Жизненная необходимость

Было темно. Руки слепо скользили по холодной гладкой стене в попытке отыскать двери, но выхода не было. Где-то за спиной монотонным фоном раздавались щелчки. Знакомый, смутно тревоживший звук приближался, вызывая желание сорваться в бег, но темнота вдруг стала материальной — тело бессильно увязло в ней, как в застывшем желе. В какой-то момент к звукам за спиной присоединился свистящий шёпот; едва различимый вначале, он постепенно нарастал, и вот уже царапающие звуки явственно сложились в повторяющееся «сделай выбор». Подгоняемый паникой, он дёрнулся из последних сил, но ослабевшие ноги намертво вросли во что-то тёмное и неподатливое — потеряв равновесие, он начал падать… Микаэль проснулся от того, что кто-то настойчиво тормошил его за плечо. Он коротко потёр глаза и склонившийся над ним размытый силуэт принял очертания Бертрана. — Ты стонал. И бредил. Гордон всё ещё дома, если ты не в курсе. Услышит — опять загремишь в изолятор. Хорошо, если сразу, но вероятнее всего, после двухчасовой проповеди в его исполнении, и я даже не знаю, что хуже. Микаэль отбросил одеяло и, повернувшись на бок, заставил себя сесть в кровати. За окном едва розовело. Тусклое утро неуверенно втекало сквозь узкие зазоры жалюзи и явно проигрывало полумраку в комнате, который поглощал даже эти слабые проблески света. Электронный будильник мигнул зелёным пунктиром: 6.10. — Спасибо… что разбудил. — Снова кошмары? — почти весело поинтересовался Бертран. — Угу. Сознание всё ещё барахталось в липкой паутине сна. Вчера вечером он отключился, едва коснувшись подушки, но чувствовал себя сейчас разбитым и невыспавшимся, словно только что лёг и едва задремал. Память немилосердно выдала подробности разговора с Гордоном, но острота первой реакции притупилась, и ей на смену пришли заторможенность и безразличие. — Это как-то связано с тем, что лежит у тебя на столе? — дёрнул головой Бертран. Влажная от испарины рубашка неприятно холодила спину, и липкое любопытство Блейка-младшего казалось сейчас таким же раздражающим. Микаэль потёр виски и чуть слышно попросил: — Прости, но… не мог бы ты сейчас оставить меня одного. Бертран хмыкнул и, окинув его напоследок непонятным взглядом, вышел из комнаты. Несколько печатных страниц договора лежали на письменном столе немым напоминанием о том, что в скором времени его жизнь необратимо изменится. Снова. Каждый раз, когда ему казалось, что он достиг предела и реальность не может быть хуже, жизнь указывала ему на ошибку и окунала в очередной трэш. Поднимаясь вечером в свою комнату после разговора с Гордоном, Микаэль не давал себе обещания подумать обо всём завтра, он решил не думать об этом совсем. Перспектива лечь в постель с незнакомым альфой, забеременеть от него и выносить ребёнка, с тем чтобы потом отдать, как оценённый товар, казалась жестоким абсурдом. Подобные мысли могли свести с ума кого угодно, и он запретил себе размышлять. Но было кое-что, не вписывавшееся в характер Гордона. Приняв решение, тот ставил Микаэля перед фактом и по собственному почину никогда не стал бы знакомить его с содержанием договора. Очевидно, на этом настоял заказчик. С тихим шелестом сложились жалюзи; неяркий утренний свет, показавшийся вдруг неоправданно резким, болезненно ударил по глазам. Микаэль отвернулся от окна и подошёл к столу. С минуту он гипнотизировал лежащую на нём тонкую стопку листов, после чего неохотно придвинул их к себе и сел. Краткая биография заказчика лежала поверх договора. Александр Уильям Берн, тридцать два года, генеральный директор AWBC, председатель благотворительного фонда для детей-инвалидов, разведён, детей нет — сухие факты почти ничего не сказали Микаэлю. Фотография открыла чуть больше. Микаэль решил, что альфа выглядит немного старше указанного возраста. У Берна высокий лоб, жёсткие скулы и твёрдая линия упрямого подбородка; светлого оттенка глаза резко контрастируют с тёмными, коротко стрижеными волосами. Прямой взгляд альфы кажется напряженным и немного усталым, и, тем не менее, каждая черта запоминающегося лица излучает внутреннюю энергию и уверенность. «То, чего не хватает тебе самому», — с горечью усмехнулся Микаэль. Давно забытым желанием пришла вдруг потребность перенести на бумагу эти выразительные, резковатые линии, и собственный порыв испугал его. Он попытался вспомнить, когда в последний раз держал в руке карандаш: кажется, ещё в той, другой жизни, когда о-дедушка был здоров, а мир вокруг них — полон жизни и ярких красок. Шестнадцать лет назад Патрик заменил ему не только родителей; терпеливый учитель, близкий друг — он стал для него всеми ними. Он сам просил называть его по имени, и обоих забавляла реакция окружающих на такую фамильярность. Патрик называл его Эли. Микаэль любил особые ласковые интонации в голосе о-деда, когда тот произносил его имя. Долгие часы, свободные от занятий в колледже, он проводил в большой светлой мастерской деда, устроенной в мансарде их дома, наблюдая за тем, как тот колдует над мольбертом, или рисуя в своём альбоме. Они болтали о пустяках или молчали, если Патрик требовал тишины. Сам Микаэль рано начал рисовать, и о-дед стал его первым учителем и первым критиком… Счастливые моменты из прошлой жизни и разительный контраст с настоящей. Болезненные приходы памяти каждый раз заставляли остро осознавать их необратимость. Он вспоминал всё реже, и сейчас, пять лет спустя, эти вспышки из прошлого казались сном, настолько далёкими они были от его реальности. Мастерской больше не было. Год назад Микаэль подписал согласие на продажу дома, принадлежавшего им с Патриком — непростой шаг, продиктованный отчаянием. До последнего им владела иррациональная уверенность — пока у них есть этот дом, всё ещё не потеряно: здоровье Патрика, их полную надежд и планов жизнь в стенах дома и вне его, картины — всё можно вернуть. Гордон привёл железную аргументацию — нужны деньги на дорогостоящее лечение, и Микаэль не раздумывал ни минуты… Прозрачная капля упала на фотографию, вернув его в реальность, Микаэль разжал пальцы, и глянцевая бумага услужливо спланировала под стол. Зло смахнув влагу со щеки, он придвинул к себе договор. Большая часть текста показалась ему малопонятной из-за обилия юридических терминов и сложных формулировок. Он бегло просмотрел несколько страниц и остановился на пункте «Обязанности стороны, предоставляющей услуги суррогатного донорства». — Как у вас всё сложно, — процедил сквозь зубы Микаэль. — Это называется сутенёрством и проституцией, слабо признаться? Он должен был приехать в дом заказчика за неделю до ожидаемой даты наступления эструса. Если в этот цикл он понесёт от альфы, то останется в его доме до рождения ребёнка. В противном случае — вернётся домой, чтобы через три месяца повторить всё снова. Микаэль отодвинул от себя распечатку и, прикрыв глаза, устало откинулся на спинку стула. Он давно не питал иллюзий по поводу отношения к нему Гордона — теплых чувств между ними не было никогда, но альфа был собственником. И если он решился подписать подобный документ, значить это могло только одно — банковские счета его и Патрика пусты. Микаэлю было пятнадцать, когда он впервые увидел Гордона Блейка. Они встретились в клинике, где Патрик восстанавливался после случившего с ним инсульта. В то время Микаэль навещал о-деда каждый день. Тот медленно шёл на поправку, но выздоровление грозило затянуться не на один месяц. Он знал, что решается вопрос об опеке над ним и Патриком, и надеялся, что его дядя Чарльз Фрезер возьмёт на себя эти обязанности. Но в какой-то день Чарльз, взволнованно сбиваясь на каждом слове и почти не объяснив причины, сказал ему, что не сможет выполнять обязанности опекуна, и заботу о них возьмёт на себя их дальний родственник Гордон Блейк. Вспоминая свои первые впечатления о Гордоне, Микаэль уже не в первый раз задавался вопросом — как он мог быть настолько наивным? Хотя следовало признать, альфа обладал привлекательной и располагающей к себе внешностью. Высокий, с идеальной осанкой и правильными чертами лица, его можно было бы назвать красивым, если бы не надменное выражение, почти не сходившее с лица — таким он виделся Микаэлю в их первую встречу. Негромкий глубокий голос с уверенными интонациями, спокойный, покровительственный взгляд — в то непростое для них с Патриком время альфа казался тихой гаванью и надёжным убежищем от внезапно свалившихся бед. Тогда он даже не догадывался, как быстро этот голос мог сорваться в угрожающее шипение, и каким вымораживающим презрением наполнялся взгляд в те минуты, когда Гордон был чем-то недоволен. Блейк получил права опекуна, а мир Микаэля вдруг схлопнулся до границ общины в Мэдли. Со смесью горечи и стыда он вспоминал сейчас своё почти детское стремление завоевать расположение Гордона: каждая наивная попытка сближения наталкивалась на непонимание и брезгливое высокомерие альфы. Микаэлю понадобилось несколько месяцев, чтобы прийти к неизбежному выводу: Гордону не нужно его общество. «Right Way» и его религия всегда оставались тем, что единственно интересовало альфу и чему он отдавался с увлечённостью ярого фанатика. Спустя ещё полгода и один унизительный разговор Микаэль с той же отрезвляющей уверенностью осознал, что мечты о художественной академии придётся забыть. Гордон, не нуждавшийся в нём, тем не менее жёстко контролировал каждый его шаг. К тому времени Микаэль уже достаточно узнал своего опекуна, чтобы с подступающим страхом сделать вывод: с маниакальным упорством тот отсекает всё, что ему дорого. С утратой последних иллюзий пришло отчётливое понимание — ничто в его жизни уже не будет, как прежде. Но каким бы невыносимым не казалось его существование в общине, он ни на минуту не забывал, что от него зависело выздоровление Патрика, и это смиряло его со всем и было оправданием всему. Микаэль умел терпеть. Спасительной отдушиной стала волонтёрская работа в Приюте для престарелых. Стивен Райт, директор заведения, однажды сказал ему: «Отношение к нам окружающих не всегда зависит от нас самих, Микки. Но, столкнувшись с отторжением одного амона, не стоит замыкаться в себе — ты всегда сможешь найти отклик в других». В справедливости его слов Микаэль убедится ещё не раз. В день его шестнадцатилетия Блейк сделал предложение, и с обречённостью неосторожного пловца, попавшего в водоворот и обессилено сдавшегося напору стихии, Микаэль согласился. С самого начала он понимал, что союз будет фиктивным. Опекунство, брак — всё преследовало одну цель — Гордона интересовал его банковский счёт. Его и Патрика. До совершеннолетия, которое для Микаэля наступит только в двадцать один год, он и о-дед находились в полной финансовой зависимости от Блейка… Беспросветный омут затягивал его всё глубже и глубже… Микаэль поднял с пола фотографию, и положил на стол перед собой. Если бы его попросили перенести на бумагу образ жёсткого бизнесмена и состоявшегося альфы — так, как он его представляет — он нарисовал бы лицо Берна. Гордон как-то упоминал, что его босс с нуля создал свою компанию, а в тридцать с небольшим такой взлёт карьеры говорил о многом. Через скольких тот переступил на пути к успеху? Одним больше — одним меньше, вероятно, для таких, как он, это не было причиной моральных колебаний. В какой-то момент Микаэлю не повезло оказаться в зоне его интересов. Всего лишь банальное невезение, грозившее сломать остатки его гордости и самоуважения. И всё же, мотивы Берна оставались для Микаэля загадкой — зачем успешному бизнесмену и физически полноценному альфе понадобился суррогатный донор, и почему в его поисках он обратился к Гордону?