до пятницы

я хотел написать это, когда у нас с тобой все будет хорошо. спойлер: лучше не стало. До пятницы. Пара по технологии длилась, казалось бы, целую вечность. За окном беспрерывно лил дождь, небо окутали огромные, внушающие тревогу, тучи. Погода была до жути мерзкая, словно олицетворяя то, что происходило внутри меня. Кожа близ ключиц неприятно зудела и чесалась, навязчиво напоминая о происходившем сегодня ночью. В этих темных закаулках памяти таятся самые яркие моменты, самые сильные чувства и самые ужасные поступки. Я с равнодушием взглянул на преподавателя, что бормотал материал себе под нос, искренне надеясь, что его хоть кто-то слушает. Часы, что расположились на стене около доски громко тикали, а из-за мигрени звук казался еще громче и неприятнее. Одногруппники, не стесняясь ничего и никого, во весь голос дискутировали о наиважнейших проблемах бытия, заключавшихся в чьей-то (очередной) беременности или же неудавшейся на выходных вечеринке. Какое образование? Мне уже шестнадцать, самое время задуматься о материнстве. Окружающая обстановка невозможно сильно давила. Я искренне ненавидел все здесь. Я ненавижу этот город, я ненавижу этот колледж, я ненавижу этих людей без моральных принципов - и преподавателей неумех тоже ненавижу. Я искренне ненавижу то, что когда-то по слепой глупости оказался здесь. Как же беспечен я был. Не могу вспомнить точное время, когда я разучился испытывать что-либо без раздражения. Я не помню, когда перестал улыбаться. Мне кажется, состояние апатии и пассивная агрессия родились вместе со мной, и сопутствуют до сих пор, как самые верные приятели (знаете, я бы таких «приятелей» и врагу не пожелал. Шучу, конечно пожелал бы). Знатоки говорят, что такие люди не умеют радоваться и питаются собственной желчью. Почти искренне удивляюсь их наивному обобщению и этой исчерпывающей фразе «такие как я». «Таких же» попросту нет. И это не нарциссизм или самовлюбленность, отнюдь, я просто искренне верю в единичность человеческой сущности. Когда пытаешься сбежать от проблем, непременно нарвешься на другие, более глобальные и тяжелые для восприятия. Когда ты маленький ребенок без каких-либо амбиций – их становится вдвойне больше. Собственный опыт, ничего более. Причина, по которой я так отчаянно пытался вырваться? Одной причины точно не назвать. Сгусток дерьма, преследовавшего и накапливающегося на протяжении всей жизни, буквально вынуждал задумываться о том, где мне место на самом деле. Точно я не понимал, где именно, но не здесь. Явно не здесь. Только не здесь. Я родился в семье, в которой не было присущего другим семьям тепла. Взаимопонимание, любовь и поддержка родителей – я правда практически никогда с этим не сталкивался. Это было сложно. Такие люди вырастили не себе подобного, что, казалось бы, невозможно. Их сын оказался романтиком. Высшая степень иронии. Я хотел убежать. Каждую секунду, минуту, час пребывания там – мне дико хотелось убежать. Собрать все свои вещи, накопить денег, закупиться сигаретами, сесть на поезд и уехать далеко – туда, где люди живут каждым днем и читают книжки о светлой и искренней любви. В конце девятого класса я всерьез задумался о том шансе, что выпадал. Поступление. Неважно куда, в каком городе, не важна специальность или насколько это далеко, это все - сущий пустяк, это неинтересно, это не нужно. Сама суть того, что я отправлюсь в «незабываемое» путешествие, которое избавит меня от мыслей о прекращении существования, то самое чувство, что я наконец- то покину дом, стану независимым, полностью свободным от опеки тех, кому я на самом деле не сдался - заставляло действовать. И я был слишком слаб, что не поддаться. Когда ищешь избавления, любой путь к побегу кажется слишком заманчивым, чтобы от него отказываться. Я тоже не удержался, просто не мог иначе, и эта слепая вера в то, что от проблем можно так просто избавиться привела меня к тому, что я имею сейчас. Безусловно, к самому лучшему и опрятному месту на земле, а как иначе! Мне правда очень мерзко. - Кас, порядок? – раздался тихий голос - Снова в облаках витаешь? Это была Нади. Солнечный лучик, освещавший мое двухлетнее пребывание тут, моя хорошая подруга и просто добрый человек. Она не «городская» (как тут принято выражаться), приехала из глубинок, и изначально ее диалект очень сильно раздражал меня, но спустя время начал даже веселить. Её наивность и беспечность заставляли чувствовать дикую ответственность, что местами невозможно бесило, но по-другому никак. Её (как и меня, ахах) никогда не любили, ее семья в количестве двух человек (матери и брата) еще с рождения клали на нее большой и толстый, она всю жизнь была одна. Разделить проблемы и переживания ей попросту не с кем. Скажите, вы бы смогли оставить этого котенка и дальше гнить в одиночестве, тем более в этом токсичном обществе, тем более, если она – практически такая же, как вы? - Я просто устал – посвящать в свои раздумья ее нет смысла, все равно не поймет, или, по крайней мере, сделает вид. - Прошло только десять минут первой пары. В столовой всегда шумно. Особенно на большом перерыве. За, как я уже сказал, два года пребывания здесь, я научился идеально рассчитывать время. Перерыв – двадцать минут, десять из них – перекус едой непонятного производства (по моему скромному мнению, ее производили в туалете), после, три минуты для того, чтобы добраться до импровизированной курилки, четыре минуты на, непосредственно, сам перекур, и оставшиеся три на то, чтобы вернуться в здание и найти аудиторию. Самое сложное во всем этом – те самые 4 минуты. Потому что не нервничать, чувствуя на себе взгляд тех самых глубоких шоколадных глаз, нереально. Не чувствовать себя тревожно, каждой клеточкой тела чувствуя его присутствие – совсем непосильная задача. Не вспоминать то, что происходит каждый раз, когда он появляется посреди ночи, такой безразличный и исчерпывающий – сказка. Обернуться – преступление. К слову, не жаждать этих четырех минут – тоже. Становится очень больно, когда люди своими поступками разрушают ваши идеалы и заставляют крошится от невыносимости потери. Когда на твоих глазах то, во что ты искренне верил с детства, распадается на маленькие частицы, оставляя лишь призрачную пыль, становится больно вдвойне. Носить всю жизнь розовые очки, искренне верить в высокие чувства и безграничное счастье, а после сталкиваться со скверной реальностью, совсем не выносимо. Тот, кто показал настоящий облик «высоких чувств» и «безграничного счастья», наверное, очень забавлялся, наблюдая за тем, как ломает человеческую беспечность. «А что ты сделал для того, чтобы к тебе относились достойно? Считаешь, что правильно поставил себя в обществе?» - однажды он задал мне этот вопрос, когда я бился в очередной истерике, взглянул с наигранным сожалением прямо в глаза и просто ушел. Задеть? Унизить? Растоптать одним лишь словом? Я точно не мог определиться, делал ли он это нарочно, но эффект был просто потрясающий. Все как обычно: он стоит, облокотившись о бетонную стену бойлерной (приспособленной под курилку), такой пустой и демократичный, невозможно безучастный и слишком, слишком, мать его, привлекательный. Сдержанная, без каких-либо украшений, одежда, смольные, кудрявые волосы, что словно искушают зарыться в них руками и перебирать пальцами спутанные прядки, неизменные очки в тонкой оправе и те самые, блядские, глаза. И в них то ли безграничный космос, то ли безграничная пустота – пока не особо понятно. Взгляд абсолютно нечитаемый, как и в принципе его владелец. Библия Гутенберга? Теория относительности? Пенаты? Да к черту. Он - самая сложная и непонятная вещь в мире. Самая сложная теорема, сама идиотская загадка, и моя самая сильная головная и душевная боль. Я, кстати, его ненавижу. А может быть и нет. Совсем запутался. Знакомство с ним я до сих пор считаю своим самым провальным поступком. Интересно, провалы могут быть настолько красивыми? И если он чертов змей Эдема, то я, с разбега, сломя голову, нырну в это искушение. Не могу, просто не могу иначе. Он – моей личное проклятье. Он – сам Сатана. - Если тебе трудно, может мы перестанем ходить сюда на больших перерывах, вместо того чтобы растягивать удовольствие за обедом? У тебя на лице отображается вселенская печаль – тихо говорит Над, так, чтобы слышали лишь мы вдвоем. - А курить мне не бросить? - Ты невыносим. – выдыхает, даже не утверждая, просто констатируя. Так же смотрит в его сторону, пробегается взглядом и печально вздыхает, возвращая свое внимание ко мне. - А ты, прямо сейчас, выносишь мне мозг. – я ненавижу то, что срываюсь на ней, но опять же, быть спокойным в таких обстоятельствах просто не выходит. Руки предательски трусятся, глаза метаются из стороны в сторону, я стараюсь держать вид, но он, глядя так равнодушно, словно намекает на то, на сколько я хреновый актер. Скорее, клоун в цирке. Очень плохой и грустный клоун. Не смотреть в его сторону просто не получается. Не тонуть, в очередной раз, в собственных чувствах – тоже. – Сейчас докурю и мы уйдем. Правда, он не важнее этого. – уже немного мягче, чтобы больше ее не расстраивать говорю и сам себе не верю. Потому что ложь. Ради тебя, я бы не только бросил курить. Я сиганул бы под поезд, бросился с крыши или выбежал на проезжую часть в час пик. Не задумываясь. В дизеле невозможно душно, воняет табаком, затхластью, чем-то съестным и неприятным адеколоном. Ядерная, мать его, смесь. По канону, все форточки закрыты, потому что пожилые женщины умеют убеждать уставших от жизни пассажиров в том, насколько им, в теплом, заполненном людьми вагоне, холодно. Плачут чьи-то дети, озорные мальчики-подростки что-то возбужденно обсуждают, под критикующие возгласы тех же пожилых женщин, у которых, на этот раз, голова болит. К горлу подступает ком рвоты. Не смотря на всю прискорбность здешней обстановки, я чувствую некое подобие радости, и даже, уходя в размышления, втихаря улыбаюсь сам себе. Возможно, прозвучит фальшиво, но я, наконец – то, еду домой. Не в тот дом, о котором, вероятно, вы подумали. Не квартира, в которой все пропитано алчностью. Не город, где каждый – ошибка в ее единственной сути. Мой дом ждет меня с распростертыми объятьями, улыбающийся слегка глуповато и, лишь мне, искренне. Мой дом – это выкрашенные в блонд, рассекающиеся на ветру волосы. Это бесконечная, плохо скрываемая и такая прекрасная грусть во взгляде серых глаз. Это тонкие сигареты, которые он покупает со словами «это не сигареты, это манна небесная», которые он курит так изящно, что невольно думаешь, а может ли быть что-нибудь таким же утонченным и невероятно уютным? Это мешковатые вещи, напрочь скрывающее его тело, потому что «увы, хвастаться нечем». Вообще, любая вещь на нем будет огромной, потому что он такой маленький, как самый миловидный эльф в роще акаций. Он так яро ненавидит себя, но так сильно любит саму суть существования. «Знаешь, если бы я умер прямо сейчас, несмотря ни на что, я бы не жалел» - он лжет таким образом так часто, что, кажется, сам уже поверил. Сожаление – это он сам. Он так сильно любит объятия, но из своих куртуазных соображений, строит из себя недотрогу. Его манера общения такая домашняя и забавная. Его напускная простота и ветреность настолько обманчивы, что, опять-таки, в это можно поверить. Окружающие верят. Я – ни в коем случае. Потому что всю его поднаготную знаю. Он – отображение печали. Он лжет так уверенно и убедительно, что ему действительно, без задней мысли, верят. Верят в эту «искреннюю» улыбку и «добрые» глаза. Я – нет. Потому что второй самой сложной загадкой на земле является он. Мой улыбающийся как-то глуповато, и, лишь мне, искренне, дом. Вздрагиваю от неожиданного звука оповещения, лезу в карман и выуживаю оттуда не самой новой марки, но самый удобный в использовании телефон. Сняв блокировку экрана, устремляю взгляд на только что пришедшее сообщение, и не могу не скрыть довольной улыбки. [17:19] Ди: «Ты там живой?» А вот и мой дом. Пишет, в привычной себе манере, и я непроизвольно представляю, как он произносит это в слух. [17:20] Кас: «Еду в дизеле. Тут, как всегда, райская гармония, сопровождаемая воспеванием не менее прекрасных цыган.» [17:20] Ди «Понятно. А я сейчас смотрю на них, таких счастливых и беспечных. Они, кажется, издеваются надо мной, Кас.» Улыбка с лица медленно сползает. Кажется, через экран я чувствую весь спектр его эмоций, и словно пропускаю их сквозь себя. По коже пробегает стая мурашек. Знаете, что еще нас объединяет? Жизнь так изящно смеется над нами, что я бы даже похлопал. [17.21] Кас: «Подожди немного. Скоро буду, милый.» «Потерпи.» «Это все, что нам остается».