Хозяйка Черных Гор

      Когда-то его звали Тирниэль Лайрин эла Нарион. Но он этого почти не помнил, ведь уже много лет его звали «эй, ты», «мусор», «грязь», «гнилушка»… да, гнилушкой он был в последние годы, когда его ноги, прежде быстрые, сильные ноги, начали сперва отниматься, потом отмирать.       Скорей бы он умер. Увы — хитрые чары мешали убить себя, а проклятие, исказившее тело, сделало его гораздо более выносливым и сильным, поэтому он гнил заживо, умирал, и все не мог умереть. Он ждал смерти с такой же жадностью, как некогда ждал начала своего обучения в Башне Стихий, как ждал первого бала, как ждал первой любви…       И однажды дождался доноса из зависти и чужой злобы.       Крысы — хитрые твари, и свои гнезда прячут очень хорошо. Но эта, должно быть, была молодой и глупой, выведя крысенят в трещине на стене заброшенного штрека. Он слышал писк и изо всех сил пытался дотянуться до крысенышей, молясь, чтобы успеть до того, как заявятся собратья по проклятию, либо крыса-мамаша, сама вполне способная закусить нерасторопным эльда. Но отмирающие ноги подгибались, пульсируя болью, и он все падал, срывая ногти, а потом прямо перед собой увидел чужие ноги. Красивые, сильные, здоровые ноги.       Укол мучительной зависти перебил страх. Он откатился в сторону и увидел женщину — крепкую и рослую, и наверное, еще молодую, которая, не обращая на него никакого внимания, шарила рукой в трещине. Отчаянный писк — и выдернутому из гнезда крысенку стремительно сворачивается шея. Еще один… третий, четвертый…       Он насчитал двенадцать брошенных на пол тушек, но приблизиться не осмелился — на поясе у женщины висела кирка, а выражение черного лица было весьма хмурым. И пусть он не боялся смерти, но сейчас, поняв, что она может наступить вот прямо в этот миг, оробел. Пусть уж забирает, а он поищет падали, не впервой…       И тем больше было его удивление, когда прямо рядом с ним шлепнулась еще теплая тушка крысенка.       — Жри давай, — раздавшийся голос был скорее добродушным. — Пока главная тварюка не явилась.       И он не замедлил последовать доброму совету, схватил крысёнка, впиваясь зубами в мягкое брюхо. Раньше, когда его и звали по-другому и выглядел он иначе, он бы даже не задумался о том, что можно вот так — глодать сырым и не очищенным, да ещё кого-то вроде крысы-падальщика. Но те времена давно прошли, а горький опыт стал жестоким, но верным учителем.       — Спасибо, — поблагодарил он, верный старому воспитанию, хоть тут оно никому и не было нужно, а внутри всё скручивало от необходимости благодарить кого-то их этих... хотя, вот уже много лет он сам и есть «это». Кто бы мог подумать, что всё так обернётся… а, что вспоминать…       — Угу, — буркнула женщина. Прищурилась куда-то ему за спину, и внезапно, не вставая, метнула кирку — инструмент свистнул прямо над ухом, заставив шарахнуться в сторону, а сзади раздался короткий визг. — Ты чего прямо под дыркой сел? Жить надоело?       Крыса дергала лапами, умирая. Оскаленные зубы вполне могли перекусить ему шею — и Тирниэль на миг пожалел, что этого не случилось.       — Не то, чтобы я ценил… свою нынешнюю… форму существования, — выдавил он.       — В смысле? — женщина вскинула брови — странно, он не видел такого жеста ни у кого из искаженных. — Это ты так хочешь сказать, что реально решил сдохнуть? А что ж тогда в отвал не прыгнул?       — Не могу, — он опустил голову. — Я… не могу намеренно убить себя. Могу только… не заботиться о жизни. Думал, этого хватит, но… мое тело слишком хочет жить.       Женщина посмотрела на него, как на идиота.       — Странный ты, — она потянулась всем телом, не стесняясь своей полунаготы, подхватила ближайшего крысёныша, вгрызаясь в мягкое брюхо. Ещё тёплое мясо было приятным на вкус и не горчило, как будет, когда чуть остынет. — В смысле — не можешь себя убить? Хочешь сдохнуть — вперёд, в пещерах столько способов загнуться, что можно всю нашу келью и две соседних в расход пустить и ни разу не повториться. Даже если страшно в пропасть сигануть, усни в глубокой шахте, где нельзя проносить огонь, и больше не проснёшься.       — Пробовал и терял сознание на полдороге, — буркнул он. — Прихожу в себя, когда уже назад ползу. Я… проклят. Мне надо искупать грех обращения к запретному…       — Не поняла, — женщина пожала плечами. — Мы тут все проклятые и искупаем. Нам твердят, конечно, что самовыруб — грех, и надо сознательно трудиться, но желающим это никогда не мешало. При мне лично три случая произошло. Одному даже помогла немного.       — Ты не понимаешь. Вы тут родились, изначально проклятые, на вас чары накладывать незачем. А я…       — Погоди-ка. Так значит, ты и правда, с поверхности? — медленно произнесла женщина. — Не просто бывал там, а родился и жил?       Он невесело рассмеялся.       — Родился и жил, да. И имел прекрасные задатки! Стал бы главой рода, рано или поздно. Если бы не посчитал себя самым умным и не сунулся туда, куда не надо…       — А что, там тоже такие места бывают?       — Какие? — переспросил он.       — Опасные, где помереть можно. Ты ж сказал, что полез, куда нельзя…       — Не в том смысле нельзя… — он досадливо скривился, не зная, как объяснить любопытной дикарке тонкости взаимоотношений в обществе Высших эльдар. — У нас там есть такие знания, о которых нельзя спрашивать. За интерес — накажут, за попытку изучения и применения — покарают еще страшнее. А… ты понимаешь? — уточнил он, заметив нахмуренные брови и приоткрытый рот.       — Ты вмешиваешь незнакомые слова, — буркнула она. — Но я догадываюсь.       — Мне продолжать?       — Валяй. Расскажешь, чего ты сюда свалился — считай, за крысу расплатился, — женщина устроилась поудобнее, показывая, что готова слушать.              Он даже не предполагал, что среди дроу бывают такие.       Эта женщина поделилась с ним едой. Эта женщина слушала его рассказ. Эта женщина… да, ее зовут Тиль… помогла ему добраться до закутка, где он спал, и пообещала прийти еще.       И тот, кто потерял даже имя, почувствовал, что обретает надежду — пока еще неизвестно, на что…