Монстры — не выдумка...

      Яркое солнце облагородило этот край, но, переусердствовав, раскалило черепицу. Молодая женщина в дешевом тонком платье без изюминки выпрямилась в тени дома и стерла с высокого лба пот запястьем — чтобы земля с пальцев не попала на не лишенное аристократической красоты лицо. Из-под светлой косынки с двух сторон выбивались волнистые каштановые пряди, взгляд умных глаз периодически выискивал носящегося вокруг дома Рубина. Зажав толстую палку между ног, мальчик вприпрыжку скакал по высокой колкой траве, цоканьем обозначал верного коня под собою.       — Сейчас поймаю! — закричала выпрыгнувшая из-за пышного розового куста Сапфир. Брат с заливистым смехом уронил «коня» и побежал в обратную сторону, искренне надеясь, что сестринские руки все-таки достанут до него, обнимут и защекочут до икоты.       Счастливая мать двоих детей улыбнулась их забавам и вновь склонилась над грядкой.       — День добрый, Клаудия, — поздоровалась, приблизившись, соседка.       Клаудия была очаровательна, обезоруживала взглядом и словом; красота же другой столь же молодой особы была до неприличия очевидна. Темные глаза сверкали из-под наполовину опущенных век. Мелкие иссиня-черные кольца волос прикрывали спину, плечи, редким ветром перекладывались на подчеркнутую тесным корсетом грудь. Островатые черты лица добавляли хищничества, характерного для любви к мужчинам вообще, а не к одному конкретному.       — Добрый, — кивнула соседке Клаудия, вновь разогнувшись. Беседа была единственным оправданием для лентяйства и, пусть и кратковременным, но все же спасением от нещадно ноющего позвоночника. — Погодка изматывающая, верно?       — Безусловно!.. Сегодня возвращается Жермен?..       — Надеюсь, что так, — нежно улыбнулась тоскующая жена.       — Большой был заказ? Много денег?       — Денег достаточно для нас, — смиренно ответила она, не растеряв преданной признательности в голосе, — но, к сожалению, крупных заказов Жермен не получает. Люди не доверяют драгоценности неизвестным мастерам, а громкого имени у Жермена пока нет… Зато верные друзья порой просят привести в порядок камни! Однако, сама понимаешь, с богачами мы не знакомы…       — Это не делает вас бедными, — безжизненно обронила соседка, глядя на шумное валяние детей в траве. Проследив за ее взором, Клаудия блеснула счастливой улыбкой.       — Да, мы с Жерменом — самые богатые люди на свете! И даже если он не обретет со временем признание в кругах ювелиров, Жермен останется наипрекраснейшим мужчиной и необычайно работящим мастером…       — Мама! — прокричала счастливая Сапфир. — Это отец, правда же?       Девочка указывала пальцем на увеличивающуюся в конце дороги точку. Рубин уже что было мочи бежал навстречу всаднику, Сапфир, придерживая юбку, бросилась следом. Еще толком не разглядев человека в седле, Клаудия позабыла о соседке (достаточно понимающей, чтобы не ждать возвращения жены ювелира) и поспешила стереть с рук землю о стянутую с головы косынку. Солнечные лучи играли c лоском ее волос, перепрыгивали с колоска на колосок длинной толстой косы, подобранной на затылке в опрятный пучок. Сердце замирало под приближающийся грохот копыт…       Сапфир нагнала брата, придержала его за плечи, стоя у края дороги, чтобы обрадованный сверх меры ребенок не оказался по глупости затоптан. Однако в предосторожностях не было нужды, потому как конь замедлялся. Шоколадный жеребец гордо перебирал копытами, в зеленоватых — из-за отражающейся в них травы — глазах разгоралось простое приземленное счастье: после долгого отсутствия они, наконец-то, вернулись…       Жермен Голд был старше супруги почти на десяток лет, но внешне возраст мало обозначился на его пышущем жизнелюбием овальном лице. Всегда гладко выбритый, тщательно расчесанный, он чистотой и опрятностью прибавлял цены камзолу, подобранному со вкусом, хоть и почти за бесценок. Бронзовые волосы до плеч перевязывала лента, на память пропитываемая родным ароматом жены; волевые светлые глаза всегда искали в первую очередь ее и уже после — не менее любимых детей. Потому что там, где жена, — дом.       Отец семейства спешился; конь семенил рядом, словно верный пес.       — Папочка! — протянул вверх руки Рубин. Жермен закинул смеющегося сына на плечо, нежно обнял дочь и поцеловал в макушку. Так, все вместе, они ступили в тень дома.       — С возвращением, — ласково поприветствовала мужа Клаудия, сомкнув свои ладони поверх юбки.       Было очевидно: в душе по-прежнему молодожены, они желали заключить друг друга в объятия, однако с родительством приходит взрослая сдержанность. Они лобызали любимые губы с чувством! — пока только в мыслях, глядели не столько в глаза, сколько в душу за ними… Мудро Клаудия перевела на мгновение взор на Рубина — Жермен едва заметно кивнул, поцеловал еще раз Сапфир, а сына унес в сторонку, подбрасывая и крутя. Для пары женских сердец было очевидно: Рубину необходимо общаться с отцом куда чаще.       Клаудии не требовалось озвучивать просьбы: не только муж понимал ее без слов. В то время как мать отправилась в дом накрывать на стол, Сапфир погладила коня и, взяв за поводья, прошептала:       — Добро пожаловать домой, Изумруд!       Видя девочку правым глазом, конь кивнул, будто понял, и был отведен под небольшой деревянный навес, где его ожидали чистая вода и немного сена.       В тесной темной кухне на первом этаже, заполненной благодатной в такую жару подвальной прохладой, глиняная посуда тихонько стучала по столу, занимая места у четырех табуретов. В маленькое квадратное оконце Клаудия видела точно бы совсем другой мир, солнечный, яркий, — на фоне темного леса в живом океане травы Жермен шутливо сражался с сыном на палках-мечах. Неловкий выпад ребенка ранил мужчину в ненавязчиво подставленный бок. Отец выронил «оружие», карикатурно свалился наземь, отчего сынишка заливисто расхохотался. Мальчик знал, что будет дальше, мог попытаться убежать, но намеренно подступил к Жермену — оказался тотчас схвачен, повален и безжалостно затискан! Широко улыбающаяся оконному стеклу Клаудия далеко не сразу вспомнила о деле, нехотя оторвалась от созерцания прекрасного.       Дверь в дом отворилась. В кухню зашла Сапфир, присела на ближайший табурет, желая не столько скорее поесть, сколько обсудить кое-что с матерью без присутствия младшего брата. Чуткое материнское сердце считало и это:       — Итак? — многозначительно произнесла Клаудия, перенеся на середину стола овощное рагу.       Сапфир помялась немного, подбирая слова, и заговорила уже тогда, когда нож в руке хозяйки начал делить домашний хлеб на толстые ломти.       — Я уже не ребенок — я это знаю… И не поверила бы словам Рубина, если б сама не видела то же, что и он…       Клаудия со снисхождением взглянула на напряженную дочь, протянула ей краюшку в утешение.       — Ты про «страшного-крылатого», как назвал его Рубин?..       — Мам, я тоже вижу его — теперь каждую ночь. Я думала, что это — отголосок кошмара, преследующий потому, что Рубин резко будит меня, но все как-то иначе… Про лес ведь действительно ходят недобрые россказни местных…       — Сапфир… — Мать присела рядом с ней, накрыла детскую руку грубоватой ладонью. — Пока ты была совсем маленькой, мы жили в городе, в большом, людном, шумном. Там тоже были свои волнующие легенды, однако все преступления совершали именно люди. Я не говорю, что чудовищ не существует, но они не здесь, солнышко. Монстры — на полях боя, купаются в крови своих братьев. Монстры — в тюрьмах и бедламах. Монстры развязывают войны, отказываясь ради золота от человечности и заботы о своем народе. Монстры — люди, Сапфир. К счастью, далеко не все.       — В лесу люди пропадают, — в разы менее уверенно продолжила девочка. Слова и тон матушки всегда переставляли флаконы на полке внутри ее головы.       — Во всех лесах теряются путники, сталкиваются с диким зверьем. Дабы такого не случалось, люди и стараются пользоваться изученными вдоль и поперек дорогами, а передвигаться — на лошадях. Чтобы хищник не нагнал.       Дверь распахнулась шумно, сию же секунду дом заполнил счастливый звонкий смех Рубина, сидящего у отца на шее. Мальчику приходилось пригибаться как следует, а иначе на лбу бы уже красовались шишки, подаренные потолочными балками. Клаудия согрела щеку Сапфир поцелуем, погладила девочку по плечам и, поднявшись, отправилась за кувшином с водой. Семейство расселось за столом, а все тревоги были выдворены. Увы, лишь до позднего вечера…

***

      Сон Сапфир был прерывистым, тревожным. По стеклу барабанил дождь, изредка окно зловеще вспыхивало от прорезающих небо молний, с пугающе небольшой задержкой гремел гром над головой. Значит, гроза очень близко… Обычно присутствие отца в соседней комнате успокаивало обоих детей: папа — сильный, храбрый, непобедимый, с ним всегда как за каменной стеной; с ним — безопасно, а с мамой — тепло. Однако в эту громкую ночь самоуверения почему-то не заглушали тревогу, как и молитвы.       Рубин трясся, сидя под одеялом, и его силуэт, озаряемый молниями, наводил на Сапфир дополнительный ужас: а что если там, на соседней кровати, сгорбившись, сидит уже давно не ее младший брат?.. Судорожно сглатывая болезненно высохшим горлом, Сапфир ежилась, притянув колени к груди, укрывшись по самые уши. За раскатами, похожими на пушечные выстрелы, от которых подрагивал весь дом, ей чудилось лошадиное ржание. Изумруд остался под навесом. Ветра нет, стало быть, навес защитит коня от дождя, но грома животное боялось не меньше человека, оставшегося без крова в подобную ночь…       Что-то с силой ударило в стену дома на первом этаже! Рубин сбросил с головы одеяло и круглыми от ужаса глазами уставился в темноту за спиной сестры.       — Это не гром… — слабо вымолвил мальчик.       — Конечно, гром!..       — Ты слышала! Звук деревянный!       На несколько долгих секунд в детской зависла тишина, подтачиваемая стуком крупных капель по стеклу, как вдруг Рубин вздрогнул, охваченный идеи, и спрыгнул с кровати.       — Это Изумруд! Копытами ударил в стену!..       — Стой, ты куда?! — прокричала Сапфир, но брат уже прошмыгнул в приоткрытую дверь. Босиком девочка покинула комнату, заторопилась по лестнице на первый этаж. — Рубин, вернись в комнату! Остановись!       Брат отодвинул засов, раскрыл входную дверь настежь!.. Со второго этажа за Сапфир бежали родители: Клаудия — в белоснежной ночной рубашке, как призрак; Жермен — в коротких нижних штанах. Поддавшись небывалому приступу храбрости, Рубин переступил порог дома. Вновь резанувший по глазам Сапфир свет скрыл тельце мальчика, будто Рубина и не было вовсе.       По пути к входной двери, у которой нерешительно замерла Сапфир, отец семейства схватил топор для рубки поленьев и осторожно оттеснил дочку в сторону. Он не видел выбежавшего в грозу сына, но понял, что случилось. Клаудия вышла за ним, рукавами-крыльями прикрывая все же последовавшую за родителями Сапфир. Ночные рубашки мгновенно промокли, прибились неприятным ледяным покровом к покрытой мурашками коже.       — Рубин! — заорал Жермен, оббегая дом. Дождь застилал глаза, и если ребенок направился к лесу, в такую кошмарную погоду его было не увидеть, а за стеной стволов — не найти…       — Папа! — пересилил остатки грома детский крик. — Папа! Мама! Кто-нибудь!!!       — Боже, Рубин!.. — чуть не плакала белая как полотно мать. Втроем они нырнули под деревянный навес. Клаудия обрушилась на колени рядом с сидящим в темной луже сыном и прижала его голову к сердцу. — Зачем ты сбежал?!..       Электрическое зарево подсветило округу! Жермен со стоном боли опустил топор, Сапфир закричала в тесно прижатые к губам ладони, Клаудия закрыла глаза — себе и Рубину… На нетронутой ливнем траве лежал Изумруд. Кровь из большой круглой раны на горле успела залить его грудь и плечи, попала в бочку с водой, пропитала землю под шеей коня. Еще живой, но обреченный, Изумруд слабо дергал ногами, шелестя травой. Умоляющим о помощи глазом в последний раз видел убитую горем семью… Рыдающая в голос Сапфир упала подле коня — коленями в самую грязь. Девочка обнимала и гладила умирающего в муках верного друга по животу, тогда как Жермен без особой надежды крепко зажимал рану на горле. Руки ювелира быстро окрасились в алый, как и рубашка Сапфир. Клаудия плакала, покачивая в крепких объятиях захлебывающегося от рыданий Рубина…       Гроза удалялась. Увы, ненадолго…