Жизненная необходимость

Берну было семнадцать, когда развелись его родители. Его оми Юджин встретил другого альфу. Лгать и скрывать связь было не в его характере и он почти сразу потребовал развод. Уильям Берн не сопротивлялся, и Алекс впоследствии не раз упрекал отца в том, что тот недостаточно любил своего омегу и только поэтому не захотел сражаться за него. Когда он сказал об этом в первый раз, Уильям с усталой обречённостью обронил: — В этой войне нет смысла, Алекс. Как альфа, я умер для Юджина в ту минуту, когда он встретил Зака. Брак заключили, едва высохли чернила на свидетельстве о разводе. Зак оказался невысоким, ничем не примечательным альфой с завышенной самооценкой и вспыльчивым характером. Алексу был знаком подобный тип: много высокопарной болтовни и показушного апломба, но на деле, максимум, на что способны — всю сознательную жизнь стелиться перед начальством и выплёскивать раздражение на собственную семью, изводя её бесконечными придирками и бессмысленной тиранией. Он никогда не понимал, что привлекло в нём оми, в его глазах он проигрывал отцу по всем статьям. Это была особенная связь, ничего похожего на спокойные отношения в первом браке. Юджин называл её истинностью, Алекс — сумасшествием. Дни страсти и преклонения сменялись сценами ревности с битьём посуды и взаимными обвинениями. Обстановка в доме очень скоро стала невыносимой, и это тяготило Берна. Он давно бы переехал к отцу, но Уильям настоял на том, чтобы после развода Алекс остался с оми. Немного позже он понял, что им двигало. Уже на втором месяце брака Алекс начал замечать следы на теле оми. Безобразные гематомы не могли быть следами страсти, как утверждал Юджин, и его откровенная ложь бесила Берна. Нормального разговора с отчимом не получилось: он ненавидел этого самоуверенного альфу, и тот отвечал ему взаимностью. Всё закончилось бы дракой, не вмешайся Юджин. Тот сразу встал на сторону Зака и в категоричной форме попросил сына не лезть в их отношения. Берн проглотил обиду и, забросив чемодан обратно на антресоль, остался в доме оми. Он впервые чувствовал себя настолько беспомощным: врождённый инстинкт защитника раз за разом наталкивался на непонятное противостояние оми — при всём желании на отношения пары он повлиять не мог. За бесконечными ссорами и рукоприкладством следовали приступы раскаяния и бурные примирения. В один из особо тяжёлых дней, наблюдая за тем, как Юджин, хромая, выходит из своей комнаты, Алекс пообещал ему написать заявление в полицию на Зака. Ответ был коротким и холодным, как льды Тейлура: — Если ты сделаешь это, я отрекусь от тебя. Терпение Берна было на исходе, о чём он и сказал отцу в одну из их встреч. Тот ответил: — Ты нужен ему сейчас больше, чем он готов признаться даже себе. Если ты уйдёшь, то когда-нибудь обязательно пожалеешь о своём решении. — Мудрый Уильям. Всё случилось так, как он и предполагал. Вернувшись из колледжа в один из, казалось бы, обычных дней, Алекс нашёл оми без сознания в застывающей луже собственной крови, вытекающей из огнестрельной раны в животе. Бескровное лицо Юджина покрывали свежие гематомы. Берн плохо помнил, как звонил в неотложку. Прижимая свою скомканную рубашку к животу оми, он пытался остановить липкую влагу, горячими каплями стекавшую между пальцами. Так их и нашли, когда приехала скорая: беззвучно шевеля губами, Алекс укачивал в окровавленных руках смертельно бледного Юджина. Уильям приехал до прибытия полиции, и только это спасло его сына от немедленного ареста. В отделении, наплевав на обещания, Алекс в подробностях описал всё, что ему пришлось наблюдать последние месяцы в доме оми. Зака нашли спустя несколько часов в близлежащем парке, его руки и одежду покрывали пятна крови Юджина. Когда альфу доставили в отделение полиции, он находился в невменяемом состоянии и не мог связно ответить ни на один из заданных вопросов. Спустя несколько часов Зак умер от инфаркта в камере предварительного заключения. Но об этом Алекс узнал много позже. Юджин умирал. Врачи с устало-беспощадными взглядами даже не пытались это скрывать: задеты жизненно важные органы, критическая кровопотеря — слишком много слов, убивающих надежду. Иногда ему казалось, что только он и верит. Даже отец… его он в те дни видеть не хотел. После операции, длившейся несколько часов, оми впал в кому. На долгий месяц Алекс практически поселился в клинике, и отцу с большим трудом удавалось изредка возвращать его домой с тем, чтобы он мог сменить одежду и хоть немного поспать. Когда Юджин пришёл в себя, он был рядом. Боясь поверить в то, о чём молился изо дня в день, он всматривался в родные черты. На исхудавшем, бледном лице оми живыми казались только глаза. И первыми словами Юджина стал вопрос о Заке. В тот раз Алексу удалось чем-то отговориться. Но на следующий день оми опять спросил об альфе. И на следующий. Казалось, с тех пор, как он пришёл в сознание, его волновал только один вопрос. Это не могло тянуться бесконечно, и одним полным надежд утром, когда врачи с уверенностью заявили о том, что состояние Юджина больше не вызывает опасений и он определённо идёт на поправку, Берн сообщил ему трагическую новость. Он до сих пор помнил, как мертвенная бледность медленно растеклась по заострившемуся лицу, и оно стало похожим на хрупкую ледяную маску, дотронься — и рассыплется тысячей мелких острых иголок. Юджин спросил почти беззвучно: — Что ты сделал? Алекс не сожалел о кончине Зака. Ни тогда, когда всё случилось, ни позже. Никогда. Он не мог забыть всю ту боль, которую альфа причинял его оми — каждый раз он переживал её, как свою. День за днём отчим разрушал всё, что было дорого Берну, и сейчас, из могилы, продолжал делать то же. Он всё ещё ненавидел Зака и не хотел лицемерно делать вид, что простил его. Злые слова вырвались против воли: — Я посадил за решётку урода, пытавшегося тебя убить, оми! Ледяная маска разбилась и ненависть уродливо исказила знакомые с детства черты до неузнаваемости. Слова Юджина он прочитал по движению губ: — Ты убил его. Потерянный, оглушённый несправедливостью обвинений, Алекс всё ещё пытался разглядеть хоть каплю милосердия во взгляде оми, но злые иглы одна за другой летели ему в нутро, впиваясь и кромсая на части, и, казалось, не будет конца этой пытке. Он не помнил, как в то утро отец увёз его домой. Но помнил крепкие отцовские объятия и глаза, наполненные тревогой и состраданием, так непохожие на те, другие, наполненные непримиримой, вымораживающей ненавистью. А ещё он помнил, как Уильям пытался успокоить его тем же вечером: — Не принимай близко к сердцу его слова, Алекс. Боль потери затуманила его разум и он не осознаёт, насколько ранил тебя. Дай ему время, он сам поймёт, как был неправ. В тот раз отец ошибся. Когда оми окончательно поправился, он попросил своего брата Свена забрать его из клиники и вот уже больше десяти лет живёт в его доме. С рокового для всей их семьи утра Юджин не сказал сыну ни слова. В первые месяцы Берн не раз пытался пробиться сквозь ледяную стену отторжения Юджина, но однажды Свен сказал ему, что оми пообещал уехать навсегда, если он ещё раз пустит Алекса на порог своего дома. И Берн прекратил бесплодные попытки, ограничившись ежемесячными звонками дяде, в которых справлялся о самочувствии оми. Отныне все свои победы Алекс посвящал Уильяму, и в ответ получил не менее щедрый дар — всю нерастраченную в браке заботу и любовь отца и каждый день из его оставшихся пяти коротких лет жизни. День, когда Уильям покинул его навсегда, стал трагедией, затмившей все случившееся до этого. «Всё поправимо, кроме смерти». Эта ужасающая истина открылась Берну в самый чёрный день его жизни. Развод родителей, долгие дни тревожного ожидания в клинике, отречение оми — всё вдруг оказалось мелким и незначительным. Алекс тяжело переживал уход Уильяма. В груди словно открылась холодная каверна и день за днём эта пустота только ширилась, стирая палитру и притупляя восприятие внешнего мира. Мир вдруг стал монохромно серым. В то время он учился на пятом курсе экономического факультета Стоунфорда. Предметы давались ему легко и, особо не напрягаясь, он шёл на диплом с отличием. После трагической потери учёба на долгие месяцы потеряла для него всякий интерес, как и многое другое, казавшееся когда-то важными составляющими его жизни. Алекс замкнулся и ушёл в себя. Из затяжной депрессии его вытянул Джейкоб Олдвин. Молодой альфа был сыном хорошего друга отца, и он стал, пожалуй, первым, кого Берн не оттолкнул за долгие месяцы после случившегося. К моменту их встречи Джейк только что вернулся с континента с новеньким дипломом психолога, на котором едва просохли чернила; в сущности, он был в то время зелёным практикантом. Возможно, сыграло роль то, что Олдвин был его сверстником, или Алекса привлекло в нём полное отсутствие апломба умудрённого опытом специалиста, но через пару сеансов стена неприятия рухнула и всё, что тёмным жалящим клубком роилось где-то под сердцем, вылилось в откровение облегчающих слов. Долгие разговоры сблизили их, и доверительные отношения психолог-клиент переросли в крепкую дружбу. Как оказалось, у них нашлось много общих интересов и увлечений, и время, свободное от работы и учёбы, они стали проводить вместе. Алекс вернулся к нормальной жизни. Кое-что всё же изменилось. Ранее довольно сдержанный в отношениях с омегами Берн вдруг с головой бросился в омут секса. Природная сексуальность и ненарочитая харизма немного мрачноватого и уверенного в себе альфы влекла к нему омег, как бабочек к огню, и недостатка в сексуальных партнёрах он не испытывал. Недолговременные связи по девизом «Защищённый секс без обязательств» сменяли одна другую. Олдвин с недоумением наблюдал неумеренную активность друга, но на это он повлиять не мог. Возможно, таким способом Алекс глушил отголоски боли, оставшиеся после пережитого. Неизвестно, сколько бы продолжался спонтанный сексмарафон, если бы в жизни Алекса не появился омега с библейским именем Абель. Абель Сандлер был аспирантом и вёл курс политологии на четвёртом курсе. Яркий, общительный и неглупый омега нравился многим, но его выбор пал на Берна. Алекс и в этот раз не рассчитывал на долговременные отношения, но так случилось, что после нескольких встреч он предложил Сандлеру переехать в его холостяцкую квартиру, и тот, деловито обсудив некоторые аспекты совместного проживания, согласился. Омега оказался интересным собеседником и не имел привычки простые вещи делать сложными, а неприхотливость в быту и полное отсутствие кокетства выгодно отличали его от бывших любовников Алекса. Абель любил секс и не боялся экспериментировать — внутренний сексуально озабоченный зверь Алекса сыто урчал. Берна всё устраивало и большего он не хотел. Вопреки ожиданию, Олдвин, который не раз призывал его остепениться и упорядочить сексуальную жизнь, без энтузиазма отнёсся к такому решению. Пару раз заглянув к ним вечером, он вынес свой категоричный вердикт: — Ты продолжаешь делать то же, что и раньше, только теперь с постоянным партнёром: в вашей связи нет эмоциональной составляющей. Я не вижу будущего в таких отношениях. — Отлично. Именно то, что мне надо, — рассуждал Алекс. — Простые понятные отношения и никаких шекспировских страстей. Последними я сыт по горло. В первую годовщину их знакомства он сделал Сандерсу предложение, и тот согласился. Перед свадьбой он предпринял ещё одну попытку наладить отношения с оми и попросил Свена устроить их встречу. Когда бета передал Юджину новости о намечающемся торжестве и просьбу Алекса, тот сказал:  — У меня нет сына. Хладнокровный ответ убил в Берне последнюю надежду. — Что ещё я могу сделать? — жаловался он Олдвину. — Он похоронил меня заживо и не испытывает по этому поводу ни малейшего сожаления. — Докажи ему, что ты жив, — последовал ответ друга. На просьбу пояснить ответ тугодуму, Джейк посоветовал небольшой трюк: — Надиктовывай на автоответчик небольшие монологи, коротко описывающие события, происходящие в твоей жизни, и попроси Свена «случайно» включать запись, когда Юджин будет рядом.  — Твой совет не работает, — расстроенно качал головой Берн после звонка дяде. — Он выходит из комнаты, как только слышит мой голос. Олдвин не соглашался: — Ты ошибаешься, он реагирует, и пусть пока ещё это негативная реакция, не опускай руки. Джейк оказался прав. Понадобилось много месяцев терпеливых попыток сближения, но со временем Юджин вспомнил о том, что у него есть сын; он уже не выходил из комнаты, когда Свен включал запись, и даже иногда кивал головой или улыбался. Но оми всё так же пресекал любую попытку встретиться. — Я не думаю, что в нём говорит ненависть, — задумчиво произнёс однажды Олдвин. — Слишком большой срок для такого сильного чувства. Ты не допускаешь, что он не хочет тебя видеть, потому что испытывает угрызения совести за долгие годы молчания? У него было достаточно времени, чтобы поразмышлять над тем, что произошло со всеми вами после развода. Обдумав мысль, Алекс традиционно поинтересовался: — Что я могу сделать по этому поводу? — Время лечит, Алекс. Как бы ни банально звучал мой совет — ждать, — ответил друг. В его случае универсальное лекарство действовало слишком медленно, но Берн смирился. Значительное наследство отца и багаж знаний, полученный в университете, в сплаве с упорством и недюжинными амбициями позволили Берну основать свою компанию и в сравнительно короткий срок вывести её на международный уровень. Алекс по праву гордился своим детищем и его он тоже посвятил отцу. Абеля не увлекала практическая сторона бизнеса, и он никогда особо не вникал в дела компании, созданной его альфой. Сферой его интересов всегда оставались наука и университет. В его тридцатилетие они праздновали получение Абелем докторской степени. Семейная жизнь текла спокойно и без эксцессов, они практически не ссорились. В какой-то из дней Берн заговорил о детях, но Абель, не вдаваясь в подробности, ответил, что беременность не вписывается в его планы в ближайшие два-три года. Алекс не стал настаивать — он готов был ждать. Их размеренная семейная жизнь рухнула в одночасье. Сандлер уехал на конференцию в другой город и вернулся оттуда другим. Не заметить внезапные перемены мог только слепой. Алекс слепым не был. И у него была хорошая память. Он узнавал эти порывистые движения, так несвойственные Абелю, лихорадочно горящие глаза со смесью вины и решимости и радостное возбуждение, резко сменяющееся периодами апатии. Подобные симптомы он помнил слишком хорошо. История повторялась, чёрной краской рисуя новый виток в жизни Берна. Замерев в предчувствии неизбежного, он ждал. Всё случилось быстрее, чем он думал. Иррациональное стремление предотвратить, не дать случившемуся восемь лет назад повториться, захлестнуло стихийно и зло. Даже не дослушав просьбу о разводе, он бросил своё категоричное «нет». Сандлер не стал ни объяснять, ни умолять; он молча собрал вещи и съехал в гостиницу. Берн не блефовал: получить развод без веского на то основания его омега не мог. А таких оснований у него нет, как наивно рассуждал Алекс. Он остынет и вернётся, утешал он себя, уже мало веря в собственные слова. Олдвин, вопреки его ожиданиям, встал на защиту Сандлера: — Отпусти его, у него установилась эмоциональная связь с альфой. Назови это бредом, дедушкиными сказками об истинности, но подобные узы срабатывают на уровне инстинктов и всегда действуют безотказно — здесь ты бессилен. — Кто твой друг — он или я? В данной ситуации я — пострадавший, — возмущался Алекс. — Это и есть совет друга. В своём упрямстве ты заранее обречён на провал. Не мучай себя и его, кончится тем, что вы возненавидите друг друга, — увещевал Джейк. Уверенный в своей правоте, Берн не внял предупреждениям Олдвина. Спустя неделю он с изумлением наблюдал, как, заламывая руки и утирая струящиеся слёзы, Абель, его сдержанный омега, которому всегда претила ложь и лицемерие, рассказывал в зале суда о том, что лишён возможности стать оми из-за импотенции его альфы. Это стало пределом. Не дождавшись конца бредовой речи Сандлера, Алекс покинул зал суда. Опускаться до оправданий он не стал и ни на одно из заседаний больше не явился. Абель получил развод и заключил брак со своим альфой. Продолжением фарса стала драма. Спустя месяц после развода в нелегальной частной клинике Абель сделал аборт — срок оказался слишком большим и спасти его не удалось. У Алекса ни на минуту не возникло сомнений в отцовстве: последний эструс тогда ещё его омега провёл с ним. В тот вечер, когда он узнал о трагедии, в его кабинете появился незнакомый альфа. Он молча протянул ему тонкий конверт, и когда на пару мгновений их взгляды встретились, Берн содрогнулся от увиденного: в глазах напротив застыла безнадёжность выжженной пустыни. На криво оторванном листке было всего несколько строк, написанных неровным, слабым почерком: «Дорогой Алекс! Прости меня, если сможешь. Я никогда не задавался целью ранить тебя ни в чём. Сейчас мои поступки кажутся тебе жестокими и необоснованными, но ты поймёшь меня, когда встретишь своего омегу. Не сомневайся, это обязательно случится. Я желаю вам обоим сохранить то, что не смог сохранить я. Это и есть счастье. Я верю, у тебя всё получится. Абель». Алекс смял записку в кулаке и прижал побелевшие костяшки ко рту — беззвучные рыдания сотрясли сгорбленные плечи. У прессы и телевидения была своя версия: «Известный бизнесмен и не менее известный общественный деятель Алекс Берн, преследуя своего бывшего омегу после развода, спровоцировал у того выкидыш, повлёкший за собой смерть Абеля Сандлера, а также его ребёнка от истинного альфы». Берн никак не отреагировал на клевету. Его молчание сочли очевидным признанием вины, и средства массовой информации захлебнулись новой волной обвинений. Олдвин молчал. Но в его молчании не было осуждения: ни жестом, ни взглядом он не дал понять другу, что в случившемся есть и его вина. Алекс был благодарен Джейку за молчаливое сочувствие. В тот раз не было депрессии. Горечь новой потери Берн глушил работой на пределе физических возможностей, и в это время конкуренты сполна прочувствовали его направленный выброс гнева. Казалось, для Алекса не осталось непреодолимых преград. Компания выходила на новый уровень развития.

***

Отпустить прошлое. Заезженная, недейственная фраза. Берн слышал её в свой адрес бессчетное количество раз, и не только от Джейка. Но правда заключалась в том, что он не хотел ничего забывать. Каждая из его потерь оставалась болезненным незаживающим ожогом на полотне памяти, но они же служили предостережением от новых заблуждений и опрометчивых решений. За свой горький жизненный опыт он заплатил слишком высокую цену и впредь не намерен был повторять ошибок прошлого.