Жизненная необходимость

Гордон приехал утром, минута в минуту к оговоренному времени. Чёрный френч застёгнут до гладко выбритого подбородка, весь прямой и несгибаемый, словно скала Бездны. Неизменно вежлив и так же убийственно зануден: извинился за отсутствие терпения у Микаэля и менторским тоном понёс какую-то чушь о нестабильности омег. Уже на второй минуте нескончаемого монолога Алексу захотелось побиться головой о стену, он оборвал словесный поток и довольно грубо. По большому счёту ему было всё равно, но Блейка это не смутило — монолит из невозмутимости и высокомерия, такой ничем не прошибёшь. Алекс уже сегодня собирался сообщить ему о решении отменить сделку, но в последний момент передумал. Проще было бы списать это на элементарное, почти детское желание напоследок отомстить Блейку, оставив того в подвешенном состоянии ещё на месяц или два; но лгать самому себе — бесперспективное занятие: он попросту не был готов расстаться даже с таким призрачным шансом снова увидеть Микаэля. Отсрочка, которая в действительности не могла изменить ничего, теплила ему самому непонятную надежду. Мысль о Микаэле рядом с Гордоном казалась невыносимой, и, поднимаясь на второй этаж, Алекс надеялся, что тот всё ещё у себя. Прощаться он не умел, но понял это почему-то только сейчас. Микаэль стоял в опустевшей разом гостевой комнате, одетый в своё — серая рубашка, брюки. Отстранённо-чужой. Смотрел больше в сторону, на заострившемся бледном лице — неубедительная улыбка, губы дрожали, и это было заметно. Рука скользнула в его ладонь, как неживая. Зато Алекса вело — с трудом расцепил собственные пальцы. Да и весь он был — сплошные инстинкты: прижать, не отпускать. Только какие тут объятия, если в глазах напротив — ломкий наст; ещё шаг — и сломается. Боялся, что он передумает? Из комнаты вылетел, как будто за ним гнались. Алекс бы и погнался, и удержал себя с трудом, но вспомнил разговор днём раньше и словно на ледяную стену с разбега налетел. Запретил себе смотреть, но ноги сами понесли к окну. Тонкая фигурка на подъездной аллее — всё дальше. Споткнулся на ровном месте. Гордон — на расстоянии вытянутой руки — невозмутим; явно заметил, но не дёрнулся и даже головы не повернул, и меньше всего это походило на воссоединение любящей семьи. С тревожным, обманчиво тихим звуком внутри что-то рвалось и искрило, выжигая остатки напускного спокойствия и заливая грудь горячим. Слепая, неподконтрольная ярость… Всё, что он запомнил — холодный металл ножки стула в руке и следом — звон осыпающегося на бетон стекла. А мгновение спустя он уже стоял перед искореженным проёмом окна. Порыв ветра всколыхнул шторы, смахнул стопку листов со стола и, тоскливо скрипнув дверью, вылетел сырым сквозняком в коридор. Сноу бесшумно возник в двери, мрачно оглядел погром и, не сказав ни слова, ушел.

***

Не вспоминать. Не думать. И Алекс почти заставил себя не думать. Новый проект требовал предельной сосредоточенности, не оставляя ни сил, ни времени на рефлексию, и казался сейчас благословением. Череда похожих одна на другую встреч с партнёрами — бесконечные заседания совета акционеров — договора — подписи — калейдоскоп неразличимых лиц неясного возраста и пола. Это был побег от себя, бессмысленная гонка — он не обольщался и подсознательно знал, что рано или поздно проиграет, но продолжал на чистом упрямстве. И только его дом оставался местом, где не спасала даже работа — здесь воспоминания имели над ним безраздельную власть. Словно живое существо, он тоже не хотел отпускать Тэйна и скупо хранил следы его недавнего присутствия: приоткрытая дверь гостиной комнаты, толстый фолиант по архитектуре на столе в библиотеке, яркая упаковка хлопьев на кухне… И запах. Вопреки всем законам природы и милосердия он не спешил покидать его дом: аурой призрачной надежды окутывал от порога и преследовал за каждой дверью, даже там, куда Микаэль, он был уверен, никогда не входил. Больные галлюцинации создавали зыбкую иллюзию присутствия, но даже с ней он не готов был расстаться, потому что она тоже была частью утерянного. Его частью. Глухая тоска тяжело ворочалась под рёбрами, холодом катилась по венам и коркой льда стыла под кожей — не смыть и, казалось, уже не отогреться. Он и не пытался. Точка невозврата пройдена — чужое тепло не влекло и казалось блёклой подменой. Время — всё, что нужно ему сейчас, и ещё немного терпения. Дни тянулись муторно- бесцветные и похожие один на другой, как фонарные столбы, проносящиеся в серых потоках дождя за окном автомобиля. И с каждым уходило что-то необратимо важное. Надежда, быть может? Берн всё реже появлялся дома, оставаясь в офисе на ночь. Большую её часть он просиживал за компьютером, иногда спал на узком диване в кабинете и был уверен, что ему удаётся создавать хотя бы видимость нормальности, но кое у кого было своё мнение на этот счёт. Джейк смотрел укоризненно, но молчал. Дастин ввёл дежурства у входной двери и в его нечастые набеги домой угрюмо совал какие-то контейнеры с едой. Глупость, конечно, в здании AWBC — отличное кафе, хотя там Алекс тоже почти не бывал. Под возмущённое ворчание Рейвза и угрозы рассказать обо всём Сноу завтраки каждый раз отправлялись бездомному на перекрёстке у метро. Тот уже узнавал его седан издалека и радовался как родному.

***

Очередную встречу с партнёрами, назначенную на вечер, пришлось перенести, и в плотно забитом графике Алекса появилось вдруг многочасовое окно. Это было то, чего он всячески избегал в последнее время. Он едва не пинками отправил домой долго упиравшегося Рейвза и решил пройтись пешком. В воздухе стыло ощущение приближающейся осени. Ночное небо утратило прозрачность и походило на чёрную глыбу антрацита, холодно мерцающую сколами-звёздами. Не думать. Не вспоминать. Затёртая и почти потерявшая первоначальный смысл мантра обычно срабатывала и давала осечки только в периоды бездействия. В такие моменты въевшееся ощущение безвыходности, словно отыгрываясь за короткую передышку, ещё крепче сворачивало тугой жгут где-то над диафрагмой и не отпускало ещё долго. Ночной город не спал. Сиял фонарями, призывно освещёнными витринами и неоновыми вывесками; звучал живыми голосами и механическим шумом; пах остывающим асфальтом, выхлопными газами и немного — кофе и ванилью. Алекс любил этот несмолкающий, суетливо ворочающийся мегаполис, но последнее время даже он, со своей вечной бессонницей, многозвучием и теснотой улиц казался ему потерянным и одиноким. Стоунвиль поддался глобальной моде и объявил войну никотину. Найти место, где можно, не нарушая закона, выкурить сигарету, оказалось тем ещё квестом, и Алекс почувствовал себя почти счастливым, когда на одном из угловых кафе выцепил взглядом стыдливо-неприметную табличку «Места для курящих». Кофе оказался отвратительным, но сейчас он стерпел бы и хуже за возможность получить привычную дозу никотина. Он уже тянулся к пачке за второй сигаретой, когда в кармане завибрировал телефон. — Добрый вечер, мистер Берн. — Добрый, доктор Янг. Срочные новости? — Да. Простите за поздний звонок. Новость действительно безотлагательная, к тому же не одна. Начну с результатов анализов вашего подопечного… э-э-э… простите, донора. Как вы уже знаете, тест на беременность отрицательный. Откровенно говоря, поначалу меня это несколько смутило: у вас с Микаэлем идеальное сочетание генотипов, что само по себе явление довольно редкое, а тем более когда речь идёт о случайной паре. В вашем случае вероятность беременности после первого же совместно проведённого эструса очень высока, практически стопроцентная. В этой связи я посчитал нужным провести ряд дополнительных исследований. И объяснение мы нашли довольно скоро. Как показали дальнейшие тесты, у омеги не было ни единого шанса забеременеть… Вы слушаете меня, мистер Берн? — Внимательно. Продолжайте, доктор Янг. — Так вот. В крови омеги мы обнаружили следы AP66, если вам это о чём-то говорит. — Совершенно ни о чём. — Даже не представляете, как меня радует ваша неосведомлённость, мистер Берн, и сейчас я поясню причины. Это противозачаточный препарат старого поколения — недостаточно протестированный, я бы сказал, экспериментальный вариант. Лет двадцать назад по недосмотру его выпустили в продажу — к счастью, малой партией — но почти сразу изъяли и сняли с производства в связи с невероятным количеством побочных эффектов. В настоящее время он входит в список запрещённых препаратов, но из-за дешевизны производства всё ещё продолжает просачиваться на чёрный фармацевтический рынок из подпольных лабораторий. Вы просили провести полное обследование омеги, и только поэтому мы смогли обнаружить остатки вещества в его крови. Кстати, одним из побочных действий является тяжёлое и крайне болезненное протекание эструса. Должен извиниться перед вами, что сразу не распознал симптомы, хотя в своё оправдание могу сказать, что в вашем случае я даже не мог предположить, что причина — приём AP66. — Это опасно для Микаэля? — Все его показатели в норме, гормональный фон в том числе. Микаэль Тэйн совершенно здоров, и результаты тестов полностью подтверждают это. Но я бы посоветовал впредь тщательнее контролировать качество принимаемых им препаратов… К сожалению, мы обязаны сообщать о подобных случаях в органы правопорядка, так что, возможно у них появятся вопросы и к вам, мистер Берн. Приношу вам свои извинения за это неудобство. — Вам не за что извиняться, доктор Янг. Я с удовольствием отвечу на все их вопросы. И спасибо за звонок. Алекс отложил телефон. Сквозь пульсирующую боль в висках — затёртые и искажённо-фальшивые — неуверенно возвращались звуки города. Он вспомнил, что собирался закурить. Рука с сигаретной пачкой разжалась неохотно, словно чужая — смесь табака, фольги и рваной бумаги осыпалась на безупречно белую скатерть.

***

Алекс очнулся от настойчивого голоса. Подняв голову, он натолкнулся на нетерпеливый взгляд Сноу. — Что делать с вещами? — тот, похоже, уже не в первый раз задавал вопрос. — Прости? — заторможено переспросил Алекс. Телефонный разговор с Янгом не шёл из головы. Принятые неделей раньше решения, логически обоснованные и, казалось, надёжно запечатанные в дальний ящик памяти, смело́, как хлипкий карточный домик. Ощущение, что он упустил что-то жизненно важное, возникало и раньше, но после звонка Янга превратилось в уверенность. — Вещи Микки. Он всё оставил в гостевой комнате, — хмуро пояснил свой вопрос Сноу. — Откуда мне знать. Отдай в приют, храм… да куда угодно. Выброси, в конце концов. Почему я должен думать о такой ерунде? Дастин молча развернулся в сторону двери. — Постой… — Алекс вздохнул и устало потёр веки пальцами. — Оставь всё как есть… пока. Сноу запнулся в шаге от двери, словно увяз. Пару секунд Алекс наблюдал его напряжённую спину, после чего тот решительно вернулся к столу, за которым он сидел.  — Могу я спросить? — Раньше тебе не требовалось разрешения, — вяло удивился Берн. — Раньше вы не совершали таких фатальных ошибок, — отчеканил Дастин. — Зачем вы отпустили его? На пару секунд Алекс опешил от неприкрытого обвинения: подобная бесцеремонность была слишком даже для Сноу. — У меня здесь не тюрьма, чтобы удерживать против воли. Ушёл, потому что захотел. Дастина предсказуемо не смутило его раздражение: — Захотел или ему не оставили выбора? Иногда вы бываете поразительно слепы. Пока Алекс готовил ответ, поставивший бы зарвавшуюся прислугу на место, тот продолжил:  — Не знаю, откуда Микки появился у нас — вы так и не объяснили, а он почти ничего не рассказывал о себе — но первые дни парень напоминал мне загнанного зверька… Он только начал оттаивать в этом доме, — беспомощно добавил Сноу. Последняя фраза не оставила от злости Алекса и следа. Вместо неё накатило уже знакомое тупиковое ощущение необратимости и усталость на грани с апатией. — Мне тоже так казалось, Дастин. Я ошибся… Мы ошиблись… Похоже, его здесь ничего не держало. — Ничего? — странно переспросил тот. И так же странно и непоследовательно сменил тему: — Вы знали, что он рисует? Я — нет. Мы много времени проводили вместе, но я ни разу не видел в его руках ни бумаги, ни карандаша. Оказалось, за то время, пока Микки жил здесь, он сделал много набросков. Он смял и выбросил их все, перед тем как уехать… Почти все. Этот я нашёл в библиотеке. Сноу полез в один из своих необъятных брючных карманов и вытащил сложенный вчетверо и немного примятый альбомный лист. Он осторожно расправил его и положил на полированную столешницу перед Алексом. Это был выполненный карандашом рисунок альфы. Расслабленное во сне лицо, взъерошенные волосы, рука, обнимающая подушку, полуприкрытый одеялом торс — Алекс без труда узнал себя. Таким, каким увидел его Микаэль в то утро… Сноу продолжал о чём-то говорить, но смысл монотонных фраз терялся на фоне внезапно ошеломившего откровения: каждая линия наброска была пропитана непритворным притяжением, каждая — жила и кричала о чувствах художника. Безысходная, отчаянная нежность… Тяжело и гулко разогналось сердце, удушливо жаркой волной плеснуло в лицо. Простой и лаконичный в своей завершённости рисунок был слишком похож на немое и всё же предельно ясное в своей откровенности признание, не заметить его мог только слепец… — Повтори… — сипло выдавил Алекс. Он дёрнул ворот рубашки в тщетной попытке вдохнуть глоток разом исчезнувшего воздуха, пара пуговиц с треском отлетела на пол. — Что… повторить? — растерялся Сноу. — Свою последнюю фразу. — О Патрике?.. Ну… Микаэль как-то сказал, что тот — вся его семья. Хотя я не совсем понял, кем он ему приходится, — нахмурился Дастин. Снова опустив взгляд на рисунок, Алекс покачал головой и тихо, почти беззвучно рассмеялся. — Бессовестный. Маленький. Лжец, — восхищённо прошептал он. — Кто? Я? — опешил Дастин. — Нет, не ты… А ты… если бы не строил из себя покинутую сироту и сразу рассказал об этом разговоре, Микаэль никуда бы не уехал. — За кого вы меня принимаете? Я не нанимался доносить на ваших гостей, — возмутился Сноу. — И я тоже хорош — слепой непроходимый идиот. Как можно было так продуманно повестись и бездарно ошибиться в главном? — Алекс бросил взгляд на часы. — Где Рэйвз? Найди и скажи, чтобы к девяти подготовил машину, мне срочно нужно в клинику Грейтон. — Вам плохо? — включил сварливую наседку Сноу. — Про идиота это вы верно заметили: я ведь предупреждал, что ваше наплевательское отношение к своему здоровью добром не кончится. — Никогда не чувствовал себя лучше.