Жизненная необходимость

Подходила к концу его первая неделя в доме Алекса Берна и, пожалуй, самые странные семь дней в жизни Микаэля. Никогда ещё ему не доводилось испытывать настолько противоречивую гамму эмоций за столь короткий срок. Поначалу — испуг и дикий, просто невыносимый стыд, потом — смущение и растерянность от неопределённости его положения в доме Берна, и под конец — самое неожиданное — совершенно неправильный и непонятный ему самому интерес к хозяину дома. За последнюю неделю Микаэль успел прочувствовать их все и был уверен, что эструс тут ни при чём. Смягчённый успокоительным, тот протекал почти без симптомов, и уже за одно это он был благодарен своему странному заказчику. Но чем дольше Микаэль наблюдал за ним, тем больше утверждался в мысли, что тот не нуждается ни в благодарности, ни, тем более, в его обществе. На вежливые приветствия Берна и его немногословные вопросы о самочувствии и досуге Микаэль отвечал так же коротко и по существу. Изредка он ловил на себе его напряжённый, изучающий взгляд; в такие моменты Микаэлю казалось, что его присутствие в доме тяготило альфу, и он старался лишний раз не попадаться тому на глаза. Это оказалось несложно: после завтрака, состоявшего из чашки чёрного кофе, Берн пропадал на весь день и возвращался домой уже ближе к вечеру. Большую часть времени, свободного ото сна, Микаэль проводил с Дастином. Похоже, распоряжение Берна не давать ему скучать бета принял как вызов, и первое время его неуёмная опека вызывала неловкую растерянность. Он с опаской ожидал расспросов о причинах его появления в этом доме и о нём самом, но, к его немалому удивлению, их не последовало. Зато Сноу мог часами виртуозно рассуждать на множество самых разных нейтральных тем, начиная с истории возникновения рецепта соуса и заканчивая примерами гендерного неравноправия в современном мире. Микаэль, по большей части, ограничивался ролью слушателя, что нисколько не смущало Дастина — в качестве рассказчика тот справлялся за двоих. Так что Микаэль, обычно чувствовавший себя довольно скованно с малознакомыми амонами, в какой-то момент обнаружил, что их общение доставляет ему удовольствие, и чувство это явно было обоюдным. С не меньшим удивлением он узнал о том, что ему разрешено покидать пределы особняка в любое время, но с единственным условием — предупредить перед уходом Сноу. Клетка оказалась незапертой и это настолько не совпадало с ожиданиями, что невольно наводило на размышления — в чём подвох? Довольно скоро убедившись, что никакого подвоха нет и он действительно свободен в своих передвижениях, Микаэль с восторгом загорелся идеей съездить в клинику Грейтон. Эйфория продлилась недолго, а ей на смену пришла отрезвляющая мысль: он не сможет объяснить доктору Кларенсу просьбу не сообщать его альфе о посещении о-деда, и, рано или поздно, Гордон узнает о его самовольстве. Тот прекрасно изучил его болевые точки, и, сделай он задуманное, последствия в первую очередь ударят по Патрику. Рисковать переводом о-деда в Хоуп Микаэль не мог, и о поездке в клинику пришлось забыть. Но каждый из семи дней, проведённых в доме Берна, Микаэль ни на минуту не забывал, с какой целью он здесь находится. И если первое время он с едва сдерживаемой паникой реагировал на появление альфы в пределах видимости, то к концу эструса всё больше впадал в растерянность. Казалось, тот забыл о договоре. Догадки сменяли одна другую. Перебрав все варианты от «передумал» до «испытывает отвращение», он так и не пришёл ни к каким выводам. Затянувшаяся неопределённость была сродни лихорадке приговорённого перед казнью. И было ещё кое-что, с некоторых пор немало смущавшее Микаэля; то, в чём он не признался бы никому — с каждым днём его всё больше тянуло к Берну. Он отрицал бы это неправильное, опасное притяжение и перед самим собой, если бы был склонен к самообману. Странные, противоречивые чувства не подчинялись никакой логике и подталкивали к таким же нелогичным поступкам. Он избегал встреч с хозяином дома и так же непоследовательно тосковал, когда тот уходил надолго. Ждал его возвращения, узнавал звуки шагов и с трудом выдавливал пару слов приветствия при встрече. Украдкой разглядывал и обмирал от страха, что его интерес может быть обнаружен. Медленно, но верно Микаэль превращался в долбаного сталкера и уже начинал ненавидеть себя за это. Он возненавидел бы и того, кто стал его внезапным наваждением, но так и не смог. Да и за что? Берн никогда не заигрывал с ним и не пытался произвести впечатление: каждый взгляд в его сторону был сдержанно-нейтральным, каждый вопрос — обезличенной данью вежливости. Ничего подобного Микаэль не испытывал раньше. Новые ощущения выбивали из равновесия, но то, что пугало больше всего, — он впервые не знал, как справиться с эмоциями, которые раз за разом грозили выдать его. Подвешенное состояние всё больше тревожило и требовало выхода, и Микаэль почти не удивился, когда одним вечером обнаружил себя в северном крыле дома. Дверь в кабинет была открыта, и быстрые щелчки клавиатуры он услышал ещё из коридора. Берн работал, сосредоточившись на экране ноутбука, и заметил его не сразу. Застыв в дверном проёме, Микаэль некоторое время рассматривал хозяина дома. Он впервые видел того в очках, и этот аксессуар, вопреки ожиданиям, не добавлял ему строгости, но странным образом делал альфу уязвимым, почти домашним. Взъерошенные в беспорядке волосы усиливали впечатление: эту свойственную Берну и чем-то цеплявшую Микаэля привычку изредка проводить по ним рукой он заметил ещё в их первую встречу. Сейчас его руки слепо порхали над клавиатурой, и, казалось, жили своей, отдельной от остального тела жизнью; временами они застывали, и тогда его твёрдо очерченные губы беззвучно шевелились, что-то проговаривая. Голубоватое свечение экрана скульптурно обрисовывало характерные черты лица альфы, делая их ещё более выразительными и выверенно лаконичными. В какой-то момент взгляд Микаэля скользнул на загорелую шею с ярко выраженной линией адамового яблока и ниже, туда, где несколько расстёгнутых пуговиц рубашки открывали тёмную поросль на груди… Почувствовав, что начинает краснеть, он отвёл взгляд. Позади рабочего стола стояло несколько шкафов, заполненных книгами и стопками файлов. Большую часть противоположной стены занимало панорамное окно с видом на темнеющий парк и подъездную аллею в жёлтых пятнах включённых фонарей. Журнальный стол в окружении кожаного дивана и пары кресел завершали минималистичный интерьер кабинета. Заметив его присутствие, Берн снял очки и некоторое время смотрел на него молча и выжидающе. Следовало заговорить, но сотни раз мысленно прокручиваемые вопросы разом улетучились из головы; и чем отчётливее Микаэль осознавал совершенно глупый вид, с которым он застыл в дверном проёме, тем в больший ступор погружалось его внезапно оцепеневшее тело. Берн, по-видимому, уловил его состояние и первым нарушил затянувшуюся паузу: — Заходи. Ты хотел о чём-то спросить? Альфа вышел из-за стола, пересёк просторный кабинет и сел на диван. Расслабленно откинувшись на спинку, он кивнул в сторону кресла напротив себя и с мягкой насмешкой в прищуренных глазах произнёс: — Так и будешь там стоять или всё же рискнёшь войти в моё логово? Решимость таяла с удручающей скоростью. Почувствовав, что ещё минута и он развернётся и трусливо сбежит, Микаэль заставил себя шагнуть в комнату и на негнущихся ногах проследовал к дивану. Неизящно рухнув в кресло, он бросил недолгий взгляд на альфу. Сейчас Берн уже не выглядел так блестяще-безупречно, как обычно по утрам, но синеватые тени под глазами и лёгкая, наметившаяся к вечеру небритость альфы, как и очки до этого, непостижимо делали его лицо мягче и привлекательнее… Похоже, его опять начало сносить на опасную глубину и, что самое скверное, перспектива утонуть казалась с каждой минутой всё заманчивее. Пришлось вспомнить дело утопающих и одёрнуть себя. «Только вот, давай без этого всего. Не забывай, зачем ты здесь, и не обманывайся по поводу его намерений в отношении себя». От альфы пахло табаком и его собственной, аутентичной смесью феромонов — терпкий земной запах, манивший обещанием защиты и тепла. Микаэль непроизвольно сделал глубокий вдох. Последнее оказалось ещё большей ошибкой, чем разглядывание заказчика. «Да-да, очень подходящее для твоего случая слово, повторяй его себе почаще и не теряй голову». Но у тела были собственные соображения по этому поводу и у головы, как оказалось, тоже. Здравую мысль некстати заволокло дурным туманом, а по вздрогнувшему телу теплой волной прокатилось возбуждение… Кресло стояло неправильно. Странно, что до него никто об этом не догадался. Было очевидным, что его следует придвинуть чуть ближе к дивану. Тогда бы он смог понять, что же такого в запахе, вызывавшем в нём желания, которые тоже были очень-очень неправильными. А ещё можно будет детально рассмотреть родинку, видневшуюся в расстёгнутом вороте рубашки Берна. Вот она-то как раз была очень даже правильной. И в очень подходящем месте. Достаточно совсем чуть-чуть наклониться, чтобы… Микаэль в ужасе тряхнул головой, пытаясь прийти в себя.

***

Алекс с минуту разглядывал своего гостя, застывшего в кресле в какой-то неудобно-скованной позе. Светлые джинсы и толстовка с принтом, купленные для него Дастином, ещё больше усиливали сходство с подростком, но в целом Микаэль не изменял образу неприметного парня, и не это привлекло его внимание. От омеги исходил тонкий, едва уловимый аромат. Алекс почувствовал его, когда тот ещё стоял в коридоре, не решаясь войти, и сейчас старался не делать глубокие вдохи. Получалось плохо. Он не мог не признать, что безупречно-чистый, нетронутый запах Тэйна привлекает его. «Хорошо, намного больше, чем просто привлекает, будь честен с самим собой. И последовательным тоже, кстати, не помешало бы: раз уж собрался отменить сделку, следуй своему решению». Омега вздрогнул пару раз, словно от холода и, подняв взгляд, спросил: — Мистер Берн, зачем я здесь? Алекс уже не в первый раз сталкивался с характерной особенностью парня — с ходу задавать прямые вопросы — и каждый раз она вводила его в замешательство. Это была того рода неискушённая искренность, что требовала такой же честности в ответе. Что он мог сказать Микаэлю, если последние несколько дней сам себе не мог ответить на такой, казалось бы, простой вопрос? — Ты хочешь домой? — похоже, их разговор, опять грозил скатиться к обмену вопросами, но ответ вдруг показался действительно важным. Омега молча разглядывал свои руки, теребившие ткань толстовки. Безмолвное отрицание странным образом успокаивало, хотя едва ли Берн мог объяснить, почему ему нравится то, что Тэйн не стремится сбежать из его дома. Логическим продолжением мысли пришло воспоминание о вечере, когда он забирал его из Мэдли. Картина, где омега лежал связанным в горячке эструса, в который раз встала перед глазами и вопрос сорвался неожиданного для него самого: — Ты каждый эструс проводишь без подавителей? В коротко скользнувшем по нему взгляде мелькнуло то ли удивление, то ли недоверие — Берн так и не понял. Всего пара секунд, выбивавшихся из неизменной невозмутимости Тэйна, после чего тот безразлично дёрнул плечом: — Я привык. От смирения, прозвучавшего в спокойном ответе, внутри заворочалось что-то тёмное и не до конца осознанное. Алекс решил, что не желает знать что это — попытки самокопания в его случае ни к чему хорошему не приведут. Списав странные выверты подсознания на преследовавшую его в последнее время бессонницу, он решил закрыть для себя этот вопрос. Но кое-что всё же стоило предпринять: спускать Блейку его садистские наклонности в отношении своей же пары он не собирался. — Возможно, я лезу не в своё дело… но это неправильно. Так не должно быть в нормальной семье. Если хочешь, я поговорю с Гордоном. У меня найдутся доводы, к которым он прислушается. Отрицательное качание головой, поджатые губы — похоже, Тэйн не верил, что кто-либо может повлиять на отношение к нему Гордона Блейка. Или не хотел услуги с его стороны, как вариант. И дело тут не в гордости, внезапно понял Алекс. На самом деле перед ним слишком рано повзрослевший подросток, которому давно уже не на кого рассчитывать, и потому он привык полагаться только на себя. Берн решил, что, в любом случае, поговорит с Блейком и, если тот заупрямится и опять начнёт толкать свои бредовые проповеди, то не погнушается и силовыми методами. — Я заметил, ты нашёл общий язык с Дастином, — свернул он тему. — Да. Мы… неплохо проводим время. — Не давай ему садиться тебе на шею, иногда он бывает слишком назойливым. — Всё в порядке, — таким же бесцветным голосом. На редкость неразговорчивый гость. Судя по всему, их натянутый диалог тяготил не одного Алекса. Это имело определённый смысл, если вспомнить, что последние несколько лет замкнутый образ жизни Микаэля исключал новые знакомства и круг его общения оставался довольно ограниченным. То, что он сейчас наблюдал, лишний раз утвердило Берна в правильности принятого решения. Он планировал сообщить о нём Микаэлю завтра, но раз уж тот пришёл к нему сам, не имело смысла откладывать. — По поводу твоего вопроса… Сделаем так: побудешь здесь ещё пару дней до окончания эструса, после чего я отвезу тебя домой. Такой расклад тебя устроит? Омега удивлённо вскинул взгляд, в этот раз даже не пытаясь скрыть растерянность: — А как же… договор… — Об этом не беспокойся. Я выполню свою часть обязательств, предусмотренных договором. Что касается твоих… считай, что необходимость в них отпала. Алекс с интересом разглядывал лицо Микаэля, гадая, какой будет реакция на его заявление. Некоторое время тот нахмуренно обдумывал услышанное, после чего встал и, не сказав ни слова, заторможено проследовал на выход. «А где же горячая благодарность и бурные изъявления радости?» — развеселился Алекс.