, и ничего серьёзного ты всё равно не хотела? Меня этот вопрос убивает уже почти десять лет. Ты бы осталась со мной или в качестве партнёра я тебе не нравился? Она любила, когда он звучал неуверенно. Она любила его смущение, и она просто любила его полностью. И об этом нужно было сказать.  —Я тебя любила.  —Это не одно и то же. Ты могла любить меня, но не хотеть быть моей девушкой. Точнее, ты могла понимать, что я дерьмовый парень. Даже если бы я не изменял тебе или что я вообще тогда сделал... Тебе хотелось тогда... Со мной просто спать или быть со мной? Или тебе не нравилось ни то, ни другое?  —Я бы хотела быть с тобой,—и она не врала, в те дни она в равной мере мечтала и о его нежности, и о его грубости. В её снах он постоянно менялся. То проявлял силу, то слабость. И просыпаться после таких снов было слишком стыдно.  —Я с тобой тоже хотел быть.  —Жаль, что мы не успели друг другу это сказать, когда это имело смысл,—она улыбнулась, уставившись в ту же точку, что и он.  —Жаль? Это было бы ужасно,—он попытался рассмеяться, но получилось горько.  —Почему? Мы бы попробовали и, может, потом отстали бы друг от друга. И пошли бы дальше. И сейчас бы ни с чем не разбирались.  —Я бы от тебя не отстал. Думаешь, мы бы несколько месяцев встречались, расстались и всё закончилось бы? Я тебя не на пару месяцев хотел, ты понимаешь?  —И всё равно я бы хотела, чтобы мы успели во всём этом признаться до того, как... случилось это,—чем было «это», она сказать не могла. Но он знал. —И что тогда? Осталась бы в Детройте? —Да.  —Значит, хорошо что я ничего не сказал,—он звучал резко, голос стал острее. В этих словах было больше решимости, чем в любых других, сказанных этим вечером.  —Это почему? —Ты хотела уехать, но осталась бы ради парня, который, блять, не может заработать денег на зимнюю куртку и ремонт окна в доме! —Маршалл, в этом нет ничего такого! Я бы помогла тебе.  —И поэтому мне было с тобой тяжело.  —Тяжело? —Я ощущал себя полным идиотом из-за того, как часто ты, блять, мне помогала, а я тебе ничего не мог предложить. И поэтому я не понимал, какая тебе разница, что я вообще делал после секса с тобой: остался в твоей кровати или прибежал в чужую, понимаешь? Она не понимала.  —Потому что я правда не знал, на кой чёрт я тебе сдался. Думал, ты всё равно со мной не задержишься. Откроешь глаза, увидишь, какой я придурок без будущего, и выставишь меня за дверь.  —Ты это уже говорил. Я никогда не думала, что ты... —И ты решила, что я вру,—он не дал ей договорить, слишком увлёкшись выталкиванием скелетов из своего шкафа.  —Потому что это странно звучит.  —Что именно? —Ты бросаешь меня, чтобы я... —Чтобы ты меня не бросила,—он проговорил это с такой лёгкостью, будто это было самой очевидной вещью в мире. «Небо голубое, солнце горячее, трава зелёная, я боюсь, что ты меня бросишь, поэтому брошу тебя первым». —Бросаю тебя до того, как ты поймёшь, что зря со мной связалась. Потому что это не так дерьмово и унизительно.  —Ты был идиотом.  Он улыбнулся. С этим он спорить не мог.  —Наверное, мы бы часто ссорились, если бы были вместе,—Шерил внезапно задумалась, как бы всё могло у них сложиться.  Ей казалось, что они бы долго не протянули, что он бы быстро от неё отвлёкся. Думать об этом было неприятно, но любые мысли о возможных исходах их отношений всегда приводили к одному и тому же: она неопытна, поэтому он постоянно изменяет; она не может его удовлетворить, поэтому он ищет удовольствия с кем-то ещё; у них слишком мало общего, поэтому он находит кого-то, кто может разделить с ним больше интересов.  —Может быть, но я тебя боялся.  —Меня? —Помнишь, ты ударила меня полотенцем?—он смеялся, и один только звук его смеха стоил того, чтобы провести с ним столько времени, сколько у них осталось.  —Рядом были стул, сковородка и полотенце, что из этого ты бы предпочёл ощутить на своём лице? —Твою руку.  —Я могу устроить это сейчас.  —Я тебя правда любил. Она какое-то время молчала. У неё не осталось сил выяснять, что было правдой, а что—нет.  —Подвезёшь меня в отель? Он кивнул и поднялся на ноги.