Родственные души...

Pov Мия       Последнее время я стала чаще размышлять о том, как изменилась моя жизнь, а ведь раньше я даже не задумывалась об этом. Сажусь в кресло рядом с койкой мужа, держу его руку, а другой касаюсь своего живота.       Я знаю, всё будет хорошо, с Ним, с нашим Малышом, с Нами. Не представляю, откуда такая уверенность, возможно, потому, что я привыкла доверять Эрику, он никогда не оставит нас. Какие бы ужасы не происходили, он обязательно разберётся с ними, даже если эти ужасы — часть него, отголоски его прежней жизни. Он всё равно найдет выход. Сейчас Он заперт в собственном теле, блуждает по лабиринту сознания. Я могу подключиться к нему, но пока боюсь, пока он должен бороться сам, и я знаю — он вернётся.       При этих мыслях чувствую лёгкое жжение под грудью, его имя словно подбадривает меня, безмолвно шепчет его голосом: «всё будет хорошо», а мне остаётся только верить.       В тот день, когда оно появилось, я была на уроке физкультуры. Помню острую боль, словно раскаленное железо впилось мне в кожу, я упала и кричала в агонии. Весь класс, включая учителя, бросились ко мне, они пытались понять, что происходит, но я не могла говорить. Это длилось несколько минут, а потом всё закончилось так же внезапно, как и началось. Я наплела им, что это мой живот, мол, я наверное отравилась, и они поверили, от занятий меня освободили. Первым делом как зашла домой, я побежала в ванную, сорвала с себя одежду и застыла перед зеркалом.       «Эрик» — имя красовалось под грудью, действительно очень напоминая ожог. В тот самый момент я поняла, что моя жизнь изменится, уже изменилась. Судьба соединила меня с другим человеком, и оставалась одна надежда, что Она знала что делает, ведь я понятия не имела, что делать мне.       Естественно, я никому ничего не сказала. Не могла рассказать, тем более, зная, какой скептик мой отец. Но я искала его, Эрика Как только смирилась с мыслью, что я принадлежу ему, стала всматриваться в лица, соглашалась посещать почти все вечеринки, все собрания и мероприятия, что проводились в городе, но ничего не происходило. В какой-то момент мне даже начало казаться, что я и вовсе не встречу его.       От отчаяния я пару раз соглашалась сходить на свидание, но как только дело доходило до контакта, будь то прикосновение или поцелуй, меня буквально трясло от того, насколько неправильным всё казалось. Моё тело знало, что принадлежит другому, оно отрицало всех остальных. И когда в тот день я увидела его на крыше, пазл наконец собрался воедино. Да, судьба действительно знала что делает.       — Мия, может поедешь домой, отдохнёшь? — Калеб застывает в дверях палаты и смотрит на меня с сожалением. Выдавливаю из себя улыбку.       — Я дома, Калеб, — шепчу, крепче сжимая руку мужа. — Мой дом там, где он.       — Я позабочусь, чтобы тебе выделили комнату этажом ниже, — говорит он тихо, словно боится разбудить Эрика, а может разозлить меня.       — Лучше позаботься, чтобы мне принесли кровать, — всё с той же улыбкой на лице обращаюсь к парню. — Я не оставлю его.       — Мия, но ты не можешь, он в коме… — поднимаю руку перебивая парня.       — Я уже слышала это, — поднимаюсь на ноги и нехотя отпускаю теплую ладонь. — просто сделай что я прошу. Уверена, ты не хочешь, чтобы я перевернула Эрудицию с ног на голову.       — Ладно, — вздыхает он. — Вижу, ты уже всё решила.       К концу недели я перебралась можно сказать на постоянное место жительства в больницу Эрудиции. Как только заканчивается моя рабочая смена, я возвращаюсь сюда. Теперь ужины с друзьями проходят в столовой больницы, и должна сказать, мне повезло с ними. Коэл особенно меня поддерживает, парень старается выполнить любую мою прихоть, но в своё оправдание скажу, что мне особо ничего и не нужно.       Первое время я часто виделась с Тами и Юраем, но в последнее время чаще приходит Юрай. Подруге сложно даются проезды на машине, да и я волнуюсь за неё.       Как же быстро летит время! Сегодня уже месяц, как мы здесь. Вернувшись с работы пораньше, принимаю душ и сажусь рядом с ним. До процедуры купания моего любимого есть ещё час, и теперь я просто просматриваю все показатели датчиков мозговой деятельности и анализы Эрика. Можно подумать, я что-то в них понимаю, наверное делаю это, чтобы потешить свою очередную глупую прихоть — контролировать всё вокруг.       С тех пор как он впал в кому, во мне вдруг появилась эта черта, хотя, раньше такого не было. Док говорит, что это всё гормоны и стресс, моё подсознание таким образом пытается держать меня в руках, чтобы не начался процесс саморазрушения, а именно, чтобы я не сошла с ума от безысходности.       Прочитав сегодняшний отчёт, ставлю папку на столик и снова возвращаюсь на место рядом с ним. Поднимаю его ладонь и вкладываю свою руку под его.       — Любимый, — шепчу задыхаясь от слёз. — Я так скучаю!       Он естественно молчит, как и всегда. Смотрю на него спящего, такого красивого и родного, и сердце сжимается от боли. Я ужасно соскучилась по его голосу, по его объятиям, поцелуям и нашей близости. Чёрт возьми, я даже по нашим ссорам скучаю ужасно! Мне нужно услышать его, мне нужно увидеть, что у него творится в голове. Вздыхаю и принимаю решение, что ждать больше не могу.       Придвинув к нему свою кровать, ложусь рядом, и кладу голову на его плечо, расслабляюсь, как могу, и проникаю в его разум.       Лабиринт встречает меня разноцветными огнями, и наконец я нахожу его. Хаос из воспоминаний, из чувств, хаос из страданий, боли и отчаяния, вот где я оказываюсь. Не выдержав этого бурного потока эмоций, сразу возвращаюсь обратно. У меня занимает час, чтобы прийти в себя и наконец нормально вздохнуть. Но ничего нормального нет в том что с ним происходит, и я должна помочь, я не могу оставить его там одного!       Лежу, вглядываясь в потолок, но мысли витают где-то не здесь. Снова вспоминаю нашу первую встречу, наш первый раз, наши ссоры и моменты нежности, которых я не ожидала от него, но они были, ради меня он старался, и у него получалось. У него всё получалось идеально.       Улыбаюсь мысли, сжимая его пальцы в своей ладони, и продолжаю вспоминать. День в Дружелюбие, день скорби… Погибли люди, много крови, много боли… Это был настоящий кошмар, но мы это пережили, по крайней мере, я так думала. Такие вещи не забываются, они оставляют след на всю оставшуюся жизнь.       Дальше суд. Сучка Джанин с надменным взглядом. Самодовольная тварь, устроившая геноцид. Смертный приговор был самым меньшим из наказаний для неё, но к сожалению, мы цивилизованные люди, и пришлось ограничиться смертельной инъекцией.       Под сывороткой правды она рассказала всё. Она хотела уничтожить сперва Дружелюбие, а за ним и Отречение, считая их недостойными фракциями. Дальше ещё хуже — она всерьёз верила, что Бесстрашие во время бойни потеряет большую часть боеспособных людей, и тогда она спокойно сможет «взойти на трон». Алчная сука.       Калеб, как мы ожидали, был не в курсе её дел. Джанин не доверяла ему достаточно, чтобы вводить во всё это. Тем более, что опыты над животными начались задолго до его появления в Эрудиции. Мэтьюз призналась, что очень надеялась что он сможет ради общего блага, ради науки закрыть глаза на планы касаемо меня, но он не смог, его врожденное «отречение» одержало вверх.       Его оправдали сразу в зале суда, и там же было принято решение Советом, что парень возглавит Эрудицию. Но это я уже пропустила, ведь я была занята Им.       Сперва я почувствовала беспокойство, его беспокойство, а после начался настоящий кошмар. От страха я оцепенела, и его образ, его совершенно пустой взгляд втянул меня в водоворот его сознания.       Перед моим взором открылся его внутренний мир. Мир, который он тщательно скрывал от меня, да как я понимаю сейчас, и от себя тоже. То, что я видела его глазами, не поддаётся никакой логике, хотя, думаю, наоборот, всё что он годами копил в себе, собралось в огромные толщи эмоций, и в этот момент дамбу вдруг прорвало.       Хлынула кровь, море крови, эпизоды страшные, пугающие, куча смертей. Мутные образы, которые крутились вокруг него, протягивали к нему руки, молили о пощаде или проклинали, и Эрик знал их всех. Как бы он не старался избавиться от видений, обезличить их, они начали обретать очертания.       Все эти люди… Он забрал их жизни, заслужено, я в этом уверена, но от этого ему не становилось легче. Кровь практически залила его всего, он увязал в этом, с каждым нажатием спускового крючка, с каждой свёрнутой шеей, с каждым смертельным ударом. Он увидел всех, и когда наконец они все отчётливо проявились в его сознании, Эрик упал прямо в зале суда, как только все поднялись, чтобы покинуть помещение.       Помню, как я бросилась к нему, помню, как кричала, помню, как Фор кинулся к нам, и Калеба, что сидя на коленях, пытался осмотреть его, пока меня придерживали Юрай и Коэл.       Устало вздыхаю и поднимаюсь с койки. После того, как мою мужа, брею и массирую ему ноги, опять ложусь рядом. Решаю попробовать ещё раз проникнуть в его сознание. Я знаю, что меня ждёт, но теперь это не так сильно пугает. Вместе мы обязательно со всем справимся. Главное — быть с ним, и в радости, и в горе, и в его кошмарах. Pov Эрик       — Это ведь я виноват? Она ушла из-за меня? Я недостаточно хорош. Наверное, ей было за меня стыдно.       Светловолосый и голубоглазый мальчик сидит, утопая в старом, просиженном кресле, подтянув к себе и обняв свои колени. На вид мальчишке все десять, но на самом деле восемь. Линк, как и я сам, с раннего детства всегда выглядел старше своего возраста, видимо, из-за высокого роста.       — Не говори глупостей. Ушла, потому что ей так захотелось. Если мы ей не нужны, то и она нам тоже, — сажусь на подлокотник и складываю руки на груди. — Она больше нам не мать, — вдруг появляется устойчивое ощущение, что за нами кто-то наблюдает, кто-то извне.       — Эрик, ты не смеешь так говорить о матери! И тем более науськивать брата.       — Неужели? И кто же мне запретит? — мои брови ползут вверх, в то время, как брови отца сводятся к переносице. — Ах, да, точно! — ухмыляюсь нахально, и предка вовсе передёргивает. — Не иначе как это будешь ты. Так что же ты не удержал её? Почему не напомнил, что у неё есть сын? — кидаю короткий взгляд на Линка, который уже весь сжался в комок. — Лично мне на неё плевать. Как бы я ни старался, всё равно она меня не замечала, но ему она разбила сердце. И он должен понимать, что нет его вины в том, что наша мать оказалась жалкой шлюхой.       Пощёчина звучит неестественно звонко. Щека горит, а губы растягиваются в совсем не детский оскал. Пффф… Напугал. Мне то, как раз, не привыкать к твоим затрещинам, с той лишь разницей, что раньше ты раздавал их с помощью слов.       — Ты должен быть для него примером. Должен помогать найти свой путь в жизни, а не подталкивать его на скользкую дорожку.       — Я ни кому и ничего не должен, папа!       — Таким, как ты, место только в Бесстрашии…       Образ отца тает на глазах и за грудиной вдруг всё болезненно сжимается в тугой комок. Возникает устойчивое ощущение, что это чувство не моё. С чего бы мне горевать о том, что давно сгнило и покрылось плесенью? В мозгу громко щелкает шестерёнка — это сон, или какого хрена вообще происходит?       Осматриваюсь с возрастающим интересом: я уже на церемонии выбора, но она точно не моя. На мне уже черная форма, лабиринты Бесстрашия украшают предплечья. Руки вытянуты по швам, кажется, я слышу хруст костяшек, с такой силой сжимаю кулаки. Он даже не обернулся. Высокая, плечистая фигура в синем быстро мешается с ораньжево-зеленой, движущейся массой, растворяется в ней, уносясь прочь из зала. Даже не обернулся…       Думаешь, сбежал? Хах, мальчишка. Глупый, наивный ребенок, повзрослей уже наконец! У тебя на это есть десять лет. А потом мы снова встретимся, братишка.       Стоп! О чем это я? Вытягиваю руки перед собой, смотрю на них, оглядываюсь по сторонам, но вокруг все словно растворяется, подернувшись голубой пеленой, как в задымленном в хлам помещении. В области паха появляется зуд, ненавязчивый, но ощутимый. Сторонний наблюдатель по-прежнему себя не проявляет, но точно кривится от боли. И он, кажется, не один, есть ещё кто-то, но я не понимаю его сущности. Пока не понимаю.       Тут что-то не так. Я не здесь, меня не должно тут быть. Что-то случилось, вспоминай, давай, напряги извилины… Возвращаю взгляд на руки — они в крови, полностью все кисти. Липкая бордовая жижа капает мне под ноги тягучими струями, пачкает ботинки, ползет вверх, полностью скрывая татуировки, достигая локтевого сгиба. В груди всё словно сжимается, холодеет. Тот самый жизненно важный орган, который перекачивает кровь, черствеет, застывает, превращаясь в ледышку. Пару мгновений больно невыносимо, но постепенно боль стихает, уходит на задний план.       Наконец вот оно, блаженное забытье! Ни каких тебе переживаний, душевных мук, страданий нездоровых, сопливых. Негоже Лидеру! Фракция превыше крови. Да и какой нахрен крови?! Кровные узы переоценивают, я говорил это всегда, почти всегда, в этой жизни точно, а прошлая давно быльём поросла.       Но эйфория длится недолго, ничто не вечно. Появляются люди, один за другим. Бесстрашные, изгои, Дружелюбные; все мертвые: синие губы, искаженные лица, искалеченные тела и души. Я правда вижу их души: светлые, тёмные, невинные и извращённые до неузнаваемости. Но все они были людьми. А крови все больше, она буквально везде, уже у самого подбородка. Ещё мгновение, и я захлебнусь ей, и тогда снова вернётся эйфория. Или нет? Они ждут, у всех намерения разные, но все они ждут меня. Зуд в паху усиливается, теперь причиняя значительный дискомфорт.       — Вернись ко мне! — голос, такой родной и теплый. Не могу вспомнить, уже не понимаю, кто я, но это и не важно. Важен только этот голос. Прислушиваюсь. — Эрик! Услышь меня! Ты не можешь нас бросить! Вернись, слышишь? Ты нужен ей!       Нас… Она сказала, Нас, Ей. Это девушка, голос женский, такой нежный и сладкий! А второй — это точно человечек. Очень маленький. Я не слышу его, но чувствую. В паху уже горит огонь, словно кожу содрали и посыпали солью. Не могу посмотреть что там, мне даже не наклонить голову — сразу нахлебаюсь вязкой бордовой жижи. От её запаха тошнота подступает к горлу, но я гоню от себя лишние чувства. Абстрагируюсь и закрываю глаза.       Чей это голос? Почему мне кажется, что я — это не совсем я? Я словно неполный, как будто часть, значительная и, кажется, лучшая, не со мной. Но она ко мне тянется, и я понимаю, что должен идти.       Чёртовы конечности — каждая весит тонну, но я гребу вперёд короткими шагами. Я должен вернуться, понятия не имею, откуда, и куда, но должен. Мне нужно к ней! Нет, к ним обеим. Мне нужно к ним.       Вдруг все вокруг исчезает, ничего не остаётся, буквально. Одна пустота, в которую я проваливаюсь, ощущая себя бестелесным сгустком энергии. Кажется, моё падение продолжается целую вечность, и наконец появляются чувства, ощущения физические, пока что едва уловимые, но приятные и теплые: маленькая ладошка в моей. Сжимаю пальцы, сразу чувствую каждый отпечаток, её пальчики дрожат, как крылышки бабочек в моём животе.       — Калеб! Скорее позовите Калеба! — голос, родной и тёплый, но слишком громко.       Морщусь болезненно и разлепляю свинцовые веки. Яркий свет режет глаза, палата в бледно-голубых тонах. Эрудиция… Мысленно скалюсь. Для Лидера всё самое лучшее. Повернув голову на бок, вижу её. По бледноватым щекам катятся слёзы, чувствую её радость, просто восторг. Но это не всё. Что-то изменилось в ней.       — Милый, ты вернулся. Я знала! Калеб сказал, не терять надежды, но я и так знала! — плачет навзрыд.       — Тише, тише, малышка. Я с тобой, — медленно поднимаюсь на локтях, и Мия встаёт, чтобы зафиксировать койку. Не могу отвести взгляд от её живота. Он не просто вырос, а стал похож на мячик. И её щёчки заметно округлились, и грудь… Какая она стала красивая!       — Вот теперь я уверена, что всё в порядке, — улыбается сквозь слёзы, смеётся, глядя куда-то вниз.       Ну конечно, ещё бы! От паха по всему телу уже разливается знакомое томление, пульс ускоряется стремительно быстро.       — Что со мной случилось?       — Ты спал несколько месяцев. Причины мы точно не знаем. Калеб обследовал твой мозг, и он совершенно здоров. Возможно, яд, попавший в организм с царапиной, послужил причиной комы.       — Месяцев… — отметаю лишнюю информацию, стараясь переварить главное. — Охренеть! — болезненный укол за грудиной заставляет снова поморщиться. — Я столько пропустил! — накрываю ладонью её животик.       — Ничего, милый. Мы всё наверстаем, — улыбается, на щеках появляются сладкие складочки. Точно, я их помню, но сейчас щёчки пухлее, и складочки заметнее.       — Эрик, рад тебя слышать! — Калеб входит, нет, влетает в палату. — Как ты себя чувствуешь?       Игнорирую вопрос, краем глаза поглядываю на обоих. Мальчишка заметно возмужал, плечи расправил. Из воробушка — почти орёл… Осматривает меня внимательно, гребанным фонариком прямо в глаза, сученок, но на неё не смотрит. Нарочито? Нет, кажется, не притворяется. Встречаюсь с ней взглядом, и в животе снова бабочки. Слушаю её чувства. Чёртов кретин! И как я даже мысль допустил?! Конечно, она моя! Она была Там со мной. Теперь я в этом уверен.       — Всё, всё, хватит уже, — отмахиваясь от назойливого доктора. — Я в порядке. Лучше ответь мне на вопрос, — вдруг замолкаю, задумавшись. Может не стоит? Пауза затягивается.       — Я тебя слушаю.       — Да, — трясу головой. — Скажи, ведь человек не должен помнить то, что он видел, пока был в коме?       — На этот счёт нет единого мнения, — Калеб присаживается на край койки. — Кто-то не помнит ничего, некоторые помнят урывками: это могут быть фразы или короткие видения.       — Я помню всё, — поворачиваюсь к Мие. — И то, что ты была там. Держала дистанцию, но точно была. Я не мог этого придумать, — хмурюсь, чем душить себя догадками, лучше спрошу. — Ты подключал нас к симуляции?       — Нам это не нужно, — девчонка берет меня за руку, и я странным образом вдруг успокаиваюсь. — Я могу видеть твои мысли. Не влиять на них, только видеть. И не все, только самые яркие и сильные. Но пока ты был в коме, твой мозг работал в усиленном режиме, и я постоянно была рядом.       На этих словах осматриваюсь, внимательнее изучая палату. Не считая бледно-голубых тонов, она вполне сошла бы за небольшую квартиру. У стены параллельно моей койке стоит ещё одна, на колесиках. Смотрю на них и почему-то улыбаюсь.       — Сколько ни говорил ей, всё бестолку, — Калеб прослеживает мой взгляд. — Каждое утро находил кровати сдвинутыми. Хотел снять колесики, но всерьёз побоялся за своё здоровье.       Улыбаюсь. Моя девочка, кто бы сомневался. А твою новую способность мы ещё обсудим, но позже, сейчас я хочу домой. Её хочу до одури и тремора в конечностях. Всю целиком: её тело, чувства, её ласки хочу море, чтобы захлебнуться ей, тонуть в ней бесконечно-долго. Принимаю вертикальное положение, поставив ноги на пол.       — Куда это ты намылился? — Док щурится, поправив очки. Раньше не видел его в очках. Не иначе, как просто напускает важности, моська-то один хрен, как у ребёнка.       — Мы едем домой, — поднимаюсь, простынь падает к ногам, и Калеб в одно мгновение краснеет, как вареная свёкла, и тут же скрывается за дверью. Мия сидит в углу и хихикает. Маленькая засранка, как же я тебя люблю! Поднимаю простыню, намотав на бедра. — Но сначала я хочу увидеть дочь.       — Откуда ты?.. — глаза Мии на миг округляются, но удивление резко сменяется восторгом. — Ты помнишь. Ты меня слышал и запомнил!       — Конечно, я запомнил. Ты сомневалась? — притягиваю её в объятия и сразу чувствую животом ощутимый толчок. Опускаю взгляд вниз, и Мия поднимает футболку. Чуть выше пупка вижу шишку, касаюсь и слегка надавливаю — она исчезает, а мой рот растягивается до ушей.       — Она всегда узнает папу. Пока ты спал, я прикладывала твою ладонь к животу, и она всегда общалась с тобой.       — Я слышал её. Теперь понимаю, что точно слышал, — бабочки из живота, кажется, прорываются к горлу, а в уголках глаз предательски щипает. Да ладно! Этого только не хватало! Плотно сжимаю веки и шумно втягиваю воздух носом. В дверях появляется Док, украдкой заглядывает, как будто боится увидеть что-то, что видеть не положено. Улыбаюсь и подмигиваю мальчишке. Не ссы. До дома мы потерпим.       — Твоя одежда, — протягивает стопкой шмотки и с ними обувь. — Оружие заберёшь внизу, в камере хранения.       — Эрик хочет увидеть малышку, — девочка обнимает животик и нежно улыбается.       — Конечно, как будете готовы, жду вас в кабинете УЗИ, — Калеб скрывается за дверью, и я снова сгребаю Мию в охапку, целуя её в шею.       — Тебе ведь можно? — шепчу в её ушко, и она мгновенно покрывается мурашками.       — Милый, у меня почти всю беременность не было секса. Это скорее вредно, чем полезно. Так что, да, и даже нужно, — она дёргает за край простыни, и та падает к нашим ногам.       — Чёрт! Ммм… — её пальчики, обхватившие мой член, заставляю стонать и задыхаться одновременно. Впиваюсь поцелуем в её припухшие губки, исследую языком ротик, каждый его уголок, но кровь стремительно приливает у паху, и я чувствую, что теряю над собой контроль. — Иди-ка сюда, — первая поцелуй, толкаю её к стене за дверью, и закрываю замок изнутри.       Её возбуждение ощущаю даже сильнее собственного. Какая же ты у меня горячая, крошка! Голова идёт кругом, и мысли беспорядочно путаются. Мия опирается на стену, отставив попу, пока я ласкаю её киску, запустив руку в тонкие леггинсы.       — Эрик, пожалуйста! — услышав её призывный стон, едва не кончаю сразу.       Стянув вниз её штаны, с глухим рычанием вхожу в горячее тело, которого жажду так, словно это первый секс в моей жизни. Двигаюсь медленно и осторожно, едва сдерживая животные порывы, которые пробиваются наружу, ломая ребра и разрывая плоть. Реальная боль от нетерпения и желания выплеснуть наружу накопившееся, не позволяет свободно вздохнуть.       — Да, любимый, — она хнычет, добивая меня окончательно. — Не сдерживайся, прошу. Мне это нужно!       С хриплым стоном запускаю руки под её футболку и наращиваю темп. Спустя секунду, уже вбиваюсь бесконтрольно, сжимая набухшие полушария, которые подросли на пару размеров. Мия громко стонет, царапая стену, вскрикивает, её переполняет такое наслаждение, что я готов взвыть только от этого, но моё собственное уже достигло таких размеров, что, кажется, я сейчас просто взорвусь.       «Сладкая! Самая сладкая на свете! И только моя!»       На этой мысли кончаю с протяжным стоном, изливаясь глубоко в ней, и задыхаясь от удовольствия, ощутив её спазмы.       — Прости, что испортил самые важные месяцы в твоей, нашей жизни, — шепчу в её ушко, сходя с ума от сожаления.       — Самые важные ещё впереди. Главное, что ты снова с нами.

***

      — Вам точно пора домой, весь этаж слышал ваши стоны, — Калеб ухмыляется, выдавливая прозрачный гель. Как заворожённый слежу за каждым его действием, её откликом, малейшей реакцией, за тем, как вздрагивает животик, когда датчик три дэ УЗИ касается её смуглой кожи. Стараюсь впитать всё, хоть как-то компенсировать то, что я пропустил, сражаясь со своими демонами, будь они неладны. Мия смотрит на меня, вижу боковым зрением. Старается поймать мой взгляд или просто наблюдает за реакцией, за моим медленным сумасшествием, когда на экране начинают появляться отчётливые очертания.       Сердце словно замирает, пропуская удары один за другим, а после вдруг начинает колотиться с удвоенной силой, как птица в силках, стараясь вырваться наружу. Это ладошка, маленькая ручка, наполовину сжатая в кулачок. Дышу часто и рвано, словно загнанный зверь. Кто бы мог подумать? Подобной реакции не ожидал от себя даже я сам. Перевожу взгляд на Мию — всего секунда, мне нужна лишь секунда, нужно её одобрение, визуально, чтобы не отключиться от избытка эмоций.       — Эрик, может тебе водички? — Док ухмыляется. — У тебя такой вид, будто ты сейчас вырубишься. Хотелось бы этого избежать, ты напугаешь Мию.       — Заткнись и делай свою работу, — кажется, хмурюсь, или только кажется. Все движения, жесты, вплоть до рваных вздохов, выходят на автомате, бесконтрольно. Под контролем сейчас только монитор и её животик, блестящий круглый мячик, такой сладкий, что захватывает дух.       — Давай взглянем на личико, — Калеб бубнит себе под нос, но я прислушиваюсь. В мыслях вдруг всплывает образ, совершенно не по теме: кот, большой, полосатый, его уши поворачиваются на каждый звук. Слышу короткий смешок девчонки — засранка снова роется в моей голове. Ухмыляюсь. И почему я не удивлён этой новой способности?       — Постой! — сердце снова замирает, падает и подскакивает до самого горла. — Это… Она что, пальчик сосет? — стаи мурашек, волна за волной, пробегают по телу, и я делаю судорожный вздох.       — Она дремлет. Как ни странно, вы её убаюкали. Обычно во время УЗИ ваша дочь вертится, как волчок.       Малышка на экране держит во рту большой пальчик и морщит носик. Из груди вырывается смех, но звучит сдавленно и нервно. Блять. Кажется, я превращаюсь в истеричку.       — Почему я не могу увидеть ее целиком?       — Эрик, во-первых, Мие уже скоро рожать, ребенок слишком большой, и датчик не может охватить его, её, целиком.       — А во-вторых? — нетерпеливо дергаюсь, когда пауза затягивается. Док мнётся, у Мии ёкает в груди. Не нравится мне это. Ладони покрываются липким потом. — Калеб, говори!       Мия берет меня за руку, всеми силами стараясь успокоить. Я буквально вижу ее спокойствие, начинаю дышать им, пропуская через себя. Пульс стихает, дыхание выравнивается. Не представляю, детка, как ты это делаешь!       — Успокойся, папочка, — наконец Док продолжает, и я снова превращаюсь в слух. Кот ведёт ухом, Мия хихикает. — Никаких патологий ни у малышки, ни у мамы нет, — Мама, папочка. Душа вдруг растекается бальзамом, приятно обволакивая нутро. На мгновение вдруг кажется, что все это происходит не со мной. Словно внутренний протест — я не достоин, не заслужил. — Эрик, ты меня слушаешь? — поднимаю взгляд и коротко киваю. — Ваша дочь очень крупная, точно больше четырех килограммов. У Мии узкий таз.       — Калеб, мы уже об этом говорили, — перевожу взгляд на Мию. Хмурится. Могла бы, ещё бы и ножкой топнула, упрямая девчонка. — Я буду рожать сама! Ты сам сказал, что как раз-таки, таз её пропустит. Остальное мелочи. Я справлюсь! И никаких обезболивающих. Может со следующим ребенком, но не сейчас. Вы не отберете у меня этот момент! Он только мой, наш с дочерью! — сердечко колотится, как у зайца, пухлые губки дрожат. Животик начинает шевелиться, и спустя мгновение, уже ходит ходуном.       Вытираю гель салфеткой и накрываю ладонями сладкий живой мячик. Тише, малышка, мамочка слегка на взводе.       — Спокойно, детка, — Мия, скатившись с кушетки, поправляет футболку и в одну секунду оказывается у меня на коленях. — Всё будет так, как ты решишь, тише, — глажу её по спине, по волосам, целуя в висок. Снова представляю кота — он мурчит и трётся о её ноги. Мия улыбается. — Нам пора домой.