Равновесие

      Лунный свет не лился, а падал, кувыркаясь в пространстве. Комната была холодной, пахла сыростью и дешёвым парфюмом, от которого слезились глаза. Дейдара перекатился на бок и лениво потянулся к выключателю, расположенному недалеко от кровати, что было очень удобно. Гаара протестующе замычал, притягивая обратно. Руки у него, несмотря на старания внешних факторов, были тёплыми. — Сколько до рассвета? — спросил Гаара, не открывая глаз.       Дейдара смотрел. Сам себе говорил, что не любовался, а запоминал, чтобы потом, в такие же холодные, но уже одинокие ночи, вспоминать, прокручивая в механизмах памяти каждую минуту, каждое очертание. Спохватившись, он ответил чуть громче, чем того требовала ситуация: — Час. — Нам не стоит…       Кривая ухмылка тут же появилась на лице Дейдары. Он слышал это так часто, что хотел выбросить эти слова из лексикона Гаары на ближайшую вечность. — Ты говоришь это каждый раз, — недовольно протянул подрывник и на этот раз всё-таки дотянулся до выключателя.       Глазам потребовалось пара мгновений, чтобы привыкнуть к тусклому жёлтому свету, который становился ещё ужаснее из-за обшарпанных стен. В этот раз с гостиницей не повезло как-то совсем: из мебели предоставили лишь кровать да тумбочку, а дверь закрывалась на крючок, очень ненадёжный и в теории, и на практике. Хозяин никак не мог согласиться пускать людей без документов, но дополнительные купюры очень быстро его уговорили, задвинув мораль и правила на задворки сознания. Дейдара откатился на другой конец кровати, которая, к слову, почти не скрипела, что было очень приятным сюрпризом, и хотел было уже отправиться на поиски одежды, когда почувствовал на себе взгляд. — Эта ночь была последней, — тихо, почти шёпотом. — Старейшины начали задавать неудобные вопросы.       Новость прокатилась по телу электрическим разрядом, сравнимым с техниками молнии. Наверное, Дейдара почувствовал, что рассыпается, только из-за того, что сам управлял стихией земли, пасовавшей перед молнией в любом из случаев. Только поэтому появилась какая-то слабость, а рука, потянувшаяся к футболке, остановилась на полпути. Тишину нарушало дыхание Гаары и писк насекомых за окном. Сам Дейдара совершенно случайно разучился дышать. — Оно и к лучшему, м.       Вдох. Кислород превышает скорость, но не получает штрафа, гонит по сосудам прямо в лёгкие. Выдох. И так по кругу, как раньше, как всегда. — Да.       У Гаары талант говорить односложно, вкладывая в это всё своё безразличие и холодность, которые и в толстой книжке не поместятся. Дейдара разрывается между тем, что хочет услышать дальше. Смотрит на фигурку весов, примостившуюся на тумбочке, и пытается сосчитать сколы. Сбивается на двенадцати и наконец-то поворачивается к Гааре.       Казекаге смотрит отстранённо, почти сквозь. Хочет казаться равнодушным или таким и является? Дейдара думает, что знает Гаару, но не уверен в знакомстве с тем, кто сидит позади-напротив. Кто он, завладевший этой оболочкой? Или, может, Дейдара просто впервые увидел настоящего Казекаге? — Это ты тогда открыл дверь камеры? — спросил Дейдара, чтобы хоть чем-то заполнить появившийся вакуум. — Да. — Зачем?       Проходит минута, затем вторая, а Гаара даже не шевелится, даже намёка на ответ не даёт. Будто застыл навсегда, будто из бетона вылит. Дейдаре хочется сказать что-то ещё, накричать, подушку бросить, в конце-то концов, но он тоже сидит статуей. В комнате ровно три неподвижные фигуры, двум из которых полагается быть людьми.       Какие-то перемены в той обстановке казались совсем неуместными, поэтому, когда Дейдара всё-таки нашёл в себе силы дотянуться до футболки, что-то беззвучно сломалось. Треснуло по контуру так, что больше уж точно не склеить. Да и нужно ли пытаться это чинить? Нечто неправильное, нечто, чего, может, даже и не существовало никогда на самом деле.       Гаара каким-то непонятным образом одевается быстрее. За считанные секунды находит из кучи всего своё, застёгивает бесчисленные застёжки и замки, пряча каждый кусочек кожи старательно и тщательно. Он торопится, уйти быстрее хочет. Дейдара ухмыляется полу, когда это понимает. Комкает плащ Акацки, чтобы надеть, когда выйдет. От всего разит обыденностью, поэтому как-то не верится, что… — Дейдара.       Подрывник вздрагивает от неожиданности и роняет плащ обратно на пол. Удивление кружит голову, и Дейдара забывает, что надо притворяться равнодушным. У него на лице написано всё. Губы чуть дрожат, взгляд испуганно-застывший, но лишь на мгновение, которого, впрочем, Гааре достаточно для того, чтобы всё это разглядеть. Он ведь и сам знает, что впервые назвал по имени. — Прости, — добавляет Гаара, и это звучит так горько-сладко, что Дейдаре становится в десятки раз хуже.       Непонятно, за что именно он извиняется, потому что он явно ни в чём не виноват перед закоренелым преступником и членом террористической организации, который ещё и повинен в его смерти.       Гаара бесшумно подходит ближе. И быстро.       Дейдара ловит за хвост мысль, которая гласит, что раньше он ни с кем и никогда не целовался так и вообще ещё ни разу не целовался конкретно с Гаарой.       Назвать этот поцелуй страстным было бы равносильно оскорблению, самому грязному и жестокому. Но он остаётся на губах лепестками и пьянящим ароматом в сознании, колючками и похмельем где-то внутри.       Будто проснувшись, Гаара отшатывается в мгновение ока и уже через минуту в комнате отсутствует. Не прощается, не проводит по щеке напоследок. Уходит, забывая выпавшую пустую чернильницу и фигурку на комоде, хотя в этот раз совершенно точно была его очередь хранить это не ценное сокровище.       Дейдаре не особо верится, что всё кончено. Он лениво заканчивает собираться, несколько раз непроизвольно кидая взгляд на дверь, приоткрытую до маленькой щёлки. И сам не знает, что хочет там увидеть — или всё-таки кого? — берёт весы, старательно делая равнодушный вид, чтобы даже стены знали: ему всё равно. Окидывает взглядом мёртвый гостиничный номер, ещё несколько минут назад бывший живым, и уходит через окно, как это всегда делал. Раньше.

***

      Хидан, оказалось, остановился в гостинице чуть получше. Дейдара фыркнул, мучаясь от того, что они, представители самой могущественной организации, вынуждены ночевать в таких убогих заведениях, потому что Какузу когда-то — боги, конечно, с ним — сказал, что сон должен обходиться дёшево, а Лидер, поддерживающий всякую экономию, конечно же, с ним согласился. После этого все нормальные люди, которых в Акацки было маловато, не сильно любили главного казначея.       Своего напарника Дейдара нашёл за стойкой, что было довольно ожидаемо. Сама гостиница представляла собой трёхэтажное здание с подобием бара на первом этаже и номерами на втором и третьем. Хозяин, типичнейший владелец таких заведений, с бородой и чуть затуманенными глазами, весело разглагольствовал с Хиданом и подливал тому саке (наверное, очень дешёвого и со вкусом протухшего риса). Людей было мало: в основе своей гражданские, пьющие в небольших компаниях. Окна были раскрыты настежь, поэтому запах рассвета и росы смешивался с алкогольным, представляя из себя нечто и приятное, и тошнотворное одновременно. Хотелось уйти и поспать. Возможным представлялся только второй вариант. — Эй! — окликнул Хидан и приглашающее хлопнул по месту рядом. — Хватит топтаться у двери.       Дейдара послушно сел на указанное место, а на вопрошающий взгляд хозяина гостиницы покачал головой, получив в ответ невнятное бормотание. Хидан усмехнулся и опрокинул в себя ещё одну пиалу саке. Он всегда пьянел с большим трудом, но тогда уже был чуть захмелевшим. — Какие планы на день? — лелейно протянул Хидан. — Выспаться, м, — коротко бросил Дейдара.       Хидан звонко рассмеялся, заказав ещё бутылочку саке. Хозяин неторопливо вынул её из своих бездонных закромов и поставил на стойку. Дейдара оглядел меню в надежде найти хоть какую-то нормальную еду, но огромный ассортимент спиртного мог сочетать рядом с собой только закуски, поэтому ничего замечено не было. Хидан тем временем будто случайно оказался ближе, чем требовала ситуация: свободного пространства было ещё очень и очень много.       Тяжёлая рука легла на плечо в недвусмысленном намёке. Говор в помещении не уменьшился: кому какое дело? Дейдара ухмыльнулся, убрал руку — длинную, мускулистую, с накрашенными в болотный цвет ногтями — и проговорил что-то очень унизительное и обидное. Хидан смеялся, казалось, целую вечность, а потом произнёс, растягивая каждое из слов старательно и опаляя щёку дыханием: «Я же знаю, с кем ты протираешь простыни в гостиницах».       Мир сделал кульбит, перед глазами встала какая-то полупрозрачная дымка. Голова немного кружилась, а Дейдара старательно убеждал себя, что ничего этот чёрт не знает, что он это так сморозил, чтобы позлить и смутить, но, будто подслушав чужие мысли, Хидан тут же дополнил: — Я подумал, что тебе пора определиться, — ещё и паузу сделал — почти смешно, — поэтому отправил анонимное донесение старейшинам. Понимаешь, да?       Дейдара понимал, прекрасно и чётко, отгоняя головокружение. Получалось. В следующую минуту Дейдара поднялся на ноги — земля казалась отчего-то ватой — и врезал Хидану. Прямо в точёную скулу, чтобы ссадина осталась на ближайшие три часа, пока нечеловеческая регенерация не возьмёт своё. Хидан такого, конечно, намерен терпеть не был. Но, как ни странно, стерпел. Потёр скулу, опрокинул в себя ещё саке и встал, выпрямляясь во весь рост. — Наверное, заслужил, — кивнул Хидан и пошёл к лестнице, утянув за собой за локоть Дейдару, отчаянно сопротивлявшегося, но замершего под любопытными взглядами зевак.       Маленькая потасовочка, или избиение, привлекла внимание, от которого Хидан и стремился скрыться. Поднявшись на второй этаж и запихнув Дейдару в одну из немногочисленных дверей, он быстро зашёл следом и несколько раз повернул ключ в замочной скважине.       Дейдару потряхивало от недосыпа и голода. Других объективных причин он не находил, поэтому демонстративно прошествовал к дальней кровати, возле которой не валялась коса, и лёг лицом к стене, отливавшей неприятным зелёным цветом. — Ты, блять, совсем? — немного притуплённо произнёс Хидан, но с места не двинулся. — Я сплю, м, — голосом, не терпящим возражений, сказал Дейдара и неохотно развернулся лицом к собеседнику: — Чего тебе? — Ну тебя нахуй, — заключил Хидан, но продолжил: — Мне на тебя вообще плевать с высокой колокольни, но, блять, ты и меня под удар своими ночными посиделками подвергаешь. Надеюсь, твоя башка всё ещё хоть как-то варит, и ты понимаешь, что так дальше всё равно продолжаться не могло, да? — Что ты имеешь в виду, м? — как можно более удивлённо, будто не было никаких ссадин на щеке Хидана. — Что ты, — набрал в лёгкие побольше воздуха, — долбоёб. Если ты взорвёшь гостиницу вместе со мной, то останешься без выплат на месяц или два, так что не тянись к своей глине.       Дейдара фыркнул, но тянуться прекратил. Следующий час прошёл в гробовом молчании, прерываемом руганью Хидана и криками, которые доносились с улицы. Деревенька была довольно большой, и жизнь в полдень била ключом. Из окна виднелись торопящиеся куда-то люди, а как-то раз пробежали генины из ближайшей скрытой деревни, весело размахивающие руками и голосящие о новой миссии. Хидан молился очень тихо, но иногда, будто бы вспомнив о чём-то, повышал голос. Хотелось уйти, хлопнув дверью, чтобы не слышать этот бред, но была проблема: идти было некуда. Новую миссию пока не выдали и приказали оставаться на месте, чтобы Зецу потом не пришлось рыскать по всему миру. Мысли путались, отгоняемые старательно, чтобы наверняка.       Чувство отчего-то было какое-то паршивое, изъедающее червём внутренности и щекочущее нервы. Дейдара списывал на голод, но не собирался просить Хидана принести что-то съестное, потому что он бы точно принёс что-то такое, что употреблять в пищу было бы нельзя. Идти самому не хотелось из-за… усталости, конечно. Не спать всю ночь, довольно долго бежать к Хидану — всё это вымотало, как-никак. — Тебе выбрать надо, — вдруг произнёс Хидан, вставая с колен и выпуская кулон из рук. — На два фронта не повоюешь. — Не учи меня, м, — огрызнулся Дейдара. — Акацки или он? — Очевидно, что первое, — вздохнул подрывник и рывком встал с кровати. — Даже поспать не даёшь, м. — Уверен, что так уж очевидно? — сказал Хидан.       Дейдара взглянул на своего собеседника и увидел на его лице почти участливую улыбку. Иллюзия. Обманный манёвр, чтобы втереться в доверие. Каждый член Акацки знал, что он может доверить напарнику жизнь, но не более того. Ни душу, ни мысли. Хидан — не друг, а боевой товарищ, который как-то раз даже бросил его на верную смерть. — Полностью, — протянул Дейдара.       Хидан хотел было сказать ещё что-то, но стук в дверь не дал ему это сделать. Оба были удивлены: в гости к ним приходить было некому. Дейдара насторожился и замер на кровати, готовый к тому, что в ближайшее время, возможно, придётся применить своё искусство, а Хидан довольно вальяжно и неторопливо подошёл к двери и так же спокойно её приоткрыл.       Из щёлки смотрели умиротворённые голубые глаза мужчины с курьерской повязкой на плече. — Вам записка, — проговорил курьер и достал из своей сумки какой-то мелкий клочок бумаги, согнутый вдвое. — Распишитесь тут. — Кому из нас? — уточнил Хидан. — Отправитель сказал только первую букву, — с невозмутимым видом говорил мужчина, — «Д».       Дейдара быстро смекнул, что записка предназначалась ему. Благо, дураком никогда не был. Подошёл, расписался, взял. Курьер удалился, вежливо попрощавшись. Хидан закрыл дверь, а после очень хищно ухмыльнулся. Похоже, он тоже понял. Дейдара сделал вид, что намёк напарника прошёл мимо и замечен не был, и развернул листок. Бумага была дешёвой, не в сравнении с той, что Казекаге использовал в повседневных делах, а чернила, хоть текст и был выведен с каллиграфической красотой, отдавали тусклостью, а в некоторых местах были едва видимы.       «Страна Рек. Пещера смерти. Последний раз. Знаешь, кто».       Путь занял бы около двух часов. Если поторопиться, то полтора. Гаара отправил это минимум три часа назад, наверное, с расчётом на то, что получивший сразу же пустится в путь. Всё было верно, кроме того, что от той пещеры осталась груда камней, которую Дейдара видел воочию парочку раз, но рядом, почти что в метре, была другая пещера, затянутая лесным плющом. Идеальное место для последней встречи. Дейдара хмыкнул: кто бы знал, что Казекаге такой романтичный? — Рожу попроще сделай, — буркнул Хидан и взял курс ровно на записку.       Дейдара инстинктивно прижал её к себе, показывая этим, что читать он эту записку никому не позволит. Хидан ухмыльнулся и отошёл. — Ты же понимаешь, что это может быть ловушка? — рассудительно предположил Хидан и зачем-то покрутил в руках свой кулон. — Это личное, м, — напомнил ему Дейдара. — Я вернусь к вечеру. — Я попрошу за тебя у Джашина.       Дейдара фыркнул, взял сумки с кровати и вышел, намереваясь сжечь записку, как только выйдет из деревни.       Такое поведение для Гаары вообще было в новинку, что навевало небольшие подозрения, но поверить в то, что Казекаге решил сдать его своим старейшинам, Дейдара не мог: если бы он хотел это сделать, то сделал бы давно, а старейшины всё равно не могли узнать имени. Или могли? Дейдара отложил эту мысль подальше, — сам понимал, что легкомысленно, — и двинулся в сторону той самой пещеры.       О том дне Гаара не любил говорить. Он вообще говорить не любил, раз уж на то пошло, слушать начал только после десяти встреч, а оставаться до утра и вовсе недавно. В первый раз за окном дождь барабанил яростно и нещадно, а крыша протекала, и капли лениво падали на деревянный пол, образовывая небольшую лужицу. В номере было совсем темно, так как луна скрылась за тучами. Гаара согласился остаться из-за дождя. Дейдара надеялся, что не только из-за него, а позже получил и пищу для своих надежд: дождь не шёл, а Гаара оставался из раза в раз.       Записка была взорвана сразу, как только последний домик скрылся из виду. Дейдара пустился в путь, тщательно оправдывая себя интересом к опасным ситуациям.       Если Гаара и говорил о своей смерти, то очень немного и несвязно. Упоминал свет и туман, а после замолкал до утра. Первым, кого он увидел, когда вернулся с того света, был Наруто, поэтому при воспоминаниях о нём голос Гаары всегда чуточку теплел. Наверное, этого не заметил бы никто, кроме Дейдары. Иногда он тешил себя этой мыслью, упиваясь тем, как близко к себе его подпустил Казекаге, но холодный рассудок тут же окатывал его осознанием: дальше этих грязных гостиниц он вряд ли когда-то попадёт. Да и разве Дейдара хотел попасть куда-то дальше? Он довольствовался тем, что происходило в тёмных номерах убогих гостиниц и редкими секундами, когда Гаара не успевал уйти до самого рассвета.

***

      Дорога пролетела очень быстро, и Дейдара не знал, когда в последний раз он куда-то так торопился. Знакомая местность мельтешила перед глазами, навевая воспоминания не только о Гааре, но и о Сасори. Казалось, что это было в прошлой жизни, хотя прошло довольно мало времени. Удивляло, как же быстро забываются мелкие детали, стираясь подчистую, сменяясь чем-то более новым. Дейдара не знал, радоваться этому или нет. Нужное место он заметил ещё издалека, хотя деревья старательно мешали это сделать. Полуразрушенная скала в некоторых местах давала слабину, уступая зелёной поросли. Лес наступал — камень сдавался.       Пещерка нашлась быстро и представляла собой совсем маленькое углубление, не смевшее соревноваться с бывшим убежищем Акацки. Несколько особо надоедливых растений влезли и туда, спасаясь от солнца в вечной тени. Что-то красное мелькнуло у входа и тут же исчезло. Дейдара ускорил шаг.       Фигурка весов жгла карман, а голова отчего-то кружилась. Вода под ногами неприятно шуршала и плескалась. Осталась пара шагов и несколько вдохов-выдохов. Гаара стоял, прислонившись к самому тёмному углу пещеры, прячась вместе с растениями от надоедливого тепла. Он выглядел как обычно, но Дейдара поймал себя на мысли, что видит его днём второй или третий раз в жизни. Гостиничные лампы, ночной полумрак и теперь темнота пещеры, борющаяся со светом. Когда Гаара поднял глаза, посмотрев зачем-то с прищуром, Дейдара остановился, не смея тронуться с места, прямо перед началом царства тьмы. Наверное, выглядело это пафосно, поэтому Дейдара сморщился и шагнул вглубь. — Ждал долго, м? — произнёс он и непроизвольно коснулся сумок с глиной.       У ног Гаары стояла тыква с песком, отдыхавшая от поездок на плечах Казекаге. Ответа не последовало, чего Дейдара, впрочем, ожидал с самого начала. Что делать дальше, он решительно не знал. Зачем Гаара позвал его сюда, в эту пещеру на виду у всех? Да ещё и при свете дня.       Гаара провёл по волосам и вновь посмотрел прямо, будто видел в первый раз в жизни, и сказал, лишь губами шевеля: — Уходи, Дейдара. И прости, если сможешь.       Звук голоса, чуть хрипловатого и едва не срывающегося, отразился в сознании Дейдары несколько раз, повторился ещё, а затем угас, как свеча под дождём. — Ты клон, да? — Да, — лезвием по стеклу. — Здесь скоро будут шиноби Песка, м? — Да, — и ещё раз.       Дейдара силился не засмеяться, потому что — как его могли так глупо поймать? — ситуация действительно комичная: он тут болтает с клоном Казекаге, а Анбу, вполне настоящие, уже мчат сюда на всех парах. При более близком рассмотрении ситуация смешной уже не казалась, а реальность, потерявшаяся на мгновение за помутневшим взглядом, вдруг прояснилась ярко и притянула за собой Гаару, стоявшего в менее, чем полшаге и касавшегося щеки так по-настоящему, что забывалось о его песчаной основе. В глаза клон смотрел умело, так, как хозяин его не умел никогда, поэтому Дейдара застыл, боясь спугнуть это мгновение, наверное, уж точно последнее, которое ему доведётся провести с этим человеком. Человеком. Дейдара усмехнулся.       Гаара рассыпался молча, гладил кожу щеки жёсткими пальцами, холодными и бездушными, и силился улыбнуться. Дейдара думал, что настоящий Гаара так бы точно не поступил: он бы ушёл, растворился, как обычно, не подарил бы это прощание.       В конце осталась только кучка песка, в которой виднелся клочок бумаги. Дейдара неохотно нагнулся и лениво развернул эту очередную записочку.       «Беги. У тебя менее десяти минут. Прощай».       Дейдара прощается, но не прощает. Идёт, а не бежит, комкая в руках бумагу, останавливается у разрушенного входа в когда-то убежище Акацки. Почему-то хочется кричать, но он молчит, ожидая. Сначала думает дать бой, но потом, повинуясь какому-то спрятанному глубоко милосердию, срывается с места и бежит. Редкие порывы ветра гонят вперёд, касаясь кожи холодным серебром, а солнце, неумолимое и беспощадное, палит изо всех сил.       Несколько бомб сметают деревья в противоположном от места назначения направлении. Чувства не застилают разум. Никогда.       Дейдара останавливается, только когда достигает деревни. В стране Рек темнеет рано, поэтому ничего удивительного нет в том, что уже не так светло, как было парочку часов назад. Ноги болели от беспрерывного и долгого забега, но усталости не было. Желание свернуть горы и осушить океаны присутствовало в большом размере, но здравый смысл подтолкнул в направлении гостиницы и кровати: не спать вторую ночь перед заданием — сродни самоубийству.       Хидан, как и в первое пришествие, нашёлся за барной стойкой, но трезвый до неприличия. Не поднял головы, когда подрывник подошёл ближе, и не шелохнулся даже, когда Дейдара заказал саке. — Напиться не поможет, — предупредил Хидан и отшатнулся от стойки, направляясь на второй этаж.       Хватило несколько пиал, чтобы голова начала вмещать в себя небольшой рой пчёл, гудящий тихо, но ощутимо. После уговоров хозяина гостиницы было выпито ещё немного, а рой слегка увеличился. В первый раз в жизни Дейдара был рад, что быстро пьянеет, но, как и предсказывал Хидан, не помогало. Внутри что-то ломало рёбра, и он не мог остановить это запустившееся самоуничтожение.       Как Дейдара добрался до номера, он решительно не помнил, а очнулся только тогда, когда Хидан настойчиво прижимал его к стене и целовал в шею. Скользил языком по беззащитной коже и упивался своей властью. Наконец-то. Сначала думалось сопротивляться, но затем возник вопрос, на который ответа не нашлось. Почему бы не получить это мимолётное удовольствие — удовольствие ли? — и разделить его с Хиданом, если теперь ничего не мешало. Мешало ли раньше?       Хидан хищно ухмылялся, не встречая должного сопротивления, но, не получая и ответа, отстранился стремительно. Это было настолько неожиданно, что Дейдара даже протрезвел на один процент. Хидан отошёл к своей косе, выругался, ещё немного померил шагами комнату и заключил: — Блять, ты, походу, пиздец втюрился. — Б-б-бред, мм, — немного невнятно проговорил Дейдара и, пошатываясь, доплёлся до своей кровати.       Она показалась ему мягче, чем до этого. — Да нихуя, — заключил Хидан. — Удачи тебе с этим.       Заснул Дейдара быстро, убаюканный молитвой и невнятными просьбами к несуществующему богу.

***

      Совет Пяти Каге атакуют внезапно и, как бы это ни было смешно, успешно. Дейдара смотрит на разрушенное место встречи, из-под обломков которого вытаскивают пострадавших. Он уходит, не дождавшись окончания спасательной операции: тот самый точно не пострадал.       Позже оказывается, что тот самый не просто пострадал, а умер. Так просто и до жути скучно: придавило балкой, а песок в это время удерживал колонну, которая защищала мелких служащих, которых, кстати, вытащили живыми.       Пятый Казекаге уходит из жизни молодым, принося себя в жертву никому не нужному благородству. Когда Тоби об этом говорит и чуть надрывно смеётся из-за «ваше лицо так побледнело, семпай», Дейдара старается держаться, хотя дышать очень-очень трудно, а двигаться — невозможно даже в теории. Тоби ещё с минуту стоит напротив, говоря вздор, а потом уходит, кинув напоследок хрипло: «Мне жаль». Дейдара мимолётно думает, что никому, кроме него, наверное, и не жаль. Кто там следующий в очереди на пост Казекаге? Тот разрисованный пацан, Канкуро, которого изначально все хотели видеть на этой должности? Гаара никогда не был нужен Суне, но… Дейдаре он тоже, конечно, не нужен. Был. Поэтому пара огромных камней взлетают на воздух, а костяшки сбиваются в кровь. Болью глушат боль.       Суна устраивает пышные похороны. Дейдара чуть ли не ядом плюётся, представляя, как все эти надменные старейшины будут толкать речи о том, как им там жаль. Решено попасть туда во что бы то ни стало, чтобы убедиться в том, что сейчас Гаара умер решительно навсегда.       Хидан крутит у виска, но помочь соглашается. В назначенный день в Суне неразбериха, пускают чуть ли не всех, поэтому проскользнуть — сущий пустяк, но Дейдару, портрет которого теперь есть у всех скрытых деревень, замечают ещё на подступах. Такого переполоха в Суне, наверное, не было с того самого нападения, но Хидан, умеющий пользоваться маскирующим дзюцу, рад-доволен и уводит несколько разгорячённых шиноби прямиком в пустыню.       Дейдара, скрывающий лицо так, что одни глаза видны, проскальзывает незамеченным. Потом он обязательно поблагодарит Хидана и Джашина, а сейчас — на площадь. По знакомым улицам, которые он видел и вблизи, и сверху.       С последнего его визита Суна не изменилась. Кое-где окна занавешены чёрным, но далеко не везде.       В центре просторной площади возвышается небольшое сооружение с гробом Казекаге. Дейдара щурится и всматривается получше. Белоснежная кожа гармонирует с траурным чёрным лучше, чем что-либо ещё. Воротничок рубахи поправлен с аккуратностью, которую Казекаге так любил при жизни. Дейдара медленно переводит взгляд на лицо. «Любви» нет. Гаара смотрит в ответ, чуть наклонив голову набок. «Почему ты не спас?»

***

      Кошмары не снились Дейдаре уже больше трёх лет. Последний, навеянный какой-то глупостью, быстро забылся, а этот, заставивший встать посреди ночи и на негнущихся ногах прошествовать к умывальнику, чтобы ополоснуть лицо холодной водой, запомнится, похоже, надолго. Глаза Гаары оставались на обратной стороне век. Он смотрел разочарованно, застывший в вечности, бесконечной и холодной. Лихорадило. Внутри что-то скрутилось в пружину, готовую вот-вот привести какой-то механизм в действие.       Было понятно, что заснуть будет не просто сложно, а невозможно и, скорее всего, бесполезно: кошмары не отступают, атакуя один раз.       В номере темнота боролась с проникающим светом луны и делала это довольно успешно, но Дейдара всё равно заметил, что на кровати, где должен мирно посапывать Хидан, никого нет. Простынь немного мятая, а коса оставлена рядом. Значит, ушёл недалеко. Дейдара протяжно вздохнул и прикинул доступные варианты: попытаться работать над новой техникой, либо найти Хидана.       Лесенки скрипели под тяжестью подрывника, а в баре оказалось довольно много людей, но Хидана Дейдара заметил сразу — не первый день знакомы, — но не узнал. Хидан улыбался открыто, подрагивая от собственного смеха и щуря глаза. Плащ Акацки был расстёгнут чуть больше, чем обычно, а на груди привычно болтался амулет приверженцев Джашина. Это абсолютно точно был Хидан, который, казалось, изменился на все сто сорок из ста пятидесяти.       Рядом с ним сидел паренёк. Одной рукой он прикрывал рот, очевидно, чтобы не выдать улыбку (Хидан кричал, что всё видел), а в другой сжимал протектор деревни. Издалека он казался симпатичным. Подходить ближе Дейдара и не думал, но оклик Хидана заставил. — Плохо выглядишь, — сообщил он, когда Дейдара присел у противоположной стороны круглого стола. — Нормально, м, — огрызнулся подрывник и перевёл взгляд на спутника Хидана.       Тот смотрел, немного нахмурившись до складочки между бровями. Он всё-таки оказался не таким уж симпатичным: виноват был шрам, идущий через правую половину лица. На протекторе красовался знак Ивагакуре. Понятно, чего он строил такую напряжённую мину. В родной деревне Дейдара был местной знаменитостью похлеще Цучикаге. И все знали, из-за чего эту самую деревню пришлось перестраивать. — Это мой любимый из шиноби, — произнёс Хидан и кивнул на паренька. — Зовут Тоцуби. Такое вытворяет в… — Заткнись, — зло шикнул Тоцуби, хотя даже в голосе чувствовалось некоторое смущение.       Хидан засмеялся заливисто и громко. Тоцуби шутливо — или нет — ударил его по плечу. Дейдара вздохнул. — Не буду вам мешать, м. Пойду в номер. — Может, лучше погуляе…       Фразе Хидана не суждено было быть законченной, так как в этот раз Тоцуби оказался более проворным и ткнул Хидана локтем до того, как тот успел сморозить очередную чушь.       Дейдара молча встал из-за стола, проигнорировал начало драки у стойки и в том же исступлённом молчании зашёл в номер. Было холодно. Или только чудилось.       Хидан пришёл с рассветом. Чувствовалась ирония, от которой щемило — страшно подумать — сердце. От него пахло алкоголем и пьяными поцелуями. Он не говорил ни слова и улыбался уже не так, а хищно и обычно.       Лучи пробирались в номер. Зецу появился через считанные минуты после прихода Хидана, очень-очень быстро и внятно проговорил суть миссии: «Устранить группировку, которая докучает заказчику. Тех, кто будет мешать, убить». Наверное, за эту миссию заплатили вперёд, потому что Зецу настаивал на том, что миссия должна быть выполнена быстро и без единого прокола. Хидан говорил, что «когда бывало иначе», а Дейдара молчал, обдумывая, хотя обдумывать было, в принципе, нечего. Зецу исчез так же быстро, как появился, оставив после себя блаженное ничего. Идеальный шпион. — Заебись, — сказал Хидан.       Дейдара бы поспорил с этим утверждением, но почему-то не стал.       Собирались в неторопливой спешке, какая обычно бывает, когда боишься куда-то опоздать. Дейдара проверял содержимое сумок, а Хидан полировал лезвие косы и несколько раз проверил остроту ритуального копья, протыкая себе левую руку. Заживало быстро, а при виде собственной крови Хидан истерически смеялся и начинал молиться. Из-за всего этого сборы и затянулись на долгие полчаса. Дейдара ругался и причитал, но не помогало: Хидан отмахивался и продолжал неторопливо заниматься своими делами.       Хозяин, увидев спускающихся жильцов, помахал рукой и подозвал к себе громким «Хэй». — Вы сегодня выезжаете, — добродушно проговорил мужчина и добавил: — Не будете продлевать?       Хидан отрицательно качнул головой и завёл какой-то бесполезный разговор о спиртном. Дейдара, стоявший чуть поодаль, мученически прислонился к стене и пробормотал какие-то ругательства. Обсуждение длилось минут пять, которые показались подрывнику вечностью.       Путь лежал в знакомую до скрежета зубов Страну Рек. Зелёную, безобразную и неприлично граничащую с Ветром. Отдающую вчерашним днём. Хорошо, что идти надлежало в другую часть этой маленькой страны, а иначе Дейдара точно бы добрался до той самой пещерки и уничтожил её во имя себя. Для обеспечения безопасности, конечно.       Хидан по дороге разглагольствовал о своём знакомом, оправдывался, что не пришёл ночевать, хотя тут же не терял возможность кольнуть в открытую рану («Хотя ты, Дейдара, обычно даже не извинялся»). Звали паренька Тоцуби, а всю остальную информацию Хидан старательно прятал за полулживыми рассказами и не нужными никому подробностями. Дейдара молчал, никак не выражая своего интереса, но он, признаться, был. Все партнёры Хидана имели тенденцию быть принесёнными в жертву Джашину после первой ночи. Исключение составила только та девушка из Суны, потому что обстоятельства не позволяли провести ритуал, а сейчас к ней присоединился и этот парень, хотя, Дейдара уверен, Хидан запросто мог бы заполучить его кровь и преподнести своему богу. Что-то явно было не так.       Пейзажи уже совсем скоро сменились на живописные леса страны Рек. Знакомые — как бы это ни было смешно — слишком хорошо. Хидан болтал всё так же неугомонно, фигурка весов прожигала карман, а Дейдара шёл вперёд, старательно не обращая внимания на все эти раздражающие факторы. Сумки с глиной нужно было пополнить — и это единственное, о чём нужно было волноваться, но на предстоящий бой глины должно было хватить.       Зецу охарактеризовал группировку очень лаконично: «они сами на вас нападут, когда вы зайдёте на их территорию», — поэтому оба исполнителя решили идти в лоб, ибо так и проще, и удобнее, и легче.       Как и ожидалось, они напали первыми. Но «они» оказались совсем не теми, кем должны были. Пятеро шиноби Суны во главе с тем разрисованным пацаном, который ко всему прочему являлся ещё и братом Казекаге, атаковали из-за листвы. Кунаи были отбиты с лёгкостью, а вот марионетки, пущенные в бой двумя нападавшими, оказались небольшой проблемой.       Хидан и Дейдара молчаливо договорились о том, что каждому достанутся трое. Логично со всех сторон.       Тройка Дейдары оказалась максимально неподготовленной к бою с противником такого уровня. Девушка, умеющая, похоже, только метать кунаи, была откинута взрывом уже в первую секунду боя. Победа, не приносящая никакого удовольствия. Эти шиноби были слишком ничтожны, чтобы пасть от искусства. Они были даже слишком ничтожны для того, чтобы быть шиноби деревни, которую возглавлял Гаара. Последнюю мысль Дейдара старательно отгонял.       Не так далеко Хидан орудовал косой и громко смеялся, когда комбо-техника кукловодов, направленная на протыкание противника в руки и ноги, столкнулась с такой ощутимой проблемой как бессмертие. Противники Хидана переглядывались красноречиво, но продолжали атаки.       Каждый из Акацки — первоклассный шиноби, а каждый такой шиноби знает, что самая лучшая тактика при ведении боя с превосходящим по численности противником — это уничтожение командира. Сразу было ясно, что командир — Канкуро, поэтому Дейдара ничуть не удивлялся тому, что коса всякий раз летала где-то поблизости от его разрисованного лица.       Второй противник Дейдары, уже довольно немолодой мужчина, взвыл от боли, когда одна из бомб-сороконожек успешно взорвалась прямо на его руке. Крови было много. Хидан, услышав такие истошные вопли, крикнул, что «отставать не намерен», и воткнул косу между рёбер неуклюжему кукольнику. Канкуро кружил вокруг, а в его глазах отражались потоки крови, которая ещё не так давно текла в венах его товарищей. Трое уже выбыли из боя, а у Акацки потерь не было никаких. Бессмертный и творец — не такое плохое сочетание, как казалось в самом начале.       Дейдара смотрел на багрившуюся траву с хладнокровием человека, привыкшего к этому. Привыкать к такому неправильно само по себе. Но и те трое раненых, и Канкуро не были бы расстроены смертями Акацки, так почему бы тогда Дейдаре печалиться потерям суновцев? Законы мира шиноби суровы. Может, даже слишком.       То, как Хидан чертил свой круг, почему-то всегда завораживало. Он тогда ухмылялся зловеще, высовывал длинный язык, чтобы слизать кровь неудачливой жертвы, и становился чем-то неземным. Угольная кожа с проступающим скелетом. Не человек. Наместник бога на земле. Злого бога. Это — не искусство и даже в сравнение с ним не идёт: проигрывает по всем фронтам.       Канкуро застывает на месте, распахивая глаза то ли от боли, то ли от удивления, когда чувствует, как ритуальное копьё медленно входит в тело Хидана. Смех разлетается по всей поляне, а Канкуро инстинктивно хватается за предплечье. На его одежде появляется кровяное пятно. Двое других, до этого усиленно нападавшие, остановились, так и замерев с кунаями в руках. Роковая ошибка. Глиняные пауки передвигаются очень быстро. Взрывы слабые, но крики всё равно громкие. Они не умирают, нет, но, наверное, им лучше было бы это сделать, потому что шиноби без ног — не шиноби. — Не может быть, — говорит Канкуро.       Дейдара подходит ближе, поэтому теперь очень чётко может слышать его учащённое дыхание. Боится умереть. Шиноби не должен бояться умереть. Канкуро жалок, и именно поэтому Дейдаре его не жаль. Не должно быть жаль. — Ты удостоишься чести быть принесённым в жертву великому Джашину, — голосит Хидан.       Он весь в крови, в своей и чужой. Удивительно, как Хидан умеет отличать нужную ему красную жидкость. «Она даже на вкус разная». Наверное, правда. Дейдара не пробовал и не хочет. — Они нам не нужны, м. Их отряд — не наша цель. — И вы — не наша, — откликается Канкуро. Утопающий хватается за протянутую ветвь. — И поэтому вы решили напасть без всякого разговора, — гогочет Хидан и подносит копьё к грудине.       Одно мгновение отделяет теперь жизнь Канкуро от её окончания. Пауки, как уже известно, передвигаются быстро. Глиняная тварь перебирает лапками и взрывается совсем рядом с Хиданом. Взрыв лишь оглушает, как и было рассчитано. Хидан отшатывается за линию контура всего на шаг, но и это — спасение. Через мгновение марионетка Канкуро уже заливает круг каким-то раствором. Хидан приходит в себя тут же. Громко матерится и размахивает руками, в которых ещё зажато копьё. — Блять, ты…       Договорить Хидан не успевает, потому что его прерывает голос Канкуро, немного подрагивающий: — Мы отпускаем вас в этот раз. — Это мы отпускаем вас. Так и передайте своему Казекаге, м, — отвечает Дейдара, опережая Хидана, даже покрасневшего от возмущения. — Да нахуй и Казекаге, и этих, — завизжал Хидан, не выдержав. — Дай жертву принести!       Дейдара не ответил, а Хидан, несмотря на собственные угрозы и вопли, стоял. Смотрел пронзительно, наклонив голову набок. Наверное, составлял какие-то неправильные выводы, потому что во взгляде что-то мелькало такое, чего там точно быть не должно было.       Канкуро поднимал тех, кто ещё мог ходить, и погружал на марионеток тех, кто такой возможности лишился. Дейдара старался не сталкиваться ни с кем взглядами. С одной стороны прожигал Хидан, запачканный кровью с ног до головы, а с другой — израненные и изнемождённые суновцы. Для некоторых из них этот бой был последним. Им никто не вернёт утерянные конечности, а уязвлённую гордость — не залечит.       Хидан подошёл бесшумно, скользя по пропитанной кровью траве, и положил руку на плечо, пачкая плащ дополнительным красным. — Тебе пора определиться, — прошептал он почти на ухо. — Думаешь, Зецу этого не видел? У нас будут проблемы. — Плевать, м, — сказал Дейдара и дёрнул плечом. — Тебе на себя плевать, — уточнил Хидан. — А вот о кое-ком другом ты беспокоишься, да? — Не твоё дело.       Хидан покачал головой и ещё тише, чем раньше, произнёс: — Надейся, что оно не станет моим. Иначе беспокоиться будет не о ком.       Наконец-то Дейдара обернулся, чтобы посмотреть. Хидан не улыбался, а на лице была та совершенно несвойственная и не идущая ему мрачная серьёзность. Намёк был понятен: Акацки не потерпят слабости, а искоренят её самым действенным способом — уничтожением её причины.       В голове почему-то очень ярко представилось, что было бы, принеси Хидан Канкуро в жертву.       Сестра Гаары утирает слёзы, отворачиваясь к стене, чтобы скрыться от пытливых и любопытных взглядов рядовых шиноби. Некоторые семьи повесят чёрные шторы в знак скорби. Фальшивой, конечно. Старейшины шепчутся о том, кто смог убить одного из лучших шиноби их деревни. Гаара смотрит своими стеклянными глазами прямиком сквозь всё и вся, не спит ночи напролёт, пытаясь вычислить того, кто это сделал, что ему, конечно, удаётся, но лучшим исходом был бы провал. Осознание ударит по голове похлеще самой тяжёлой кувалды. Гаара винил бы себя в этом всю свою жизнь. Перед глазами тот сон. «Почему ты не спас?» — Почему ты не можешь отпустить того, кто с такой лёгкостью от тебя отказался?       Голос Хидана прервал бесконечную череду картинок. Дейдара смотрел невидящим взором и не мог признаться себе, что не знает ответа на этот вопрос.