Изучение чувств (A Study in Sentiment)

      И вот малый сезон подошёл к концу, а затем наступило и прошло Рождество. К тому времени, когда все замужние матроны и их отпрыски вернулись в город, и начался настоящий сезон, в жизни Джона Уотсона в некотором роде установилась небольшая традиция.       Он посещал то, что казалось бесконечным потоком званых обедов, раутов, ассамблей и балов — и принимал подобающий вид, вступая в любезную беседу со всеми представленными ему очаровательными, правильными и подходящими молодыми Омегами. А потом, как только выдавалась возможность, он сбегал в поисках библиотеки, сада или обсерватории, где наверняка надеялся найти Шерлока.       Шерлока, в которого всего за несколько недель (Джон мог признаться в этом самому себе), он совершенно безнадёжно влюбился.       И это было бы чудесно, если бы не тот маленький, но весьма важный факт, что Шерлок был единственным братом и подопечным печально известного надменного и могущественного герцога Вестминстерского. И в настоящее время из-за своего состояния и происхождения считался одним из самых главных призов брачного рынка, преследуемым всеми наиболее титулованными Альфами: и безумно богатыми и охотниками за приданым.       Полностью и абсолютно вне досягаемости Джона.       И Джон даже не мог сказать, что удивлён; он давно к такому привык, когда дело касалось его удачи. Хотя в тех редких случаях, когда он позволял себе задуматься о случившемся, он удивлялся невероятности своего увлечения. Он всегда был непоколебимо прагматичным человеком без всякой склонности к драматизму, и предпочитал вежливых, традиционно воспитанных партнёров по постели. А Шерлок был ни чем иным, как воплощением драматизма, вплоть до черт лица. Он был чрезвычайно подвижен и склонен к приступам меланхолии, часто перемежавшимся маниакальными всплесками энергии.       Как бы то ни было, несомненно, они каким-то образом достигли некой интимной близости, какой Джон никогда не разделял ни с кем другим. Может быть, у него и не было надежды когда-либо сделать предложение Шерлоку, но он всё равно был благодарен за честь разделить с ним дружбу. За то, что мог сидеть рядом и греться в присутствии этого блестящего ума, и наслаждаться каждым драгоценным моментом — даже если руки болели от желания прикоснуться.       Иногда ночами Джон слушал, как Шерлок часами разглагольствовал на самые разные темы, от обыденных до самых жутких. В другие разы они вместе сидели в тишине, когда Шерлок терялся в бездонных глубинах своих собственных мыслей или упрямо отмалчивался в экстравагантном угрюмом настроении. А ещё они играли в игры и обменивались рассказами, как дети, шепчущиеся в темноте детской, в то время как взрослые дома веселились на пирушках внизу.       Уотсон часто ловил себя на том, что делился подробностями своей жизни и мыслями, которые никогда прежде не высказывал вслух ни одному живому существу. Любое чувство нерешительности или неуверенности в себе заглушалось теперь неоспоримой верой, которую Шерлок, кажется, вкладывал в него, в свою очередь, доверяя даже самые тёмные истины ушам Джона. – Я должен был выйти в свет в прошлом сезоне, вы же знаете, – небрежно признался Омега однажды вечером, пока занимался одним из своих импровизированных «экспериментов». Джон что-то рассеянно пробормотал в ответ, со смесью лёгкого беспокойства и смущения наблюдая, как Шерлок стоит на коленях тревожно близко к очагу в их нынешнем пристанище с железной кочергой в руке. Джон не особо понял, какое отношение запоздалое появление Шерлока в свете имеет к их последней проделке; и учитывая, что Шерлок часто был склонен к диким непоследовательностям, он гораздо больше озаботился тем, чтобы его сумасшедший друг случайно себя не поджёг. – Но так уж случилось, – продолжил Шерлок, – что летом я сломал руку, упав с дерева в нашем поместье, и во время выздоровления у меня развилось что-то вроде навязчивой любви к опиуму.       Кровь буквально застыла в жилах Джона, когда его разум осознал неожиданное откровение. В то время как большинство врачей быстро прописывали подобную настойку от любого вида болезней, он лично стал свидетелем мучений несчастных от злоупотребления ею в ужасающих условиях палаточного военного госпиталя в Испании. А Шерлок невозмутимо продолжил свой рассказ, не обращая внимания на растущее замешательство Джона, пытаясь параллельно выудить из огня дымящуюся шёлковую туфлю — ту самую, которую сам бросил туда всего несколько минут назад. – Все приготовления к балу были уже сделаны — хотя, к счастью, приглашения ещё не были разосланы — когда Майкрофт узнал об этом. Он и тётя Вайолет заявили, что у меня неожиданно случился рецидив детской болезни лёгких, и отправили меня в деревню. Но как только я был успешно отучен от той привычки, конечно, я тут же чудесно выздоровел, чтобы никакие назойливые болтуны не сплетничали о возможной чахотке. Но к тому времени было уже слишком поздно для моего первого выхода.       Джон слушал вполуха; его мысли цеплялись за каждое мгновение, проведённое в обществе Шерлока, выискивая малейший намёк на ранее неизвестный недуг. Шерлок резко оглянулся через плечо, возможно, из-за какого-то шума или незначительных изменений в дыхании Джона: – Вам не стоит беспокоиться, капитан, – оборвал он этот бесконечный мыслительный поток. – С тех пор я к этому вареву даже не притронулся. Майкрофт полностью запретил его в нашем доме. – Хорошо, – Джон резко кивнул, затопленный невероятным облегчением, но маскируя свою горячность грубым кашлем. – Вот и хорошо.       Шерлок кивнул и взглянул на Джона своими острыми, как ртуть, глазами; тени, отбрасываемые потрескивающим пламенем, превращали их в тёмные озёра неизмеримой глубины. Нехарактерная застенчивость мелькнула на его лице, и он слегка прикусил губу, прежде чем заговорить. – Я пришёл к выводу, что случившееся было неожиданно удачной ошибкой. – А? – Джон поднял голову в замешательстве. – Вы провели последние пять лет, сражаясь на полуострове, в мире, далёком от особняков и залов собраний Лондона. Если бы не моё небольшое... злоключение, если бы я вышел в свет тогда, когда должен был, наши пути никогда бы не пересеклись в тот вечер в библиотеке. – Его губы изогнулись в кривой усмешке. – И я считаю, что не могу заставить себя полностью сожалеть о своих действиях, учитывая результат.       Слова укутали Джона нежными объятиями тёплого покрывала, едва ему удалось их осознать. В самом деле, если бы всё пошло по-другому, Шерлок, возможно, был бы уже давно связан узами; или же в самом разгаре заключения помолвки с наследником какого-нибудь знатного Альфы.       Хотя этому всё равно предстоит неизбежно случиться в будущем, у них всё же было время, проведённое сейчас вместе. Сердце Джона слегка затрепетало, когда он мягко улыбнулся в ответ Шерлоку.       Именно в этот момент Шерлок заметил, что туфля, всё ещё опасно болтающаяся на конце его кочерги, перешла из тлеющего состояния в непосредственно горящее. Он громко выругался и бросил её на мраморный очаг, схватив ближайшую подушку, чтобы затушить пламя. Джон отрывисто рассмеялся и тоже подскочил помочь ему.       Но после удачного предотвращения кризиса у Джона в руках оказалась бедная, использованная не по назначению подушка, с остатками опалённой вышивки по углам. – Ну, теперь она определённо не подлежит восстановлению. – В любом случае, она была непростительно пошлой, – небрежно бросил Шерлок, поднимая оконную раму, чтобы проветрить комнату. – У леди Фитцджеральд и вкус, и умение вышивать, как у обыкновенной сороки. На самом деле, я оказал обществу большую услугу, убедившись, что больше ни одна живая душа никогда не подвергнется испытанию лицезреть это чудовище.       И Джон снова не смог устоять перед весельем, клокочущим у него внутри. – Это чертовски уродливо, не так ли? – согласился он, задыхаясь от смеха, и вытирая слёзы, текущие из глаз.       Шерлок ухмыльнулся, выдернул подушку из рук Джона и швырнул её через открытое окно в темноту сада внизу. – Отвратительно.       Несмотря на всё их товарищество, была одна тема, к которой они никогда не обращались напрямую: глубокая пропасть между их положением. Только один раз они немного приблизились к ней, что случилось благодаря способности Лорда и Леди Стэмфорд устраивать исключительно увлекательные рауты. Настолько увлекательные, что Джон освободился гораздо позже обычного, потому что никак не мог ускользнуть, как собирался, проведя львиную долю ночи под руку с Леди Стэмфорд и вежливо беседуя с несколькими молодыми Омегами на выданье.       Он не был уверен, застанет ли Шерлока в библиотеке, или уже слишком поздно, но, к счастью, нашёл Омегу, вяло растянувшегося на диване и поглощённого книгой, которая оказалась ... Джон прищурился на корешок ... – На немецком? – Вас не было на празднике у графа Уикома, – вместо приветствия пожаловался Шерлок, захлопывая книгу и поднимаясь, чтобы вернуть её на полку. – Я ждал вас. – Конечно же, нет, – добродушно рассмеялся Джон, усаживаясь за прекрасный новый шахматный столик Стэмфорда. Он с нетерпением ждал возможности поиграть за ним. – В тот вечер я был в «Олмаке». – В «Олмаке»? – Шерлок нахмурил брови в растерянном недовольстве, как будто Джон только что признался, что был занят посещением Бедлама. – Но с какой стати вы оказались в «Олмаке»? – Потому что мне посчастливилось достать билет. И кроме того, едва ли имеет значение, где я был, пусть даже и не там. Потому что меня явно не приглашали к Уикому, – объяснил Джон. – У Уикома тридцать тысяч дохода годовых, а его шурин – Лорд-президент Тайного совета. Он уж точно не приглашает таких, как я, на свой званый ужин. Просто потому что вас приглашают везде. – Ну, конечно, меня приглашают, – властно фыркнул Шерлок, усевшись напротив Джона, и тому пришлось подавить усмешку. Для того, кто притворялся, что ненавидит общество и избегает его ожиданий, он производил достаточно снобистское впечатление. – Только из-за того, что вы были приглашены, – продолжил Джон, – совершенно не следует, что приглашён и я. Мы едва ли соответствуем друг другу, – добавил он с неловким смешком.       После этих слов Шерлок показался странно потерянным. – Нет, конечно же, нет, – пробормотал он, хмуро глядя на фигуры на доске.       Больше они об этом не говорили.       Всё остальное тоже оставалось невысказанным; например, тот факт — ибо Шерлок наверняка способен был прочитать всё это по узлу галстука или лёгкой потёртости его жилета — совершенно ясно демонстрирующий, что Джон находился в довольно тяжёлом финансовом положении и активно искал взаимовыгодный союз. И было почти наверняка решено, что он остановит свой выбор на мисс Мэри Морстан, очаровательной Омеге — дочери богатого банкира, готового охотно выложить приличную сумму на приданое за привилегию своего будущего внука однажды получить титул виконта Сондеса.       А Шерлоку довольно скоро самому придётся связать себя с подходящим Альфой, гораздо более богатым и титулованным, чем Джон Уотсон, возможно, когда-либо мог надеяться стать.       И что эти их встречи должны будут немедленно прекратиться, как минимум, ради соблюдения приличий.       А если иногда Джону и казалось, что их взгляды задерживались друг на друге на мгновение дольше принятого или были чуть более горячими, чем следовало, он рассуждал так: это всего лишь выдумка его полного надежд влюблённого ума.