Спаси мою жизнь

Безумие относительно. Всё зависит от того, кто кого запер в какой клетке.

Рэй Брэдбери

Перси

      До этого момента, я бы никогда не подумал, что эта девчонка может быть настолько сильной.       Нет, не так.       Не стоит думать предвзято, я не понаслышке знаю, насколько бывают сильны — морально и физически — девушки. Ведь моя родная Воображала неоднократно была тому непоколебимым примером, удержавшая на собственных плечах целый небосвод, не раз спасая меня от погибели. Да и Пайпер, отважно бросающаяся грудью на амбразуру в неоспоримом желании защитить близких ей людей, Хейзел, сумевшая не потерять себя среди прочих душ, блуждая по бесконечным полям Подземного царства, Калипсо, отчаянно жаждущая свободы и упрямо игнорирующая необъятное опустошение в груди каждый раз, когда очередной герой забредал на её проклятый остров и оставлял нимфу в одиночестве, или Талия, воинственная дочь Зевса, которая пережила за свою относительно недолгую полубожественную жизнь обращение в сосну и невероятное воскрешение, буквально избежав загребущих смертельных лап, и после состояла в охоте, — этот список можно было продолжать до посинения, припоминая каждую невообразимо сильную девушку среди моих близких, друзей и знакомых.       Но то, что творит Рэйчел, когда остервенело бросается на меня и целится окровавленными пальцами прямиком в глаза, наверняка желая выколупать их из черепушки, — не идёт ни в какое сравнение с подвигами знакомых мне полубогинь.       Потому что Рэйчел, хоть и является сосудом для древнейшего духа Дельфийского Оракула, всё же смертная.       И как для обычного человека, дерётся она аки Геракл против Немейского льва.       Откуда-то сбоку раздаётся вскрик Аннабет, — дочь Афины зовёт меня, но в темноте не могу понять, где она, — и затем я оказываюсь прижатым к полу телом навалившейся на меня Рэйчел, сильно сжимающей моё горло обеими руками. Она наседает, упирается коленями в паркет и обхватывает ногами мои бёдра, изворачиваясь так, что я тут же лишаюсь возможности опрокинуть её через себя. Хриплю и чувствую, как кожу лица покалывают сотни противнейших мурашек. Задыхаясь, я сипло пытаюсь схватить ртом побольше кислорода и столкнуть девушку с себя, одаривая её тумаками частично свободных рук. Левой свободной рукой я шарю по полу подле себя в попытке найти что-то, что поможет мне оглушить оракула, пока она с абсолютными безумием на лице, сверкающем в пыльной дымке едва брызжущего из коридора света, пытается меня убить. Наконец ладонь цепляет что-то увесистое, по форме напоминающее берцовый ботинок, и я со всего размаху впечатываю его подошву туда, куда дотягиваюсь, — прямо Рэйчел в височную кость.       На мгновение она ослабляет хватку и пошатывается, её голова болтается из стороны в сторону, точно болванчик на пружинке, что позволяет мне выдернуть своё туловище из стальных объятий Рэйчел, и попытаться обездвижить обезумевшего оракула.       Однако, Рэйчел слишком быстро приходит в себя.       Цепко хватая девушку за запястья, пытаюсь прижать её к полу, уложив на лопатки, но она изворачивается подобно змее, шипит и брыкается, а после умудряется больно лягнуть меня пяткой в живот, и лишь потому я замечаю, что ноги Элизабет Дэр босы, — все в кровавых подтёках и со сбитыми пальцами, будто она несколько часов бродила по скалистой местности. Да и весь её внешний вид суровое напоминание нашей участи, — изодранные в клочья брючины джинс, исполосованная и грязная футболка, колтуны волос, запах, отдалённо напоминающий крысиную мочу, — лишь бродяжество и выживание. — Чёрт, Рэйчел, угомонись! — я трясу её за плечи, что явно не нравится оракулу, отчего брови девушки сильнее сводятся к переносице, она издаёт нечеловеческие звуки, изо рта брызжет слюна, и Рэйчел только сильнее накидывается в ответ. Будто в танце истинного безумия, мы катаемся по полу, пытаясь избить, обездвижить и вырубить друг друга. Несколько раз я пропускаю особенно болезненные удары и чувствую, как на губе запекается корка свежей крови. Оказывается, колени у Рэйчел на редкость твёрдые и костлявые. Я ещё раз оглушаю её берцовым ботинком, но этого оказывается недостаточно, она лишь переводит дух, не обращая внимания на рассечённую скулу.       Она неистово бросается на меня, и я, уклонившись, всё же отталкиваю её ощетинившееся в ненависти тело, случайно попадая ногой в солнечное сплетение и перекидывая через себя. Я слышу, как оракул давится воздухом, а затем глухой звук где-то позади, и Рэйчел мякнет, кажется, потеряв сознание. Я успеваю поймать её, прежде чем она падает на пол, плюхнувшись на дубовые половицы. Загорается свет, ослепляя, отчего я щурюсь, и Аннабет присаживается рядом, внимательно рассматривая под светом фонарика девушку у меня в руках. Я бросаю на Рэйчел взгляд, замечая, что выглядит та ещё хуже, чем я думал: исполосованное мелкими порезами лицо, окровавленное тело и конечности, одна из рук, выгнутая под неестественным углом, кажется, и вовсе сломана. На оракуле не остаётся живого места, а на затылке — наверное, там, где она ударяется перед тем, как отрубиться, — расцветает алая рана. — Перси? — Аннабет заглядывает в моё лицо, — ты в порядке? — встревожено спрашивает, изучающе рассматривая меня в блёклых отсветах фонарика в её руках. — Да, — киваю и осторожно укладываю Рэйчел на пол, придерживая её голову. — Что это только что было? — присаживаюсь, переводя дух, и облокачиваюсь спиной о стоящий в прихожей комод, в угол которого минутой ранее впечаталась Элизабет Дэр. — Похоже, она потеряла рассудок, — Воображала копошится в рюкзаке, стянув его со спины. — Думаю, она под чьим-то контролем и, наверное, даже не узнала нас. Вряд ли бы ей удалось напасть на тебя с такими ранами, не будь она кем-то одержима. Давай, Перси, помоги мне, — Аннабет достаёт из недр рюкзака заранее приготовленную аптечку. — Пока она в отключке, обработаем ей раны и свяжем.       Я вздыхаю в попытке расслабить накалившиеся до предела ощущения под гнётом адреналина, присаживаюсь рядом, нависая над потерявшей сознание оракулом, и забираю из рук дочери Афины фонарик, светя на тот участок пострадавшего тела Рэйчел, на который тычет Аннабет. Она, нахмурившись, ощупывает торчавшие под бледной кожей плечи девушки, далее — рёбра, бёдра, оканчивая свой осмотр лодыжками. — Похоже, сломана правая рука, левая лодыжка и, кажется, три ребра, — заключает Аннабет, доставая из аптечки мотки эластичных бинтов. — Чёрт, Уилл тут очень бы пригодился, — вздыхает девушка, разматывая бинты. — Перси, найди в коридоре пару досок или палок, наложим шины, — просит она, забирая из моих рук фонарик, отрывая ошмётки исполосованной футболки.       Далее по коридору, около раскуроченных квартир, в остатках чей-то деревянной двери я нахожу парочку достаточно твёрдых для шин ощепков. Вернувшись в затхлую квартиру, я отдаю их Аннабет, отмечая про себя яркость россыпи гематом на осунувшемся теле оракула, которые в танце света и тьмы ещё больше чернеют. — Как думаешь, чьих это рук дело? — Аннабет уверенно избавляет Рэйчел от мешающихся остатков одежды. — Кто знает, Перси, — девушка неоднозначно пожимает плечами, перочинным ножом отрезает перепачканную левую штанину разрисованных джинс. — Неизвестно, где она была и что делала. Помоги её поднять, нужно наложить тугую повязку на рёбра.       Пока я приподнимаю обмякшую, будто тряпичную куклу, девушку, Аннабет туго затягивает на её грудине мотки эластичных бинтов, пытаясь зафиксировать изломанные кости. Рэйчел не подаёт признаков жизни, безвольно свесив голову, отчего медные колтуны кудрей опадают на истерзанное лицо, скрывая свою хозяйку, и я невольно задумываюсь не переборщил ли с ударами, но тихое, обессиленное и прерывистое дыхание Элизабет Дэр подсказывает, что прощаться с жизнью оракул не намерена.       Воображала быстро справляется с рёбрами девушки, причитая под нос о том, что она не так хороша в целительстве, припоминая детей Аполлона, и пока мой организм наконец выравнивает уровень собственных нейромедиаторов (об этом когда-то рассказывала мне Аннабет, пересказывая очередную прочитанную лекцию, кажется, по физиологии), девушка постоянно поправляет мне руку с фонариком, чтобы заняться переломанными конечностями. — Держи её крепче, Перси, — говорит она, обхватывая ладонями правую руку оракула. — Мне нужно вправить предплечье.       С характерным хрустом костей на лице Рэйчел дёргается пара мускулов, и она чуть глубже вдыхает, оставаясь по-прежнему в небытии. Аннабет накладывает шины, зафиксировав конечности в их анатомическом положении (о чем она бормочет под нос, завязывая бинты), а после переключается на её раны и пытается обработать особо крупные кровоподтёки.       Багровые бусины запекаются на бледной и сухой коже Элизабет Дэр, Аннабет обрабатывает её раны спиртом, останавливая стекающие струйки с рассечённого лица. Я придерживаю голову, когда дочь Афины перевязывает затылок оракула, — белый бинт тут же пропитывает вишнёвая кровь. — Ей нужна медицинская помощь, — заключает Аннабет, обессиленно рухнув возле комода и облокачиваясь на него спиной. Она вздыхает, отирает запачканные руки остатками марли и откладывает аптечку. — Я сделала всё, что могла, но она сильно пострадала, и, возможно, задеты внутренние органы.       Я вздыхаю, опускаю руки, и задумываюсь о хрупкости человеческого тела. О хрупкости человеческой жизни, которую нельзя спасти парой капель божественного нектара. О тех жизнях, которые ежесекундно обрываются на улицах этого города. О той жизни, что могла быть у Рэйчел, не встреть она меня на плотине Гувера в окружении скелетоподобной армии. И о том, насколько встреча со мной приблизила её собственную жизнь к концу. — Свяжем её пока, — голос Аннабет врезается стрелой в поволоку мыслей, и я на мгновение теряю связь с реальностью в попытке осознания сказанного. — Если она очнётся, то ни Рэйчел, ни нам не сдобровать, — девушка осматривается, отблески света фонарика в моих руках пляшут по стенам и полу, облизывают куски мебели, запрыгивают за углы и рассеивают удушающую тьму. Я повторяю за ней, рыщу взглядом по округе, стараясь не зацикливаться на словах «если», а не «когда», понимая, что дела Рэйчел и правда плохи.       Моток бельевой верёвки Аннабет приносит из кухни, до этого громко рыща по навесным шкафчикам и ящикам, в которых мама хранила специи, синий краситель и свои излюбленные карамельки из «Сладостей Америки». Я связываю Рэйчел ноги — крепко, но осторожно, стараясь не причинять ей ещё больше повреждений, — завязывая концы в один из морских узлов. Зафиксированные руки аккуратно сцепляю по запястьям, подложив под грубую верёвку кусочки ткани, оставшейся от футболки оракула. Аннабет осматривает Рэйчел ещё раз и заметно успокаивается, наверняка, услышав размеренное дыхание девушки. Она встаёт с пола и щёлкает выключателем возле двери, но свет так и не загорается над головой. Мне приходится напрячь свои рыбьи извилины в попытке сосредоточиться, сфокусироваться на том, зачем я вообще сюда пришёл, однако это выходит скверно, и прежде, чем Аннабет успевает сказать что-то из разряда «Нам нужно убираться отсюда, Перси», мимоходом бросаю «Я быстро», и, выхватывая из кармана рюкзака свой фонарик, проскальзываю мимо девушки в ближайшую дверь.       И там, за ней, открывается целый мир. Разрушенный и погибший.       Гостиная, скрываясь за дверью, протяжно воет разгулявшейся бурей сквозь выбитые окна. Светлые обои покрываются слоем нагара и плесени, ядом ползущей по стенам от оконных откосов и выбитой балконной двери, паркет под ногами взбухает, потолок осыпается остатками штукатурки прямо на излюбленный мамин диван с ажурным покрывалом, которое она неумело связала накануне моего шестнадцатилетия. Торшер, обломавшись пополам, свешивает голову на ближайшее кресло, где обычно читал Пол. Люстра осколками осыпается на ковёр, журнальные столики ломаются под гнётом упавших книжных полок, а сами книги, изуродованные, гниют под непрекращающимися проливными дождями.       Время черствеет, останавливаясь в этой истерзанной комнате. Оно замирает на мамином диване, засыпает в кресле Пола, застывает на страницах прелых книг. Осыпается осколками люстры и снедается грибком на стенах.       Я не отдаю себе отчёта, что срываюсь с места, испугав притаившуюся за спиной Аннабет. Комнаты — одна за одной — калейдоскопом вертятся перед глазами, врезаясь давнейшим опустением и разрухой в моё сознание, всё сильнее и сильнее терзая его. Я останавливаюсь в остатках своей спальни, обречённо рухнув коленями перед уцелевшим комодом, утыкаясь в гладкое дерево лбом и безуспешно смаргивая с ресниц непрошенную влагу. В висках пульсируют жилы, сердце набатом бьётся где-то внутри, и я даже не чувствую, как в собственные ладони врезаются пальцы, оставляя на них полумесяцы кровавых следов.       Воображала бесшумно присаживается рядом, шмыгает носом, и я буквально затылком ощущаю, как она поджимает губы, утыкаясь взглядом, что говорит громче любых слов.       Аннабет была права, когда сомневалась стоит ли идти сюда.       Аннабет была чертовски права, когда думала, что от этого не станет проще или легче.       Не становится.       Становится лишь тоскливо.       И больно.       И невыносимо.       И неизвестность, что так тревожит последние месяцы, окончательно въедается в плоть, обгладывая кости.       Однажды я уже терял маму. Терял их всех.       И во второй раз это оказывается в сотни раз больнее. — Здесь давно никого нет, — подытоживаю я, не оборачиваясь и не смотря никуда, кроме отполированной ручки комода. Я ощущаю, как тёплая ладонь Аннабет опускается на моё плечо, и её голос наполняет пространство вокруг нас. Я оказываюсь в вакууме, не в силах разобрать ни слова из того, что она пытается до меня донести. -… тел нет, — Воображала всё же пробивается сквозь небытие моего сознания, — а значит, есть ещё шансы на то, что они живы, Перси! — она так громко говорит, что я невольно морщусь, пытаясь понять, кого из нас она пытается убедить в этом. — Вот именно, Аннабет, — я сильнее сжимаю кулаки. — Их нет. Ни их тел, ни их самих. Ни даже следов. А знаешь, где они могут быть? В плену, например, — я смотрю девушке прямо в глаза, и — клянусь — вижу в них искренний испуг, — и их подвергают пыткам. Или они в подворотне. Или под землёй. Да чёрт возьми, где угодно! И знаешь, что: я никогда не узнаю правды о том, что случилось. И самое страшное, что причина всему этому — я!!! — сорвавшись на крик, я после судорожно втягиваю запревший воздух и пытаюсь выровнять участившееся дыхание. Выдыхаю. — Меня не было рядом, Аннабет. Тогда, когда я был им нужен больше всего, меня не было! — голос болезненный, глухой и, кажется, даже не мой. Он плавно отскакивает от катившихся по лицу прозрачных, солёных дорожек и утопает в мягком ворсе ковра под нами.       Тишина, повиснувшая в комнате, отрезвляет. Аннабет прижимается своим разгорячённым телом ко мне, обнимая и утыкаясь носом куда-то в ворот мокрой толстовки. Я теряю счёт времени, замерев в этих изломанных, но тёплых объятиях. Чувствуя, как внутри, где-то на уровне сердца, расползается невидимая, зияющая насквозь дыра, краем глаза я внезапно улавливаю что-то блеснувшее сбоку. И обернувшись, я вижу его. Вышедший из заточения туч луч солнца, затерявшийся в янтарных локонах Аннабет. Растекающийся ихором по её шелковистым волосам, он кротко озаряет комнату, расплываясь золотом по стенам. Он отражается в её бездонных серых глазах, я неотрывно смотрю в плескавшееся в этих омутах солнце, и впервые за долгое время, наконец, успокаиваюсь.       Прижимаю девушку в себе, ухватившись за свет её глаз, как за якорь, что удерживает мой бедовый корабль от нахлынувших цунами.       И понимаю, что мне есть, ради кого бороться.