Алый полководец: перерождение

      — Как думаешь, Нами действительно могла убить Усоппа? — Санджи и Зоро спорили где-то рядом, их голоса доносились приглушённо, будто сквозь вату. Я сидела, опираясь о корни поваленного дерева, и изо всех сил старалась не свалиться набок.       Мне нужен сахар. Мне чертовски нужен сахар!       Тело мелко потряхивало. Руки дрожали, как у наркомана на отходняке. Я вцепилась в последний леденец, сунула его в рот и яростно раскусила, будто от этого зависела моя жизнь. Может, так оно и было.       — Не знаю, я видел ее иногда просто грубой, она могла убить в порыве гнева, — пробормотал Зоро.       — Ты что, снова назвал её плоскогрудой? — фыркнул Санджи.       А мне… плевать. Голова раскалывается. Я схватилась за виски. Всё вокруг расплывалось — цвета пульсировали, как при перегреве в глазах. Воздух был слишком горячим, а внутренности — холодными. Жар и озноб одновременно. Какого чёрта…       Это всё укол. Два за раз слишком много… Черт, сглупила! Я не убила Арлонга с расчетом на то, что смогу это сделать в случае необходимости позже. Но не думала, что произойдет такое! Я яростно разгрызала леденец, пока он не закончились. Не хватает… Сердце бьется слишком быстро! Не к добру это!       — Джерилл? — кто-то позвал, голос будто издалека. Я даже не поняла, кто именно.       Пальцы заныли. Я посмотрела на руку — в ладони, среди стиснутых пальцев, ярко алела кровь. Я закашлялась. Глубоко. С надрывом. Не к добру…       — Джери! — кто-то тряс меня за плечи. Всё поплыло перед глазами. Мир шатался, как палуба корабля во время шторма. Надо было лечь, но я знала — если закрою глаза, просто вырублюсь.       — Я в порядке… — прохрипела я, с трудом выдавливая слова. — Минутку… Просто минутку…       Организм был истощён. Укол дал мощный выброс энергии, да… но он выжег всё до дна, как пламя костра последние угольки. Я чувствовала, как мои клетки ноют от перегрузки. Сила пришла… но слишком резко. Слишком быстро. Дальше события развивались стремительно и немного мимо меня, так как я все время мучалась от головной боли. Нами поняла, что была обманута Арлонгом и никогда не сможет выкупить деревню и, разрыдавшись, попросила помощи у Луффи. И ребята пошли в Арлонг-парк бить им лица. Ну а я же осталась с сестрой Нами, Ноджико, приходить в себя. Сейчас боевая единица из меня никакая. Да и они справятся и без меня.       В следующий раз буду умнее. Обещаю себе. Но сейчас… Сейчас я просто лежала, чувствуя, как голова гудит, как сердце стучит в висках, как тело отказывается повиноваться.       Чёрт, вскрыться от этой боли хочется. Но это — пустяки.       Потому что эта боль… она напоминала о нём.

***

      Однажды, на одном из непримечательных, затерянных в волнах островов Гранд Лайна, стоял городок. Он был небольшим — всего с дюжину улиц, выложенных булыжником, с черепичными крышами, всегда тёплым морским ветром и запахом свежей выпечки, разносившимся от лавки старика Генса. Город был уютным, почти как плед, заботливо наброшенный на плечи в прохладный вечер. И именно там жила моя семья.       Тогда я была просто ребёнком. С копной непослушных чёрных волос, которые мать каждый день заплетала в две тугие косы, чтобы они не мешали, и с глазами цвета раннего неба — ясного, прозрачного, наивного. Мне было семь, и я жила в мире, где солнце вставало вовремя, отец всегда возвращался с работы, а мама знала, как зашить любую рану — от порванной игрушки до разбитого колена.       Я была счастлива. Это звучит просто, но в те времена — это было всё, что мне нужно. Счастье заключалось в том, как отец подкидывал меня в воздух, пока я визжала от восторга, цепляясь за его сильные руки. В том, как мама запевала тихую колыбельную, пока расчесывала мне волосы перед сном. В запахе свежевыстиранного белья, развешенного на верёвке между домами, в жужжании цикад под окнами, в плеске волн за околицей.       И больше всего — в брате.       Он был старше на восемь лет, высокий, худощавый, с вечно растрёпанными волосами и умными глазами. Я считала, что он знает всё на свете. Особенно — о звёздах.       Каждый вечер мы поднимались на крышу нашего дома, укутывались в старый шерстяной плед и смотрели вверх, в глубокое, бесконечное небо.       — Видишь ту? — он указывал пальцем. — Это Вега. Она светит ярче, чем большинство звёзд, потому что находится близко. Почти как ты — всегда под боком.              Я запоминала названия, будто это были имена новых друзей. Малый Лев, Пегас, Андромеда. Словно части другого, волшебного мира, который существовал только между мной и ним.       Днём я была ураганом. Я носилась по улицам босиком, с ободранными коленками и измазанным лицом, гонялась за мальчишками, дралась из-за стеклянных шариков, падала в пыль и поднималась с грохотом.       А потом, будто ничего не случилось, сидела на крыльце с соседскими девочками, распутывала ленточки и придумывала истории о куклах-принцессах, попавших в бурю и сбежавших с пиратами. Я была везде и сразу, и жизнь была одна сплошная игра.       Я не знала, что за пределами нашего города мир был другим. Я не знала, что в нём есть жестокость, боль, предательство. Всё это было далеко, будто другой континент, о котором говорили только взрослые шёпотом. Я жила в маленьком пузыре, в котором не было места страху.       Мир казался огромным, но добрым. Люди — справедливыми. А я — неуязвимой. Наверное, я была глупой. Ватной. Удивительно наивной. Но, ведь… в этом и было моё счастье.       Счастье — это когда ты не знаешь, что такое утрата. Когда твоя самая большая проблема — сломанная игрушка или испачканное платье. Когда ты веришь, что звёзды — это тоже семьи, просто высоко в небе.       И что старший брат будет рядом вечно. Что мама всегда обнимет, а папа всегда успеет вернуться до заката.       А потом… моё счастье закончилось. Не вдруг — оно треснуло, как стекло под ногой, и в этот треск разлетелась вся моя жизнь.       Это началось с шёпотов. С тревожных взглядов взрослых, с ночных разговоров на повышенных тонах за закрытыми дверями. Тогда я не понимала, почему отец всё чаще задерживается допоздна, а мать смотрит в окно слишком долго. А потом… пришёл день, который всё разрушил.       На нашем острове обнаружили один из первых подпольных штабов Революционной армии. Они ещё не были той силой, которую мир боится сегодня. Тогда они были искрами — маленькими, горячими, непредсказуемыми. Но для Мирового правительства этого было достаточно.       Их ответ был безжалостен. Беспощаден. Мгновенен.       «План Дандросса»       Так потом называли то, что случилось. Стратегия устрашения. Мера устрашения.       На бумаге — операция по устранению потенциальной угрозы.       На деле — массовое истребление. Не один остров сгорел в тех неделях огня и пепла. Множество городов было стёрто с лица земли, словно их никогда и не было. Тысячи невинных жизней канули в пламени под этим безликим именем.       Жертвы во имя «большого мира». Для кого-то — просто цифры в докладе.       Я всё ещё помню…       Как пахло горелым деревом и мясом, когда город охватил огонь. Как небо почернело от дыма, и свет солнца стал красным, словно само небо было в крови. Как улицы, по которым я бегала босиком, были усеяны телами. Некоторые — с которыми я делила игрушки, хлеб, мечты. Теперь — безмолвные, мёртвые.       Я шла босиком по горячей мостовой, окликала всех… Но никто не отвечал.       Я нашла родителей в нашем доме. Отец лежал у двери, загораживая её телом. Мама — рядом, будто пыталась к нему доползти. Они были слишком спокойны. Слишком неподвижны.       И я… я трясла их за руки. Целовала в щёки. Просила проснуться.       — Мама… папа, вставайте. Вы обещали, что мы сегодня пойдём к морю… Помнишь? Ты обещала, мама…       Но они не шевелились. Я не понимала, почему. Не могла принять, что такое смерть. Для меня это было как заснуть… просто очень крепко. Я звала брата, я кричала. И он нашёл меня. Весь в ссадинах, с разорванной одеждой, хромая — но живой. Он поднял меня на руки. Он прижал меня к груди так крепко, что мне было больно дышать.       — Мы уходим, Джери. Мы должны идти.       Он бежал. Схватив меня, он мчался сквозь горящие улицы, мимо падающих крыш, мимо стен, разрушающихся под залпами пушек. Он пробивался сквозь огонь и хаос. И я, как дура, цеплялась за него и смотрела, как рушится мой дом. Мой мир.       Но разве может один человек — даже самый сильный, даже мой брат — спасти кого-то от целой армии?       Нет.       Они настигли нас у окраины, возле старой колодца, где мы когда-то прятались в прятки. Он закрыл меня собой. Даже тогда… даже когда пули уже летели. Он встал между мной и смертью.       И я видела, как его тело дёрнулось от выстрела. Один… второй… третий.       Он всё ещё держал меня. До последнего. Даже когда ноги его подогнулись. Даже когда он начал оседать на колени. Он уронил меня бережно — как будто боялся, что я ударюсь. Его глаза смотрели на меня — такие же голубые, как когда-то мои. Полные любви. Полные страха — не за себя, а за меня.       — Живи… Джерилл…       — Братик?.. — я прошептала, схватившись за его руку. Но она уже не сжимала мою. Только лежала холодной тяжестью.       И я просто сидела рядом. Слишком испуганная, чтобы плакать. Слишком опустошённая, чтобы кричать. Тогда я впервые поняла, что жизнь — не справедлива. Что добро не всегда побеждает. Что смерть — не что-то далёкое, а то, что может прийти за тобой в любой момент.       Всего один день. Один день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». До — тёплое, уютное, наполненное смехом. После — обугленное, тяжёлое, тихое.       Как же я выжила? Иногда мне кажется, что правильнее было бы спросить: зачем?       Ответ простой. До глупости простой. Я оказалась подходящего возраста.       Всего лишь цифра в чьём-то списке. Очередная единица в колонке: соответствует требованиям.       Меня, как и десятки других детей с моего и других сожжённых островов, схватили и отправили в одно место. К нему. К Цезарю Клауну.       Я не знала его имени тогда. Только лицо — улыбающееся, как фарфоровая маска. Слишком белое. Слишком спокойное для того, кто творит такое.       До сих пор помню первый день. Гул лаборатории. Холод пола под босыми ступнями. Металлический вкус страха на губах. Мы стояли в ряд — мальчики и девочки, дрожащие, исцарапанные, в пепле и слезах. А он говорил. Увлечённо. Даже вдохновенно.       «Вы — шаг в будущее. Гибридные дьявольские фрукты. Первый в своём роде эксперимент!»       Я тогда не понимала ни слова. Что такое дьявольский плод? Что значит «гибридный»? Почему мы здесь? Но никто не собирался объяснять. Объяснения были для тех, кому важно, что с ними будет. Нам оставили только роли — подопытные единицы с серийными номерами на плече, где у меня сейчас лишь пятно от старого шрама.       Он собрал нас — ровно сотню. Сто жизней. И попытался каждому вживить экспериментальный дьявольский плод — гибрид парамеции и зоана, хаотичное, нестабильное создание, противоречащее законам природы.       Он сам говорил, что это «прорыв». Для него — гениальный шаг. Для нас — медленная смерть.       И тогда начался настоящий ад.       Когда вещество проникло в моё тело, я почувствовала, как оно вспыхивает изнутри. Как кровь закипает, бурлит. Вены будто стали змеями, готовыми лопнуть от боли.       Каждая клетка кричала. Я билась, извивалась на холодном столе, выдирая ногтями кожу, вгрызаясь в зубы, чтобы не сойти с ума. Я теряла сознание. Приходила в себя. И всё повторялось.       Дети кричали вокруг. Кто-то звал маму. Кто-то просто захлёбывался в собственных стонах. Некоторые умирали почти сразу — тела просто не выдерживали перегрузки.       Через неделю… Нас осталось десять.       Через месяц… Двое.       А потом… Осталась только я.       Единственная. Живая. Или уже не совсем живая. Я не знала — это чудо или проклятие.              Но Цезарь ликовал. Он восхищался, будто я — не выжившая, а его личный трофей. Я стала «образцом». Он больше не боялся за мою жизнь. Он мог делать всё, что угодно.       Он проверял, как далеко можно зайти. Как сильно можно искалечить плоть. Как глубоко можно врезать, прежде чем она снова срастётся. Он изучал мою улучшенную регенерацию — способность, полученную вместе с этим уродливым даром.       Порезы затягивались за часы. Сломанные кости срастались за день. Даже от ожогов не оставалось и следа.       Он стал смелее. Жестче. Эксперименты — бесконечны. Наказание за непослушание — еще хуже. Каждый новый эксперимент — это шаг за грань. И я перестала бояться.       В какой-то момент боль перестала быть болью. Я больше не кричала. Не плакала. Я лежала. Смотрела в потолок. И просто… ждала, когда закончится очередной день.       Мне было всё равно. Кому-то потребовались годы, чтобы притупить боль. Мне — месяц.       Апатия. Чёрная, холодная, вязкая. Она обволакивала всю мою сущность. Я забыла, как это — смеяться. Забыла, как это — быть ребёнком.       Но… я не умерла внутри. Не совсем. Иногда… среди всей этой боли… я всё ещё хотела жить.       Потому что он отдал свою жизнь за то, чтобы я жила.       А потом я встретила его.       Тот день начался, как и сотни других — запах антисептика, яркий свет ламп, стекло, металл, голоса за дверью. Я уже не ожидала ничего нового. Просто существовала.       Но он был… другим. Тихим. Неспешным. Внимательным до пугающей степени. Его звали Вегапанк. Он не кричал. Не мучил. Он… спрашивал. Словно моё мнение что-то значило. Словно я — человек, а не цифра в таблице.       В первое время я мало что понимала. Не пыталась понять. Не хотела. Я всё ещё была в тумане боли и апатии, в состоянии… выживания. Но в тот день, когда он появился, Цезарь Клаун исчез из моей жизни навсегда. И вместе с ним — боль.       Вегапанк следил за моим состоянием лично. Говорил, что я представляю исключительный интерес. И в отличие от Клауна — не пытался сломать меня, чтобы что-то получить. Он искал… способы восстановить. Понять. Исцелить.       Он часто заговаривался — вслух, сам с собой или со мной, не обращая внимания, слушаю ли я вообще. Я слушала. Я всегда слушала.       Постепенно его голос стал мне привычен. А потом — необходим. Он стал частью моего мира. Единственным, что было в нём живым.       И однажды — я назвала его отцом.       Он замер, как будто я выстрелила. Сначала нахмурился. Сказал, чтобы я не путала. Чтобы не придумывала себе «сказки». Но злость была наигранной. Он просто боялся. Боялся той части меня, что всё ещё могла… привязываться.       Но с того дня я больше не чувствовала боли. Ни в теле, ни в душе.       Должна ли я была кого-то ненавидеть? Цезаря, за то, что сделал со мной? Дозорных, за то, что сожгли мой дом? Революционеров, чья борьба разрушила мою семью?       Нет.       Я устала от ненависти, даже не начав её. Она требовала слишком много сил, которых у меня уже не было. Как можно ненавидеть механизм? Шестерёнку в гигантском, бездушном мире?       Никто из них даже не знал, что сделали со мной. Какой в этом смысл?       Вместо этого… я нашла отдушину. Нашла её в человеке, который не жалел меня — но видел. Понимал. В Вегапанке.       Может, это было неправильно. Может, я перепутала доброту с привязанностью, науку — с заботой. Но мне стало легче. А он перестал злиться. Совсем. Я чувствовала его одобрение. И это было важнее всего.       Если я его слушалась — мне разрешали гулять. Сидеть в саду. Читать. Смотреть на небо. Свет. Я могла снова видеть свет. И мне этого хватало.       Первое сознательное убийство… Я помню его слишком отчётливо. Я сделала это не потому что приказывал Цезарь, не ради собственного спасения. Я никого не защищала. Никто не угрожал мне напрямую.       Я защищала.       Один человек ворвался в лабораторию — весь в шрамах, с безумием в глазах, и кричал, что «отомстит за своих». За семью. За деревню. Я даже не запомнила его лица.       Моё тело двинулось само. Как защита. Он упал через секунду, с хрипом. Я смотрела на него — на рану, на кровь. И ничего не чувствовала. Ни вины. Ни страха.       Лишь… лёгкую радость, когда Вегапанк похвалил меня. Хоть и сам был не очень доволен таким исходом. Слишком он был добр…       «Реакция быстрая, молодец, спасибо… но больше так не делай»       Я тогда поняла: если он будет доволен — я буду в безопасности. Я не была доброй. Я не была злой. Я просто хотела, чтобы кто-то снова сказал, что я молодец.       А потом он сказал:       «Ты готова. Пора выходить в мир. Пора быть… полезной.»       Мне было двенадцать. И я ушла из лаборатории как представитель Вегапанка — его глаза и уши внутри Дозора. В правительстве, которое когда-то сожгло мою семью.       Но я не чувствовала ненависти. Они были частью машины. А я — её шестерёнкой. И это значило, что я внутри. А не под её гусеницами.       И тогда началось мои попытки жить заново. Улыбаться. Смеяться. Не по приказу — а по-настоящему.       Сначала выходило плохо. Губы тянулись в фальшивую гримасу, глаза не искрились. Но я училась. Я смеялась в ответ на чужие шутки. Притворялась. Повторяла.       А потом в какой-то день… Я по-настоящему рассмеялась. Честно. Вслух. И почувствовала… тепло.       Я училась радоваться. Ходить по улицам. Сидеть в кафе. Болтать ни о чём. Просто жить.       Мои руки были в крови, но сердце — в покое. Я прятала боль глубоко, так глубоко, что почти сама забывала, что она там. Научилась носить маску. Искреннюю, живую.       И всё это — ради него. Ради моего брата. Он отдал жизнь за меня, и я не имела права растрачивать её понапрасну.       Я помнила. Жила. Улыбалась. Смеялась. За нас обоих.       А потом… всё снова перевернулось. В третий раз.       Я распахнула глаза, холодный пот стекал по вискам. Воспоминания пытались захлестнуть — как волна, как бездна. Я встряхнула головой. Отогнала их.       Нет. Хватит.       Прошлое больше не важно. Оно — пыль на ботинках. Моё настоящее требует всего моего внимания. Здесь — люди, битвы, кровь и тепло. Здесь — моя сила и моя воля. А то, что было… лишь слабый след на спине. Тонкий шрам, который не ноет, пока я не касаюсь его.       И я больше не касаюсь.

***

      Я сидела на столе с перекрещёнными ногами, покачивая ногой и хрустя очередным леденцом, с самой настоящей садистской ухмылкой наблюдая за тем, как этому зеленоволосому упрямцу наконец-то зашивают его раны. Он шипел, напрягал челюсть, сжимал кулаки — но не издавал ни звука. Упрямый, как всегда.       — Глупец! — ругался местный врач, молодой парень с мешками под глазами и в застиранном белом халате, — Ты пытался сражаться с такими ранами? У вас на корабле вообще врач есть? Или вы надеетесь, что вас склеит само провидение?! — он раздражённо дёрнул за нить, и Зоро болезненно вздохнул сквозь зубы.       — Доктор? Хм… Хорошая идея, — Луффи почесал затылок, глядя в потолок, как будто сейчас пытался вспомнить, где последний раз видел врача. — А что с Джери было? — вдруг спросил он, кивнув в мою сторону.       Врач резко повернулся ко мне, будто только сейчас заметил, что я всё ещё здесь — сидела, позёвывая и подкидывая в рот очередной леденец.       — С этой? — он скривился, — Ни одно обезболивающее не сработало. Ни жаропонижающее. Ни антивирусное. Всё отлетало, как вода с гуся. Вирус? Нет. Простуда? Исключено. В итоге — просто… выздоровела сама. Сидит теперь на сахаре, как будто это её личный наркотик. Где вы вообще такой экземпляр откопали — без понятия, но это уже за пределами моей компетенции. Я тут обычный врач, а не алхимик.       — Как страшно! — пропела я с наигранной дрожью в голосе, пряча ухмылку за леденцом, — Я и так отлично знаю своё тело, так что не переживайте, доктор. Просто… слегка напортачила.       Не рассказывать же им, что вколола себе препарат из лаборатории Вегапанка, вероятно, с этикеткой «использовать только в случае смерти или абсолютной безнадёжности». Побочки? Да фиг с ними. Главное — я встала на ноги. А значит, работает.       Зоро метнул в меня долгий, тяжёлый взгляд. Его голос был хриплым, но уверенным:       — Это не смешно.       Я закатила глаза.       — Сейчас лучше о себе беспокойся, — оборвала я, наклоняясь вперёд и разглядывая его перевязанные бока, — А я уже в порядке. Честно. Немного ломки, немного головной боли, немного галлюцинаций… Всё как обычно.       Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я резко перебила:       — К тому же, — моя улыбка стала шире, — намечается крупная попойка. Не хочешь же из-за своих ран её пропустить, да?       Зоро фыркнул, отвернулся, пытаясь скрыть искру упрямого удовольствия в глазах. Конечно не хочет. Никто из нас не хочет. Боль пройдёт. А выпивка — нет. Сейчас — просто вечер. Просто мы. Просто тепло. А я — снова на ногах.       И, чёрт возьми, даже это уже стоит отметить.

***

      Попойка в честь победы над Арлонгом продолжалась уже сутки — бесконечный водоворот смеха, музыки, лязга кружек и хриплых голосов, наперебой поющих песни о море и свободе. А я только сейчас выбралась из тени — головная боль, наконец, отпустила, и мир стал чуть менее мутным и дрожащим.       На улицах царило настоящее безумие: кто-то плясал на столах, кто-то спал под ними, а самые стойкие продолжали налегать на алкоголь, как будто пытались победить само похмелье ещё до его наступления. Даже те, кто обычно не пил, уже давно сдались под напором всеобщего веселья. Санджи носился по округе, бесполезно флиртуя с местными девушками. Те и улыбались, и хихикали, но раз за разом ускользали. Упрямый, но, кажется, сам кайфует от процесса.       А вот Зоро… Он сидел в тени большого дерева, опершись спиной о бочку, с полупустой бутылкой в руке. Молчаливый, расслабленный. В глазах отражался пляшущий свет от костров. Вот она — моя жертва.       — Наш цветочек скучает? — с легкой усмешкой я плюхнулась рядом с ним, с удовольствием наблюдая, как он краем глаза на меня покосился. Ни Усоппа, ни Нами видно не было — вечеринка разнесла нас всех по разным углам.       — Я думал, ты и не придешь, — буркнул он, проигнорировав мой вопрос.       — И пропустить такое веселье? Извольте! — я наигранно всплеснула руками и, как по привычке, стала шарить по карманам в поисках леденца. Но… пусто. И на столах ничего сладкого. Абсолютно ничего. Печально вздохнула.       — Ты поедаешь сладкое в смертельных количествах, особенно в последние дни, — заметил он, чуть хмурясь и подливая себе пива. Я задумчиво покосилась на него.       — Я конечно люблю сладкое, но не настолько… — задумалась я, — это можно сказать из-за фрукта.       На самом деле не из-за фрукта, а каких-то опытов отца, но я сама подробностей не знаю. Лишь результат, — сахар для меня как кислород, он источник моих сил, и его недостаток в организме сильно ослабит меня, так что после таких заварушек я налегаю на него с особенной силой, — в целом это не секрет, да и смысл мне такое скрывать.       Он долго молчал, прежде чем снова заговорить.       — Почему ты не используешь свой фрукт? — в его голосе не было давления, лишь тихое любопытство.       Я немного напряглась.       — В этом нет необходимости? — пожала плечами. Ну ладно, парочку моментов нужды были… Но я просто не могу. Пока. Не знаю почему. Может, что-то сломалось внутри, может, я сама себя блокирую. Всё возможно.       — Все фруктовики, которых мы встречали, используют его на постоянной основе. — усмехнулся Зоро, слегка поддразнивая.       — А я — нестандартный фруктовик, — с натянутой улыбкой отвернулась, не желая продолжать тему. Зачем ему это знать? Он не поймёт. Никто не поймёт, пока сам не окажется в теле, где каждый мускул скрипит от чужого вмешательства.       Какое-то время мы сидели молча, несмотря на шум вокруг. Каждый думал о своём. Я чувствовала, как в нём бурлят вопросы, как и во мне. Хотел бы, наверное, узнать, что случилось с Михоуком. Почему я упала после битвы. Почему сахар стал для меня жизнью. И почему… он сам носит леденцы в карманах.       Но, как и я, он понимал: задавать эти вопросы бессмысленно. Ответов всё равно не будет.       И тут…       — ДЖЕРИЛЛ-ЧААААН! — как из-под земли вынырнул сияющий Санджи с огромной тарелкой в руках. Его глаза светились от гордости. — Я приготовил для вас торт! Чтобы вы не скучали!       Я буквально ожила. В глазах загорелись огоньки.       — САНДЖИ! Ты просто волшебник! Спаситель! Бог десертов!       — Джерилл-сааан… — томно улыбнулся он, будто готов был умереть счастливым. Я поднялась на ноги, бросив последний взгляд на Зоро, который прищуренно смотрел на сцену, явно подавляя ухмылку.       — Так, тут есть что-то кроме этого дешёвого пива? — уверенно спросила я, уже чувствуя, как возвращается настроение.       — Что ты имеешь против пива?! — возмутился Зоро с неожиданной искренностью, хватаясь за свою кружку, будто защищал её честь. Санджи же, уже наполовину исчезнувший в толпе, появился обратно, держа в руке бокал вина.       — Для прекрасной леди — лучшее вино Ист Блю!       — Чудно! — довольно ухмыльнулась я. Да, боль уходит, раны затягиваются. И пусть внутри меня всё ещё ноют воспоминания, пусть тело кричит об усталости — сегодня я жива, среди людей, которые по-своему… важны.       А это уже повод пить. И веселиться. Пока есть возможность.

***

       — Капииитааан! — повисла я на бедном Луффи, как мокрая тряпка на веревке, не давая ему даже прикоснуться к тарелке, где высилась огромная гора сочного мяса. — Неужели это мясо для вас важнее меня?! — мои глаза моментально наполнились слезами, губы задрожали, и я добавила в голос ту самую трагическую нотку, которую он точно не ожидал.       Луффи застыл с куском мяса в руке, зависнув между чувством голода и внезапным эмоциональным шантажом. Его челюсть приоткрылась, а взгляд бегал между мной и едой. В полном замешательстве.       — АХАХАХАХА! — закатывался от смеха Усопп, почти падая со скамейки. — Она его сломала! Даже мясо не спасёт!        — Носатик! — радостно пискнула я, резко переключаясь на цель повеселее. — Моя любимая жертва!        — НЕЕЕТ! — взвыл он, в панике отскакивая от стола, точно знал, что ничем хорошим это не закончится. — Не подходи! Не трогай! Я слишком молод, чтобы умирать от перегрузки общения с тобой!        — А скажи-ка, носатик… — я прищурилась, хищно приближаясь, — Ты своей рогаткой можешь человека запустить в воздух? Например… меня?        — НИ ЗА ЧТО! — чуть не задохнулся Усопп, уже прикрывая свою драгоценную рогатку телом, как ребёнок — плюшевого мишку. — Ты ж не знаешь, где приземлишься!        — Ну рааади меняяя… — я завалилась прямо к его ногам, глядя на него снизу вверх, с жалобным мольбою во взгляде, держа в одной руке почти пустую бутылку вина, которую уже откровенно облизывала от тоски.        — Так, всё, ей больше не наливать, — прозвучал голос здравомыслия, принадлежавший, как ни странно, Зоро. Он ловко отобрал бутылку и закинул её куда-то через плечо, отчего кто-то на заднем плане возмутился, ведь попали точно в него.        — Уйди, грабитель! — в отчаянии я обвилась руками и ногами вокруг Усоппа, который уже жалел, что родился в один век со мной. Он завопил, пытаясь сбросить с себя эту «пьяную змею». — СКУКААА! — завыла я, в очередной раз театрально падая на землю, точно великая трагическая актриса.       — Кто бы мог подумать, что ты так плохо переносишь алкоголь, — задумчиво произнёс Санджи, подкуривая сигарету и откинувшись на спинку скамьи. — Я думал, ты из тех, кто выносит ром лучше нас всех…       — Я вообще-то суперсолдат, но у меня слабость к сладкому, вину и забавным мальчикам, — буркнула я, лёжа звёздочкой на земле. Зоро, кряхтя, поднял меня за воротник и усадил рядом на скамейку. Я мотнула головой, и мои волосы растрепались так, будто я только что выбралась из циклона. — Отпустите, изверги! — возмущённо забурчала я, кривясь, как дитя, у которого отняли последнюю конфету. — В вас ни капли жалости!       — Ради безопасности корабля и душевного равновесия Усоппа — нет, — мрачно ответил охотник на пиратов, крепко удерживая меня на месте. Я надула щёки. Секунда — и в голову пришло воспоминание, как молния.       — А между прочим… — начала я, хитро щурясь. — Ты мне до сих пор должен компенсацию!       Зоро поднял одну бровь.       — С чего бы это?       Я резко повернулась к нему, ткнув пальцем в грудь, будто сейчас собиралась выписать чек на миллион ягод.       — За льва!              — …Что? — парень отстранился, как будто я заразная.       — Льва! На прошлом острове! Ты! Его! Спугнул!       Теперь вся команда замерла, повернув головы к нам, как будто я заявила, что собираюсь выйти замуж за крокодила. Санджи, даже накладывая мне очередной кусок торта, застыл с ложкой в воздухе.       — Ты что, хочешь сказать, что… действительно хотела того… льва? — осторожно переспросила Нами, с выражением «я не подписывалась на это».       — Да! Я его приручила! — гордо воскликнула я, положив руку на грудь. — Он был такой пушистый, благородный… Сначала зарычал, конечно, но я ему объяснила кто тут глава прайда, и всё! Катал меня по всему городу, делал, что я говорю! Он даже позволил мне завязать ему косички!       — …Ты завязала косичку… льву? — Усопп медленно отодвинулся.       — Она была такая красивая… — вздохнула я с грустью. — И он был великолепен… пока один зеленоволосый псих не испортил всё своим «я сейчас тебе шею сверну» взглядом! Он сбежал, понимаешь?! Сбежал!       Я театрально взвизгнула и схватилась за голову.              — Я почти приручила короля зверей, а ты всё испортил, Зоро! Ты должен мне компенсацию!              — Ты хочешь, чтобы я… что? Вернул тебе льва? — Зоро смотрел на меня с видом «я просто хотел спокойно выпить».       — Ну… или хотя бы шоколадку. Но льва предпочтительнее, — пожала я плечами. — Он мне нравился. У него были добрые глаза. В отличие от твоих, демонище… — Санджи прыснул со смеху и, подавив очередной смешок, произнёс.       — Ну, Зоро, теперь тебе придётся отращивать гриву и тренироваться рычать, чтобы компенсировать утрату.       — Я вас всех… — пробормотал мечник, поднося к губам кружку. Я торжествующе закинула ноги на лавку и довольным видом схватила ещё один леденец, как награду за моральную победу.       — Но если ты всё-таки захочешь откупиться львом… я рассмотрю предложения, — подмигнула я Зоро, а затем, повернувшись к Усоппу, добавила: — А ты, носатик, будешь моим камердинером. Надеюсь, ты умеешь гладить львиную шкуру?       — НИ ЗА ЧТО! — завопил Усопп, роняя стакан, — Не вмешивай меня в этот цирк!       — Жаль… — трагически выдохнула я, запрокидывая голову и поднося ко рту леденец, — я ведь уже и имя ему придумала… — громкий хруст — леденец не выдержал моего горя и сломался в зубах. — Мордогрыз… — печально прошептала я сквозь крошки, как будто только что похоронила мечту всей своей жизни.       Вокруг повисла доля молчания. Даже Зоро отвёл взгляд, скрывая ухмылку.       — Нет, ну всё, хватит, — Усопп вскочил и принял оборонительную позу, — если он каким-то чудом вернётся, я первый на шлюпку! Мордогрыз… Господи, и ты называешь меня странным…       Праздник продолжался — шумно, абсурдно, по-семейному. А я чувствовала себя частью этого хаоса… и, черт побери, мне это нравилось.