Алый полководец: перерождение

      Это определённо был сон.       Тот странный, тягучий, как мёд, сон, где всё вроде бы по-настоящему, но внутри уже знаешь — слишком плавно, слишком чётко, слишком знакомо, чтобы быть реальностью.       — Напомни, почему мы тратим время на этот бред? — раздражённо пробурчал я, устало закатив глаза и остановившись на месте. Вокруг всё было каким-то вычурным: яркие фасады, блестящие витрины, мимолётные, но слишком улыбчивые прохожие. Мир — будто размыт от жары или нереальности. Или от того, что я просто не помню детали того дня. Мы тогда только прибыли на Алабасту.       — Потому что может быть прекраснее девушек в очаровательных нарядах? — завопил Санджи, сделав почти сальто от переизбытка восторга. Он вертелся на месте, подпрыгивал, заглядывал в окна, задирал голову — типичное поведение идиота, потерявшего остатки здравого смысла. Джерилл его только пару минут назад избила за то, что кок пытался нарядить ее в наряд танцовщицы. После чего ее куда-то увела Нами.       — Ты хотел сказать в извращённых нарядах, любвеобильный кок, — процедил я сквозь зубы, не сдержав раздражения. Мне уже тошно было от этой карусели магазинов, нарядов и визжащего счастья повара.       Санджи резко замер, как будто кто-то остановил его на паузе, и обернулся с убийственным взглядом.       — Что сказал, тупой мечник?!       — Что слышал, — равнодушно пожал я плечами, даже не поворачиваясь к нему. Плевать. Пусть кипит от злости, хоть уши дымятся. У меня и так с терпением были проблемы, а здесь, в этом липком сне, всё действовало мне на нервы вдвойне.       И почему я в своем долбанном сне спорю с этим коком?       — Ты просто настолько глуп, что даже не можешь оценить женскую красоту! — завёлся он, размахивая руками как флажками. Я закатил глаза в третий, чёртов, раз.              Да знал бы ты, как я её оцениваю у одной конкретной особы, кок. Ты бы не то что побагровел — испарился от ревности к чертям собачьим.       — Я просто не кидаюсь на каждую проходящую юбку, дерьмовый кок, — буркнул я, скрестив руки на груди. Челюсть сжалась. Углы сна начали смазываться, но внутри всё продолжало кипеть.       И тогда вышла она. Сонное марево вокруг — вся эта суета, яркие фасады, шум города, голоса прохожих — всё исчезло. Осталась только она.       Я не сразу понял, что это Джерилл. В тот день я не мог поверить, что это она. Из привычного лишь глаза, полные раздражения. Слишком сильный акцент на фигуру, и этот алый топ, натянутый на ее грудь, словно специально, чтобы разбить мне остатки самоконтроля. Юбка с вырезом, накидка, которая больше подчёркивала, чем скрывала.       Я откровенно пялился. Да, во сне мне было плевать на приличия.       Глаза скользнули по ней, снова и снова, возвращаясь к животу, к шее, к этим чёртовым бёдрам. Она шла, как будто собиралась убить кого-то — и я был бы рад, если бы этим кем-то оказался я. Смог бы получше рассмотреть, поближе.       Она вылетела из магазина как пуля, пылающая злостью и стыдом. И, конечно, первым, кто открыл рот, был этот чертов повар:       — Джерилл-суан! Вы так прекрасны! — выдохнул он, почти пав на колени, как обычно. Слюни текут, глаза как у идиота, и голос слаще меда.       Идиот.       Я даже не сразу понял, что он говорит. Мозг всё ещё анализировал каждый изгиб её тела, то, как у неё дергался глаз, как она чуть нахмурила губы, как тяжело вздохнула. Не её наряд заставлял её чувствовать себя уязвимой — а то, что на неё смотрели. Все. В том числе я.       Только я — по-другому. Когда её взгляд метнулся ко мне, я даже не отвёл глаз. В тот день я сделал вид, что мне это безразлично.       А во сне в этом нет смысла.       — Выглядишь глупо, — процедил я. Не потому что думал так. Потому что иначе бы сказал то, что нельзя говорить вслух. Потому что иначе бы схватил её за руку и увёл, чтобы на неё никто не пялился.       Особенно он.       Она рявкнула в ответ — и этот укус её злости был лучше любого признания. Значит, хоть как-то задел. Хоть что-то почувствовала. И всё бы ничего, если бы этот дерьмовый кок не продолжил:       — Какое декольте! Этот вырез! Ты словно светишься, Джерилл-суан! Как богиня страсти, спустившаяся на землю!       Я повернулся к нему медленно, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Сейчас убью. Во сне вполне могу себе это позволить. И вообще… разве он такое говорил?       — Закрой свой поганый рот, Санджи. — голос мой стал тише, потому что иначе я бы сорвался. — Или я тебе этой «богиней страсти» глаз выбью.       Он повернулся ко мне, оскорблённый, разъярённый, готовый начать ещё один бессмысленный спор. Но я уже не слушал. Всё, что имело значение — это она.              Стоящая посреди улицы, злая, смущённая, неудобно натянутая на чужие стандарты… И всё равно прекрасная настолько, что дыхание сбивалось.       Во сне мне не нужно притворяться, Джерилл. Во сне ты моя. Во сне всё подчиняется моим желаниям.       Её взгляд скользит по мне, и в уголках губ появляется усмешка — та самая, с которой она обычно говорит что-нибудь ехидное, язвительное, поддразнивающее. Но сейчас в ней что-то другое. Медленный огонь, расползающийся по венам. Лёгкий наклон головы, взгляд из-под ресниц, и этот короткий, почти ленивый смешок — соблазнительный… Такой, какой ты мне не показываешь.       Мир вокруг начинает распадаться. Сначала уходит толпа, расплываясь пятнами цвета. Потом фасады зданий, блики солнца, крикливые голоса улицы. Санджи открывает рот, чтобы что-то выкрикнуть, но звук не появляется. Он исчезает последним, стёртый моим равнодушием, как ненужная деталь.       И вот — тишина. И воздух стал влажным, как после дождя. Я моргнул — и мы уже не на улице. Вокруг нас — та библиотека в замке Алабасты. Комната на втором этаже, открытое окно пропускает свежий морской ветер. Лучи заходящего солнца скользят по её телу.       Джерилл сидит на краю дивана, всё ещё в том чёртовом наряде, из-за которого я до сих пор не могу дышать спокойно. Топ словно создан, чтобы сводить с ума, юбка дразнит каждым изгибом бёдер, а накидка лежит рядом, сброшенная, как ненужная попытка притворства. Она не делает ничего особенного — просто сидит, опёршись на руки, скрестив ноги. Но этого достаточно, чтобы внутри всё сжалось.       Она смотрит на меня с лукавой полуулыбкой, голова слегка наклонена вбок.       — Ну что, маримо… теперь ты всё-таки не отрицаешь?       Я смотрю жадно, голодно. Как зверь, что наконец добрался до желанного. Я делаю шаг, потом второй. Медленно, будто боясь, что всё это исчезнет, если приближусь слишком быстро.       — Во сне не притворяешься, что не хочешь меня?       — Во сне… — прохрипел я, — во сне ты моя.       Она всё ещё улыбается, и в её глазах — дьявольское удовольствие от власти, которую она над мной имеет. От того, что во сне я перестаю играть роль холодного мечника и становлюсь просто мужчиной, желающим её до боли.       — Во сне ты мой, значит? — выдыхает она, поднимаясь с кровати, подходя ближе, — Ну, наконец-то признал.       Она встала вплотную. Её грудь почти касается моей, аромат — пряный, чуть сладковатый, пьянящий — ударяет в голову сильнее рома. Я чувствую, как пальцы её руки ложатся мне на грудь, тёплые, уверенные, ласковые. Кончики ногтей скользят по ткани моей рубашки, медленно, лениво… потом царапают, оставляя едва ощутимые, но горячие полосы.       Я срываюсь.       Мои ладони ложатся ей на талию, жадно, с нажимом. Как будто я боюсь, что она выскользнет, испарится, исчезнет, как всё в этом чёртовом сне. Я чувствую, как тонкая ткань её наряда морщится под пальцами, как под ней — живая, горячая кожа. Пальцы соскальзывают ниже — на бёдра, плотные, сильные, притягивающие. Я вжимаю её в себя, чувствуя, как её тело в идеально подходящей мне форме ложится в мои руки.       — Ты знал, что я специально выбрала этот наряд? — шепчет она мне в ухо эту сладкую ложь, её губы едва касаются кожи. — Потому что я знала, что ты не выдержишь…       И я не выдерживаю.       Но прежде чем я успеваю что-либо сказать — она целует меня. Сама.       Смело, горячо, без намёка на стеснение. Её губы мягкие, но настойчивые, чуть солёные на вкус. Я отвечаю с яростью, с жадностью. Наши дыхания смешиваются. Моя рука зарывается в её волосы, а вторая всё крепче держит за бедро.       А её ногти… она продолжает царапать мою грудь сквозь ткань, каждый раз чуть сильнее, чуть дерзче. И я хочу, чтобы она оставила следы. Потому что во сне мне не нужно прятать, насколько я её хочу.       Она отстраняется медленно, словно не хочет — но знает, что это лишь затянет удовольствие. Её дыхание всё ещё сбито, губы влажные от поцелуя, глаза сверкают озорным светом. Она делает шаг назад, не отрывая от меня взгляда, и вновь садится на край дивана, плавно, с той грацией, от которой у меня внутри всё сжимается.       Перекидывает ногу через ногу — в этом наряде это почти преступление. Красный топ на ней сместился, оголяя плечо. Она поправляет его, нарочно медленно, словно издеваясь.       — Ну что, Ророноа… — её голос мурлычет, как у кошки. — Собираешься просто смотреть? Или наконец заберёшь то, чего так хочешь?       Она слегка откидывается назад, опираясь на руки, грудь приподнимается. Смотрит мне прямо в глаза, открыто, дерзко, с вызовом.       — Во сне… я ведь твоя, помнишь? — шепчет.       Я тянусь. Всё внутри меня — напряжённая струна, как перед последним ударом. Мои пальцы почти касаются её кожи…       И всё рушится.       Комната трещит, как стекло. Свет бьёт в глаза, стены дрожат. Джерилл расплывается, как отражение в воде. Диван исчезает. Пол уходит из-под ног. Я срываю руку вперёд…       — Нет!       Но уже слишком поздно.       Я просыпаюсь резко, как от толчка в грудь, с хриплым выдохом, с пальцами, вцепившимися в одеяло, как будто это была она. Всё исчезло. Только горечь во рту, пульс в горле и её запах в памяти.       Всего лишь сон.       Слишком хороший, чтобы быть правдой. Слишком яркий, слишком живой, чтобы не разозлиться, когда его оборвали.       — Маримо, ты вообще спишь, как человек?! — раздался надоевший до скрежета голос. И всё окончательно разрушилось.       Я рухнул с гамака, со стоном ударившись плечом о деревянный пол. И увидел над собой лицо Санджи, ехидное, довольное, как у кота, стащившего рыбу со стола.       — Ты дрался со своей подушкой или с демонами ада? — фыркнул кок, сложив руки на груди. — Храпишь, бормочешь, как будто хочешь кого-то прирезать… Страшно, честно говоря.       Невольно зарычал, сгрёб в кулак край одеяла и кинул его в Санджи, который ловко увернулся.       — Пошел вон, блондинистый ублюдок… — пробормотал с трудом поднимаясь на ноги. Щёки всё ещё были тёплыми, тело — напряжённым, как струна, а в голове всё крутилась её улыбка.       — Ты серьёзно думаешь, что такой сон — это хорошо? — продолжал наседать Санджи, ухмыляясь. — Вот мне, например, снятся девушки! Красивые, ласковые, благодарные… А не какое-то месиво, от которого с кровати падаешь! Вот это, мечник, и есть настоящие хорошие сны.       Я напрягся сильнее, чувствуя, как от раздражения скулы сводит. Если бы я сейчас сказал ему правду, если бы Санджи только узнал, что мне снилось — он бы взорвался. Не просто сошёл с ума — взлетел бы в небо на гневе и ревности.       Я даже представил эту сцену на секунду. И фыркнул.       — Сон как сон, — буркнул, натягивая на плечо рубаху. — Не твоё дело.       И всё же… всё же, внутри оставалось послевкусие того сна. Запах её кожи. Вкус её поцелуя. И те ногти, оставившие бы следы, будь сон хоть немного длиннее.       «Во сне ты моя…» — эхом отозвалось внутри.       И мне снова захотелось спать.