Спаси мою жизнь

И прольется кровь невинных, когда, истлев в огне, разверзнутся небеса

Мишель

      Он почти не дышит.       Сидит, согнув в колене ногу и подвернув её под себя, скрестив худощавые руки на груди, и слившись с тенями, облизавшими подвальные стены, странный парень со странным именем, кажется, спит. Густые кудри тёмных волосы падают на высокий лоб полубога, обрамляют его слишком бледное лицо, голова прижимается к металлической боковой стенке стеллажа, забитого бытовой химией, а грудь размеренно и едва заметно двигается в такт поверхностному дыханию. Его расслабленная поза, плотно закрытые веки и воцарившаяся над головой притягательная тишина так и кричат мне «Пора!», пока я внимательно присматриваюсь к парню, силясь уловить малейшие признаки пробуждения.       Ещё с минуту смотрю на него, затаившись в полумраке ставшего некогда родным подвала, где знаком каждый его уголок, я после шустро хватаю собственный рюкзак, натягивая тот на спину и, стараясь не издавать ни единого звука, кошачьей поступью пробираюсь к выходу, оставив Нико позади. Я уже вижу спасительную дверь, готовясь неслышно ступить резиновой подошвой обуви на металлическую сетчатую ступеньку, когда позади утробный голос вкрадчиво спрашивает: — Куда-то собралась?       Ощутив, как тело пробивает током проскользнувших мурашек, я оборачиваюсь, так и застыв с поднятой над ступенькой ногой. Нико, нисколько не сдвинувшись с насиженного места, приоткрывает один глаз и буквально прожигает своим взглядом сквозную дыру в моём силуэте. Хмурюсь, выравниваясь, упрямо расправляю плечи, горделиво вздернув подбородок, и для пущей убедительности скрещиваю руки на груди. — Слушай, я не собираюсь играть в твои игры. Спасибо, что не дал получить пулю в лоб и поджариться, но мне пора. Прощай, — хмыкаю, и едва успеваю развернуться, намереваясь продолжить свой путь, однако лишь врезаюсь лбом в крепкую мужскую грудь.       Несколько раз моргаю, не понимая произошедшего, и успеваю только ойкнуть, когда холодная рука Нико хватает меня за предплечье, грубо дёрнув, тем самым преграждая мне путь отступления. — У. Меня. Очень. Болит. Голова. — он чеканит каждое слово, сильнее сжимая свою ладонь, отчего мою руку охватывает ледяное кольцо давящей боли. — Так что будь паинькой, и не доставляй мне новой головной боли. А иначе… — он предупреждающе кладет свободную руку на рукоять висящего на поясе меча, — …я за себя не ручаюсь.       Тщетная попытка вырвать руку из загребущих лап парня не венчается успехом, и я с силой толкаю Нико в грудь, наконец выскользнув из его хватки. Он делает несколько шагов назад, а я кончикам пальцами ощущаю подступающую к телу непроглядную черноту, — невидимую, но осязаемую, — и понимаю, что парень, испускающий опасные вибрации, крайне разозлён. Спину покрывает липкий пот. — Не смей ко мне прикасаться! — упрямо тычу пальцем Нико в грудь, грозно заглянув прямо ему в глаза, сверкнувшие недобрым блеском, и чувствую, как в груди поднимается волна обжигающей горечи из смеси мерзких чувств, но не позволяю себе съёжиться под натиском его колющего взгляда. — Мне плевать и на тебя, и на твои россказни о Хроносе. Плевать на богов и на их проблемы. Плевать на твой мир, который разрушил мой, понятно? Или стоит повторить?! — я почти срываюсь на крик, голос предательски подрагивает, но я не позволяю себе опустить голову, тем самым разорвав мечущий молнии зрительный контакт.       Впрочем, не выдержав свалившейся на плечи тяжести взгляда Нико и охватывающего сердце ужаса, когда смотрю в непроглядную чернь его глаз, я всё же опускаю голову, вздохнув и нервно поведя плечом. Он несколько секунд смотрит на меня, прожигая насквозь пустотой собственного взгляда, и на мгновение становится жутко находиться с этим парнем в одной комнате. Но внезапно охватившее подвал гнетение бесследно исчезает, и мне становится легче дышать. Не понимая, как такое возможно и какая сила течёт по жилам полубога, я лишь затравлено гляжу куда-то сквозь него, внезапно обессилев, и более не могу сопротивляться. Нико отворачивается, отойдя обратно к стеллажу. Его спина тяжело прислоняется к влажной стене, он откидывает голову, прижавшись затылком к бетону, прикрывая глаза, скрещивает на груди руки. — Хочешь ты того или нет, но это и твой мир тоже. Меня не волнует, что было с тобой до него. И я не знаю, почему Хронос указал мне на тебя, истеричка. Но я думаю, что не подчинись ты его воле, этот мир тоже скоро падёт, а у нас не будет и шанса на другой исход. Это, — он расстегивает ремешок тикающих наручных часов, снимая их с запястья и показывая мне, — хронометр Хроноса. Его непрошенное предупреждение. На, присмотрись, какие цифры на его циферблате, — он подбрасывает часы в воздух, и я успеваю их словить прежде, чем они оказываются в критичной близости от пола.       С опаской, словно держу в руках хрупкий фарфор, который в любой миг осыплется песком, внимательно смотрю на искрящийся золотом циферблат и переливающиеся изумрудом цифры. Секунды неумолимо отсчитываются назад, унося за собой минуты, пропадающие в небытии. — Что это? — пялюсь на утекающее сквозь пальцы время, не будучи уверенной, что хочу знать ответ, и ощущаю, как в груди копошится мерзкий комок дурных предчувствий. — Отсчёт до конца света. Через полтора месяца Гея пробудит Урана, и тогда мы стопроцентные покойники. Мы и ещё несколько миллионов выживших на планете. Это твой мир?

Сорок шесть дней, двенадцать часов и двадцать три минуты.

      Тикающий хронометр и повисший в воздухе вопрос Нико плотной поволокой затуманивают сознание, натурально пошатнув бетонный пол подвала под ногами.       Я, почувствовав слабость в ногах и трясущиеся поджилки, молча бросаю часы обратно парню, который ловко их ловит одной рукой, отворачиваюсь и возвращаюсь на своё пригретое местечко, стягивая с плеч рюкзак. Подкладываю его под голову, свернувшись на холодном полу калачиком, чувствуя, как горло сдавливает комок приближающихся непрошенных слёз и ощущая, что Нико внимательно буравит взглядом мою спину. Тяжело сглатываю, заткнув мерзостную горечь куда-то вглубь собственного естества. — Ночью нельзя никуда идти. Дождемся рассвета. Сколько ещё? — спрашиваю я, сильнее прижимаю руки к груди и чувствую, что всё ещё печёт спираль ожога. — Часа через полтора, — слышу, как щёлкает ремешок часов, и шуршание позади говорит о том, что Нико следует моему примеру, намереваясь ещё немного подремать.       Я соглашаюсь, безмолвно подчинившись невесть откуда взявшемуся полубогу. Сама не понимаю, почему. Внутри мечется злость и опустошение. Свалившиеся на голову предупреждения богов издевательски душат, словно накрыв лавиной отчаяния, и я задыхаюсь, не в силах сдержать рвущийся наружу всхлип. Слёзы, солёные и холодные, чётко очерчивают дорожку от уголков глаз к вискам, утопая в грязных корнях волос. Тело бьёт мелкая дрожь, а беспокойно повторяющиеся слова Нико, словно заевшая пластинка, мерзко поскрипывают в черепушке.       Чёрт бы побрал этих богов.       Полубог либо засыпает, либо, наплевав, делает вид, что не видит и не слышит, как я напротив него осыпаюсь прахом проявившихся на поверхности слабостей.       Чёрт бы побрал этого Нико с его великодушным спасением.       Я не замечаю, как проваливаюсь в сон, полностью отключившись от внешнего мира, лишь ощущая, как солью стягивает тонкую кожу вокруг глаз.       Вопрос так и остается без ответа, повиснув в тишине взаимной неприязнью.

***

      Лёгкие наполняются свежестью последождевой влаги, изгоняя из носа сырой и затхлый запах подвала, кожа пропитывается озоном прошедшей грозы. Я вдыхаю полной грудью, осматривая затянутые серыми тучами небеса, выйдя на разбитое и испещрённое трещинами крыльцо школы. Повсюду виднеется выжженная молниями земля, тлеющая последними искрами штормов, насланных полсотней вентусов. — Аполлон сегодня в заточении, — произносит вышедший из тени длинного школьного коридора Нико, остановившись и осматриваясь, — придётся добираться до Сити-Айленда пешком, — недоуменно выгибаю бровь, покосившись на мальчишку. Он смотрит на меня, как на дурочку, едва заметно закатив глаза. Поднимает руку вверх, поясняя: — Солнца нет. По теням не покатаешься. — По теням? — переспрашиваю, рассудив, что ослышалась. — Не заморачивайся, — отмахивается полубог, напряженно прислушиваясь. — Идём, нужно попасть на остров до заката. — У вас там штаб-квартира что ли? — саркастически хмыкаю, но послушно следую за парнем, уже развернувшимся в сторону школьного стадиона, мимо которого вчера мы спасались бегством. — Типа того.       Нико твёрдо ступает по истлевшей траве, держа правую руку на эфесе чёрного клинка, висящего в обсидиановых ножнах на поясе, и ни разу не оборачивается, чтобы проверить, следует ли за ним нерадивая девчонка. Идём в молчании, повторяя маршрут вчерашней пробежки. Я осматриваюсь, замечая выгоревшую дотла улицу, по которой за нами следовали вентусы, стараясь не думать, что в обрушившихся обугленными кирпичами зданиях могли быть живые люди. В воздухе виснет гарь пожарища, облизывая горечью глотку, выедая глаза до кристаллов слёз, оставшихся влагой на ресницах. Лёгкие выжигает отсутствием кислорода. Нещадно мутит.       Полубог сворачивает на противоположную улицу, кажется, ругнувшись под нос, и я семеню за ним, боясь затеряться в чернильных клубах тлеющих пожаров. Горло саднит, кожу неприятно стягивает плёнкой копоти. Сотрясенная бесчисленным множеством землетрясений Элиот-авеню, на которую мы сворачиваем, полностью снесена до фундаментных камней, а некогда оживленную дорогу густо укрывает, подобно одеялу, груды покорёженного металла, когда-то именуемого машинами. Фонарные столпы, свесив головы, словно повинуясь жестокой воле судьбы, отчаянно пытаются удержать равновесие. Изорванные практически в клочья электрические провода верёвками свисают вниз, силясь поймать в свои путы неопытных туристов.       Хотя вряд ли черту Большого Яблока ещё когда-либо они пересекут.       Нико тихо присвистывает, как-то нервно почесав щеку, осматривая развернувшуюся перед нами картину. — И где мы, Аид тебя дери? — спрашивает он, скорее обращаясь к пустоте, чем ко мне, крутя головой из стороны в сторону наверняка выискивая дорожный указатель. — Элиот-авеню, — отзываюсь, ткнув пальцем в единственную уцелевшую табличку, валяющийся неподалёку, кусок которой выглядывает из-под сложившегося здания-коробочки. — Насколько я помню, мы выйдем к автомагистрали Лонг-Айленд, если пойдём напрямик через кладбище. Возможно, там удастся найти машину с бензином в баке. — Хорошо ориентируешься в городе? — Нико несколько подозрительно щурит чёрные глаза, дёрнув головой в пол-оборота, не удосуживаясь даже полноценно обернуться ко мне. — Жила когда-то неподалёку, — неопределённо пожимаю плечами. — Слишком долго стоим. Не прикасайся к проводам, могут быть под напряжением.       Необъяснимый факт, который никак не укладывался в голове выживших.       Электроэнергия, как и водоснабжение, не прекращаются вот уже несколько месяцев, хотя вся ближайшая к Нью-Йорку инфраструктура давно остановлена. Не в каждом районе, но в городе можно найти и свет, и газ, и воду. Призраки прошлой нормальной реальности.       Неуверенно, кротко бредем по авеню, обходя размозжённые в металлические блинчики автомобили, беспрестанно глядя под ноги, опасаясь наступить на электрические провода, клубящиеся по выкорчеванному асфальту подобно змеям.       Во все глаза рассматриваю во что превратился некогда цветущий район Куинса, где я провела один счастливый год своей жизни. Тогда папу перевели в новый открывшийся филиал банка, где он, наконец, смог получить долгожданное повышение до руководителя отделением, а мама работала менеджером в уютной кофейне неподалёку, каждый день таская домой нераспроданные за смену десерты. Мне же в тот год удалось закрыть семестр всего с тремя тройками, и я успешно перешагнула экватор школьных годов, оказавшись в седьмом классе. Той самой средней школы, в подвале которой прошлой ночью нашла укрытие.       Сейчас же знакомые улочки и здания превратились в кровавые и пыльные руины, на которые было хоть и больно смотреть, но уже слишком привычно видеть подобные пейзажи. Город умирал. Неумолимо, неизбежно. И масштабы разрушений вряд ли бы могли оценить комиссии международных организаций даже, если бы функционировали как прежде. И это всего за три месяца. А что будет, если подобное продлиться полгода? Год?       А будет ли вообще тогда такая планета, как Земля, вращающаяся в плоскости эклиптики?       А буду ли я на этой планете?       На руке Нико противно тикает хронометр, убегающие крупицы времени крошат на мелкие осколки воцарившуюся в городе тишину. Тишину, которую я так полюбила за последние недели. — Вот чёрт, — ругается полубог, остановившись. Не понимающе оглянувшись по сторонам, не приметив приближение монстров или людей, вижу, как Нико не сводит взгляда с чего-то впереди. Хмурюсь, напрягшись, и лишь затем понимаю, почему парень так ошеломлен.       Мы выходим прямиком к кладбищу. Кладбищу, на котором не остается места.       Мокрые после дождя бугры земли хаотично испещряют территорию в несколько тысяч фунтов. Массовое захоронение плотно, не теряя ни ярда земли, заполнило кладбище. Открывающийся вид на бессчётное количество безымённых могил, словно спрятав за собой монолиты ранее появившихся надгробий, виднеющихся то тут, то там, окончательно и бесповоротно разъедает дыру в груди смотрящего.       В Нью-Йорке с полсотни кладбищ. И на каждом из них была подобная картина.       Тела же тех, кто не поместился, лежали в ближайших подворотнях. — Их так много… — говорит Нико, внимательно рассматривая едва ли не каждую могилу, пронзительно выглядывая среди них что-то мне неизведанное. — Это первые жертвы атак. Поначалу жители хоронили своих близких и друзей в надежде, что нападение не продлится долго, и они смогут как следует почтить их. Но этого не произошло, а места на кладбищах быстро кончились.       Полубог не успевает мне ответить. Его сбивает с ног нечто тёмное и крупное, налетев со спины. Я дёргаюсь в сторону, когда это «нечто», особо не целясь, делает первый выстрел, оглушивший парня. Обсидиановый меч Нико слетает с петель пояса и теряется где-то неподалёку, пока он и напавший на нас смертный катаются по земле, впиваясь ногтями в плоть и царапая друг другу лица. Смертный давит локтем на шею Нико, придушивая, и я слышу, как он хрипит, и вижу, как бледнеет его и без того мертвецкого оттенка лицо. Ещё один выстрел, пуля пролетает в миллиметре от головы парня. Замерев на какое-то время, не зная, что делать, я после накидываюсь на крупного парня, нависающего над полубогом, цепляясь за спину, обтянутую плотной курткой, и пытаюсь оттянуть смертного от Нико. А затем ещё один выстрел, от которого по моему телу проносится едва ощутимая дрожь, и я чувствую, как ослабляется хватка напавшего. Он мякнет, свободной рукой, которой душил полубога, хватается за левый бок, и падает, упав прямо на ближайшую могилу. Хрипит, тяжело дыша, пытаясь зажать сквозную рану, из которой, — я отчетливо вижу, — течёт кровь. Я замираю, не в силах пошевелится, чувствуя, как медленно плывет окружающий мир. Едва соображаю, что происходит, когда смертный поднимает руку, сжимающую пистолет, и Нико, уже откашлявшийся и пришедший в себя, одним ударом по затылку лишает напавшего чувств. Глаза парня закатываются, и он более не двигается, его куртку пропитывает вишневого оттенка пятно. Полубог держит в руках пистолет, отобранный накануне у такого же смертного, и, кажется, дрожит. Я опускаю взгляд ниже, на его руки, видя, как они багровеют, измазанные в чужой крови. А затем смотрю на свои, и подавившись внезапно ставшим терпким воздухом, вижу кровавые разводы на собственных пальцах.       На пальцах рук, перепачканных кровью невиновного.