Объект под прицелом

Сегодня

После ночного визита Тимура Лёша всю ночь не мог уснуть, пытаясь осознать, что произошло за последние двадцать четыре часа. Его голова просто не справлялась с наплывом всех событий, которые врывались в его жизнь со скоростью автоматной очереди — одно за одним. То, что Тимур решил подставить Нурлана и сорвать ему важнейшую сделку, а затем спокойно заявиться к нему домой и рассказать об этом, не укладывалось у него в голове. Поступки Тимура были для него большей загадкой, чем выходки Нурлана. Действия последнего можно было объяснить одной белой вещью, действия Каргинова Лёша понять никак не мог. Пытаясь безуспешно справиться с бедламом внутри себя, он интуитивно поддается неизвестному инстинкту, собирается, как только за окном немного светает, и абсолютно разбитый отсутствием сна, приезжает домой к Нурлану. Он не думает о том, будет ли тот дома, о том, что даже не предупредил никого, он просто едет с полной уверенностью в том, что Сабуров будет на месте. Другой вопрос: в каком состоянии Лёша найдет его? Но даже этот вопрос не заставил его развернуться обратно. Щербаков ехал к нему, будто это было единственным правильным и верным решением, будто там он мог найти ответы на все свои вопросы. Он подъезжает к темному в свете пасмурного утра дому — громадина выглядит настолько тускло, что кажется нежилой. Дом не дышит — нигде не горит свет, возможно, все ещё спят, и только сейчас он ощущает мимолётное замешательство, но звонок в ворота — и уже через минуту он въезжает на территорию. Лёша заходит неуверенно, будто это не то помещение, в котором он жил последние месяцы. Все знакомо ему до каждой мелочёвки на тумбочках. Диваны, столы и стулья стоят на своих местах — такие же, как и были, правда, это не избавляет его от ощущения полной отчуждённости от этого места. Ему кажется, что он здесь в первый раз, однако ноги сами ведут на второй этаж, вот кстати — бывшая дверь в его спальню, затем, как положено, дверь в спальню Нурлана. Лёша проходит мимо и подходит сразу к кабинету, потому что чувствует, что там что-то происходит. Он стучится и, не дожидаясь ответа, заходит. Бледное лицо Нурлана освещает компьютерный экран, он окружен бумагами и телефонами — весь в работе, поэтому только спустя несколько минут замечает чье-то присутствие. Он поднимает голову и искренне удивляется Лёше в его кабинете: — Лёша, — говорит, будто спрашивает Сабуров, и тот подходит к свободному креслу и садится. Щербаков отмечает адекватный взгляд начальства, и внутри расползается неуместное тепло, он уже успел забыть, каким Нурлан бывает без призмы белого напыления на лице. — Ищешь Тимура? — спрашивает он сразу в лоб, а сам пристально рассматривает Нурлана, даже чуть усмехается. Каргинов, конечно, уникум ещё тот. Все как планировал — суток не прошло, а Нурлан чист, почти что свеж, и работает, словно собака с привязи сорвалась. Лицо напротив мрачнеет, желваки дёргаются напряжённо под кожей, он переводит взгляд вновь на экран, демонстративно игнорируя вопрос. Лёша искренне сочувствует ему, будь этот Сабуров неладен, но сам знает то, как предают друзья. Причём предают, будучи уверенные в том, что помогают, желают блага. За ночь Лёша лишь смирился с тем, что у каждого своя правда. Его обида на Славу никак не изменит его мысли и чувства, сила его обиды не сможет убедить Славу в том, что он поступил неправильно, потому что сам Комиссаренко так не считает. Да и Лёша вообще сомневался, что Слава может желать кому-то зла. — Тебе стоит отпустить ситуацию, ничего не изменить, — продолжает Лёша, и в этот раз встречается с непроницаемым взглядом Нурлана, на дне которого так и пытается не утонуть возмущение под слоем деланного равнодушия. — Мне плевать на него, я проверяю, не напортачил ли он ещё чего-нибудь, — цедит Нурлан, а потом жёстко ухмыляясь, добавляет, — странно, что ты защищаешь человека из-за которого пострадали люди, ты ведь у нас ещё тот моралист. — Это не так, — противится Лёша, хотя и понимает, что Нурлан прав. Щербаков может сколь угодно отрицать всякие правила, все больше загоняя себя в них, — но я знаю, что Тимуру всегда было плевать на чужие жизни, — он цинично улыбается в ответ, — как и тебе… — Мне было не плевать на тебя, — добавляет Нурлан так тихо, что даже шум от ноутбука звучит громче этого неожиданного признания, но Лёша это слышит, и эти слова трепетно отзываются внутри, потому что тешат его самолюбие. Он чувствует себя особенным. — Потому что я исключение, — отвечает он, не отводя взгляда, и происходит то, ради чего он сюда гнал с утра. К нему, наконец, приходит ответ. Он не может сложить его в четкую мысль, но он чувствует это физически и духовно. Что-то неосязаемое меняется одновременно в них обоих, потому что Лёша ни капли не напряжён, как это обычно бывает в присутствии Нурлана. Он сейчас как никогда расслаблен, начиная от макушки, покоящейся на кожаной обивке кресла, до кончиков пальцев. Он на территории Нурлана, но он отпустил себя, он привык. Привык к сумасшедшей жизни, где надо быть готовым ко всему, где нет добра и зла, есть только что-то непонятное, и разбираться в этом точно не его прерогатива. Между столом и креслом метров пять, но Лёша видит лицо Сабурова, будто перед собой — на нём нет больше приевшийся маски высокомерия и деловитости, которая возвышает его над остальными. Он выглядит как простой парень, которого заботит предательство друга прежде всего, а уже затем партнёра компании, на которого свалилось много сложностей во всех делах, и у которого… — Если ты пришёл, чтобы сказать только это, то мог бы позвонить, — и, у которого, были определенные чувства к нему, к Лёше. Закрывать глаза на недвусмысленные намеки дальше не было толка. Не договаривать, значит, врать, а Щербаков себе врать не любил, хоть и мог делать это искусно. — Но я пришёл, — говорит Лёша аккуратно, потому что ещё толкается страх, застрявший в грудной клетке. Всё, что происходит, ровно как балансирование на канате, а внизу вдребезги разбитое стекло. Он старается этого не показывать, потому что он уже приехал сюда. Он уже всё решил. — Ты сам не понимаешь, что делаешь, — фыркает вдруг Нурлан, и слышится в его голосе пугливая неуверенность, которая так ему не подходит, она звучит так непривычно и нелепо, но правильно, и Лёша вдруг легко улыбается ему в ответ: — Наверное. Лёша всегда был авантюрным человеком, но никогда — настолько. Он заносит ногу на своем личном канате из предубеждений и принципов для шага и шагает в сторону. Он не может ходить на нем вечно, он должен рискнуть, пусть будет больно, пусть будет хуже, пусть будет по-другому.

…

Предвкушение со страхом боролось особенно ожесточенно внутри Лёши, но было поздно отступать. Он сам всё решил, он сам сюда приехал ни свет ни заря, но из-за упорно выигрывающей тревоги он пропускает первые минуты после их разговора, потому что Нурлан стоит перед ним и тянет его за руку: — Попробуй потом пожалеть, — тянет он Лёшу на себя, и они сталкиваются губами. Нурлан нагибается из-за их разницы в росте, но Лёша и сам охотно тянется за поцелуем, словно делал это не первый раз. Он прижимается к нему, и они по-настоящему, впервые целуются. Губы Нурлана сухие, он целуется напористо, смело, и Лёша бы точно отстранился, будь это чуть нежнее, позволяет вести, но потом, ругаясь на себя, отвечает с тем же напором. Мгновения ступора отпускают его тело, и Лёша поддается этому ненормальному, но страстному порыву. «Иронично» успевает он подумать, прежде чем Нурлан крепко прижимает его к себе ещё ближе и шепчет в губы так соблазнительно, что Лёша плывет: — Пойдем, — по инерции переставляя ноги, они идут в спальню Нурлана, и с громким хлопком двери их губы вновь соединяются в диком танце. Нурлан начинает стаскивать с него футболку, и паника стрелой проскальзывает в голове Лёши, прежде чем он перечёркивает её ловким движением рук и снимает футболку в ответ. Пальцы на голом теле ощущаются весомее и будто вердикт: «Это действительно происходит с ним сейчас. Это правда.» Нурлан толкает его к кровати, Лёша сопротивляется для виду, но все-таки падает на спину, а тот нависает сверху: — Расслабься, — говорит он и целует в шею. Лёша тут же чувствует этот жар, который Нурлан начинает распалять своими руками: по предплечьям, по груди, по чувствительным соскам, по напряжённому животу — везде и всюду. Сабуров дышит тяжело ему в шею и расправляется с ремнем его брюк. Лёша смотрит ему в глаза, в которых плещется целый ураган эмоций, и со смиренностью висельника осознает одну банальную вещь — Нурлан влюблен в него. Тот, будто прочитав мысли, схватился за лёшины отросшие волосы на затылке и наклонился к уху: — Ты понятия не имеешь, в каких позах я тебя представлял, — его шепот прожигал в голове Лёше дыры, сквозь которые утекала его адекватность и последние остатки разума. Нурлан раздвигает ладонью напряжённые бедра. Страх, побеждавший на первых порах, активно изгонялся доверием. Лёша доверял Нурлану, и это могло бы быть самой большой шуткой. А когда Нурлан, не стесняясь и не оставляя секунды на замешательство, коснулся его члена, котёл боязни смешался с робким наслаждением. Прикосновения обжигали и бросали в мелкую дрожь, и эта смесь пьянила лучше любого спиртного. Он гладил прямо по члену своей ладонью, и если по началу инстинктивно хотелось закрыться, то потом из горла Лёши вырывается судорожный выдох в знак поражения тела разуму, и он, позволяя Сабурову играться с собой, сам расставляет ноги шире. Лёша вцепился одной рукой в кровать от бессилия перед жаром внутри своего тела, а другой схватил черные волосы, пытаясь наказать Нурлана за свою же покорность. Хотелось отчего-то кричать, но он лишь дышал как мог, и кусал губы, заглушая тихие стоны. Эти бесноватые ласки накаляли нервы Лёши до предела, и это не могло продолжаться вечно, иначе бы он просто не выдержал этого напора на его бедную психику, поэтому черта была подведена резким движением Нурлана, которое немного вернуло Щербакова в реальность: — Все нормально? — спросил Нурлан, когда вошёл в него, и пытаясь успокоить больше себя, чем его, Лёша погладил его плечи и смиренно выдавил: — Да, — боль была, но терпимая, её не стоило боятся. Сабуров стал плавно и медленно двигаться в нём, и по его лицу Лёша видел каким трудом он держал себя в руках. В ответ на неожиданную от Нурлана сдержанность, Лёша раскрылся сильнее, заставляя себя побороть свой стыд, расслабиться и не сковываться — и с каждым новым толчком боли становилось меньше, бёдра сами стали поддаваться навстречу, сначала осторожно, а потом смелее, будто это была игра — встретить его на полпути. Сабуров схватил его за бёдра, прижимая себя ближе, и вошёл глубоко настолько, что Лёша заскулил бесстыдно куда-то ему в плечо. Их движения озверились, стали резче и лихорадочнее, Лёша сам охватил его спину ногами, а затем и руками, пытаясь прижаться ближе — не хотелось расстояния, но с каждым новым толчком его откидывало назад, выкручивало под Нурланом, руки вцепились в простынь от бессилия перед неизбежным: — Нурлан, — с придыханием прозвучало это имя в утренней тишине этой комнаты, и Лёша понял, что это конец. Лёша лежал в кровати, пытаясь привести дыхание в норму, но голова была занята совсем другим. Раньше он наивно полагал, что он не может существовать в одной реальности с Нурланом, он говорил ему, что уйдет, потому что его принципы ему дороже. Лёша думал, что у него есть выход, который он может найти по собственному желанию, но от его принципов остался лишь прах, оседающий потом на его уставшем теле. Только сейчас он понимал, что дороги назад не стало ровно в тот момент, когда он согласился на предложение Славы. Никакого выхода никогда не было.