Жизненная необходимость

С тихим шуршанием ложились на бумагу штрихи. Руки вспоминали, а глаза, казалось, не забывали ни на минуту. Смягчившиеся во сне скулы, трогательно длинные ресницы, упрямый подбородок с едва заметной тенью пробившейся щетины, расслабленная линия губ… В его сновидениях они — то мягкие и невыносимо нежные, то твёрдые и требовательные. Глаза закрыты, и едва ли он сможет передать на бумаге то властное притяжение в них, что раз за разом лишало его воли… и стыда. Глубокий хрипловатый голос тоже останется за кромкой альбомного листа. Его «Эли» звучит по-другому: протяжный слог отзывается под рёбрами горячо и невесомо, и становится безрассудно легко от одной только мысли, что для него он — Эли. Его наваждение спит и уязвимо расслаблен, но в каждой линии торса, рук, проступающих под простынею бёдер — скрытое напряжение сильного тела. Его собственное помнило их слишком хорошо, и это знание уже не стереть, как неудавшийся штрих дрогнувшего карандаша… В коридоре послышались шаги — мягкая поступь ног в мокасинах могла принадлежать только Дастину. Когда раздался короткий стук в дверь, карандашный набросок уже скользнул между страниц толстого фолианта, а Микаэль сосредоточенно рассматривал гравюру итальянского мастера семнадцатого века. Сноу принёс в библиотеку запахи ванильной выпечки, шоколада и ещё чего-то сливочного. Как он мог забыть! Завтра должны были прийти Олдвины. Ещё вчера они договорились, что он поможет Дастину с готовкой, но все обещания вылетели из головы. Так было всегда: стоило только скользнуть в его руку карандашу, как Микаэль забывался и напрочь терял ощущение времени. Микаэль приготовился извиняться, но Сноу его опередил: помахав в воздухе телефоном, он спросил: — Микки, тебя спрашивает доктор Кларенс. Ответишь? — Доктор Кларенс? — Ну да, он сказал, что он — твой лечащий врач. — Дастин всмотрелся в его лицо и свёл брови: — Детка, ты опять зависаешь. Если не хочешь с ним говорить, я скажу, что тебя нет дома. — Нет… Я отвечу. Тот протянул телефон: — Он обещал перезвонить через пару минут. Рука дрожала, а Сноу был слишком внимателен, чтобы не заметить его паники. Некоторое время он нахмуренно наблюдал за его колебаниями, но, заметив умоляющий взгляд, хмыкнул и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Первая мысль была о Патрике. Они слишком долго тянули с переводом, и его состояние могло снова ухудшиться — чем ещё можно объяснить звонок доктора Кларенса? Но почему он позвонил ему, а не Гордону, который недвусмысленно дал понять, что по любым вопросам тот должен обращаться только к нему? Что могло заставить Кларенса нарушить договорённость и попытаться связаться с ним в обход Гордона? И главное — как он нашёл его в доме Берна? Он мог придумать сколько угодно вопросов по поводу неожиданного звонка, и ни один из них не имел бы смысла — Микаэль знал, чей голос услышит, ещё до того, как прозвучал сигнал вызова. — Микаэль. — Здравствуй, Гордон. — Ты должен был позвонить и сообщить, как всё прошло. — Прости… Я забыл. — Мы обсудим твою забывчивость дома. Завтра утром я заберу тебя, будь готов. Он не был готов. И сейчас панически искал повод отложить возвращение. Причин вдруг оказалось слишком много, и каждая из них связана с Алексом — говорить о них Гордону было бы совершенным безумием. Наверно, в нём произошёл какой-то необъяснимый спонтанный сбой, который уже не исправить. Его роль в сделке с самого начала не имела ничего общего с правильностью, но именно так Микаэль почему-то и чувствовал себя последние три недели — правильно. На своём месте. — Ты сам говорил — я не смогу вернуться, пока нет результатов теста, — скомкано пробормотал он в трубку. — Тебе незачем оставаться в доме Берна оставшееся время, я сам могу отвезти тебя в клинику. Попроси, и, я уверен, он отпустит тебя… Ты ведь хочешь домой? К горлу подкатил плотный ком и всё не хотел сглатываться. Хочет ли он домой? И как давно это слово потеряло для него изначальный смысл и превратилось в мрачное напоминание об унизительной зависимости и безысходности?.. — Ты потерял дар речи от радости? — в голосе Гордона отчётливо проступило раздражение, смешанное с угрозой. Властные обертоны вызывали непроизвольный тремор. На одну короткую ужаснувшую минуту Микаэлю вдруг показалось, что он уже в Мэдли, и он едва не выронил телефон из скользких от холодной испарины ладоней. — Надеюсь, это так, и ты не натворил глупостей. Не забывай о нашем последнем разговоре: вопрос с переводом Патрика в Хоуп всё ещё не решён и не будет, пока ты не вернёшься в Мэдли. Не забывай о своём долге и помни своё место. Мы всё ещё семья, и любой, кто попытается это изменить, дорого заплатит за своё вмешательство… Я понятно выразился?  — Да… понятно. Я очень хочу домой, Гордон… И я попрошу мистера Берна отпустить меня.

***

Микаэль влетел в Алекса, не успев притормозить. Лицо впечаталось в твёрдую, напрягшуюся грудь, в ноздри хлынула узнаваемая терпкая волна, вызывая мгновенно вспыхнувшее желание прижаться как можно ближе. А ещё — вдыхать. Вдыхать, пока в лёгких не останется ни капли воздуха — только этот обволакивающий тёплый запах. Алекс рвано и горячо выдохнул ему в макушку и бережно, словно ожидая, что его оттолкнут, прижал к себе. Знал бы он, как далёк сейчас Микаэль от сопротивления. Их тела совпали правильно и безупречно: одно сбившееся дыхание, один лихорадочный пульс, одно на двоих ошалевшее сердцебиение. Мгновение, и руки на его спине сжались крепче: уверенно, властно, именно так, как и хотелось с их первой встречи. Закрыв глаза, Микаэль всё глубже проваливался в нахлынувшие ощущения, словно разом окунулся в один из своих снов с участием Алекса; и всё, чего он сейчас хотел — остановить время и не просыпаться никогда. Он мог бы стоять так вечно, и всё равно было бы мало. Но вечности с Алексом у него не будет. Как бы далеко в своих мечтах Микаэль не сбегал от действительности, он навсегда останется заложником Мэдли. И Гордона. Они ждут его где-то там, на расстоянии пары ночных часов, которые Микаэль провёл в тихо гудевшей машине, наполненной запахом табака, где другой альфа — нахмуренный, с тревогой в необычно светлых глазах — держал его за руку и без конца ощупывал его пылающий лоб. Он не мог сказать, откуда пришла к нему эта уверенность, но уже тогда знал, что не станет бояться этого альфу, потому что тот никогда не причинит ему зло. Наполненный тревогой голос донёсся в затуманенную голову глухо, словно сквозь вату: — Что?.. Что случилось, Эли? Ты дрожишь… Посмотри на меня. Понимал ли Алекс, как много он просит сейчас? Микаэля штормило. События последних недель стремительно сменяли друг друга, усиливая накал, и для него это оказалось почти за гранью. Чтобы сорваться с неё оказалось достаточно одного звонка Гордона. Не дождавшись отклика, Алекс сам приподнял его лицо навстречу своему, с хмуро сведёнными бровями и сощуренным взглядом. Микаэль дёрнулся, чтобы снова спрятаться в спасительной темноте, но удерживающие ладони оказались настойчивее. Картинка плыла и сосредоточить взгляд удалось не сразу — в глазах напротив растерянность сменило беспокойство: — Ты плакал? Лицо действительно было мокрым, а он и не заметил, пока Алекс не мазнул большим пальцем по щеке. Палец был тёплым и немного шершавым; стоило чуть повернуть лицо, и губы Микаэля оказались бы на голубой жилке, бившейся на сильном запястье… — Прошу тебя, Эли, не молчи. Я давно уже перестал понимать, что происходит… Алекс выглядел сейчас откровенно старше своих лет. Он выглядел безмерно усталым. Резко обозначившиеся скулы, глубокий излом между бровей, больные глаза в тонкой сетке воспалённых капилляров, серые тени под ними — вблизи эти перемены стали так неприкрыто очевидны, что рука сама потянулась к осунувшемуся лицу, чтобы разгладить явные признаки хронической бессонницы. И только сейчас Микаэль понял, насколько сам он устал. Устал сохранять холодное безразличие, держать дистанцию и бороться с этим постоянным желанием дотронуться… Алекс не мог не заметить этот незавершённый, повисший в воздухе жест — улыбнулся коротко, с едва уловимым налётом горечи: — …что между нами происходит, Эли?.. Ты молчишь. Ты избегаешь меня. И даже в редкие моменты, когда ты рядом, я не знаю, что в твоей голове. «Ты», — единственно правильный ответ, ошеломивший вдруг своей простотой. С их первой встречи в кафе все его мысли занимал только Алекс, и ничему другому там места не осталось. Гордон прав: он безрассудно забыл, зачем здесь находится, а ещё — безнадёжно упустил момент, когда первое увлечение перешло во что-то более серьёзное, то, с чем справиться Микаэль уже не мог. Он окончательно увяз в Алексе Берне и не видел дороги обратно. Запоздало нахлынуло чувство вины — очевидной и от того ещё более горькой. Но сильнее угрызений совести был слепой неотпускающий страх за Алекса — Гордон Блейк никогда не бросался пустыми угрозами. Его короткий, почти ворованный рай закончился слишком быстро. Пора возвращаться в реальность. — Отпустите меня домой, — вышло жалко, едва не отчаянно. — Почему? — прошептал Алекс, недоумение в его взгляде сменилось чем-то раненым и больным. — Я хочу понять, Эли. То, что было между нами… Значило ли оно хоть что-то для тебя? Потому что… я столько раз пытался тебе сказать… — голос звучал неправильно: слабо, потерянно и совсем не похоже на всегда уверенного в себе Берна. Но тем труднее было сопротивляться этим мягким интонациям и невыносимой нежности рук. Чужие губы произнесли чужие слова: — У меня есть семья, мистер Берн… и я очень скучаю по ней. Алекс отшатнулся, словно его ударили. Одеревеневшие ладони соскользнули со скул Микаэля. Короткий шаг назад, словно отречение — окончательное и бесповоротное. Внутри что-то сбоило и рвалось, требуя отпустить на свободу… Забытое слово. Иллюзия опасная и недостижимая — ему никогда не вырваться. «Всё правильно, ты ведь этого и добивался. И ты не соврал ни слова, — шептал кто-то безжалостный и неумолимый. — Пройдёт совсем немного времени — и Он забудет». Алекс сделал ещё один шаг назад. Его глаза, и без того светлые, сделались совсем прозрачными, словно остекленели. Тускло и безжизненно прозвучал голос: — Понимаю… Потерпи ещё два дня. Послезавтра утром я отвезу тебя в клинику. Потом — в Мэдли. — Гордон заберёт меня домой, — ещё один шаг в трясину ненависти к себе. — Как скажешь.