И победить, и жить

А к Алексею вновь будто половичок расстелили. Только на этот раз долгий, извилистый и трудный, перепетлявший в попытках сбиться по сотням чужих лесов и полей, не раз сворачивавшийся в горячий смертельный ком, но всё-таки распрямлявшийся и бежавший дальше в неизвестность. Все успешные генеральские дороги сходились в искрошенном в щебень, пропылённом и душном Берлине, и на второй месяц после победы, среди многих прочих, Ярцев услышал и его фамилию, на этот раз в непосредственной близости от себя. Летом в Берлине только тем и занимались: солдаты оккупировали улицы, устав уже праздновать, лениво продолжали гулять на руинах, петь песни, греться на солнышке, разбирать завалы и налаживать контакты с опасливо выбирающимся из подвалов населением. А военное командование разных стран всё ездило, всё чего-то решало, устраивало смотры и навешивало друг на друга награды. Ярцев не то чтоб искал. Судьба сама привела. Вновь услышал фамилию, которую всегда рад был услышать, отмёл однофамильцев прочь, отпросился на пару дней, благо был у своего командира на хорошем счету, и с одним только интересом — а с чем ещё? с замирающим сердцем? пожалуй — отправился смотреть на длинную вереницу генералов, встречавшихся по какому-то поводу с английскими в правительственном квартале. Не так уж трудно было выяснить у всезнающих — каждый Ярцеву был теперь проверенный друг и надёжный товарищ, а слухами земля полнится, даже эта, — где располагается штаб дивизии, в котором служит генерал-майор Звягинцев. Не так уж далеко. Пешком за полдня доберёшься и у каждого спросишь дорогу, каждый друг и товарищ подскажет, пропустит, а то и подвезёт. Половичок стелился всё ровнее и мягче, и что там в конце? Ярцев об этом не думал, но по устоявшейся привычке верил в «очень верно, очень сильно» — только верил, но ни на что всерьёз не рассчитывал и, чтобы потом не расстраиваться, к вылазке своей относился с юмором. Да и интересно погулять по неведомому городу, вновь рассчитывая на одни свои ноги, везение и ловкость, и «эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать», да и просто посмотреть на Алексея — уже майский день и именины сердца, пусть отгорело всё, пусть прошло и успокоилось. Но главное, дать ему посмотреть на себя. Вдруг Алёше это нужно? Наивное и глупое предположение, но любовь обязывала преподнести ему этот единственный подарок, на который Ярцев был способен. Сам-то ведь был не так уж плох. Во всяком случае, не хуже других, а может даже и хорош, красив по-солдатски. По крайней мере, немочки, почуяв его простоту и безобидность, не раз обращались к Ярцеву с просьбами о помощи и пропитании. Ярцев помогал, а от их робких попыток взглянуть искоса отмахивался. Да и вообще, долгожданная, выстраданная, слишком дорого стоившая, но всё-таки победа заставила взглянуть на себя, как и на всех своих везучих товарищей, с гордостью и уважением. В сорок первом, конечно, всякое бывало, но теперь уже нет речи о каких-то прежних грехах — всё искуплено. Может, увидит Алексей всё это, всё поймёт, всё простит, и… И что? «Я встретил вас и всё былое в отжившем сердце ожило»? Смешно да и только, но всё-таки любовь обязывала верить и в эту блажь. Словно кто-то заранее этот путь проложил и очистил от всех преград. Снова повезло. На удивление легко разыскал нужный штаб. Внутрь не пробился, да и не рвался, но неподалёку от крыльца выкурил с друзьями и товарищами пяток самокруток. Поплёвывая под ноги, посидел на разбитых камнях, пошутил, поделился трофейными консервами и угостился братским хлебом и острым пойлом из фляжки, с лукавой прищуром порасспрашивал и послушал о победах генерала Звягинцева, о том, что он из новых, из молодых и боевых, головокружительных. Вкратце узнал, как он, не позволяя отступлений, не щадил людей на белорусском и сходу брал города, о его суровых методах и крутом нраве — навек прославился Алёшенька расстрелами трусов и дезертиров ещё в сорок третьем, да и здесь уже успел кое-кого пустить в расход за разбой, хотя сам вагонами грёб немецкое барахло и отправлял в Россию, «а вообще ничего, толковый… А, вон он». Ярцев его не разглядел. Внезапно всё вокруг зашевелилось, с крыльца слетела группа людей — всё офицеры, да какие: от тяжести погон и золотых отблесков в глазах рябило, фуражки скрывали лица, форма прятала, отлаженные грузные движения делали их злыми стремительными птицами одной породы и защитной масти. Все расселись по заранее подъехавшим автомобилям и умотали. Ярцев только и успел приподняться с камней, вытянуть шею, присмотреться к кому-то из них, но зрение было уже не то. Беспомощно спросил у друга и товарища, на плечо которого нечаянно оперся: — Который же из них? Который? — Да во второй машине, невысокий… Да не переживай, должно вернутся скоро. Отмечать поехали. А тебе-то зачем? — Да я был с ним когда-то знаком. — Кабы тебе, парень, такое знакомство боком не вышло. — Отчего же? — Да так… Дела у этого быстро решаются. Гусь свинье не товарищ, знаешь ли… Но любовь обязывала оправдать былое и заранее простить неизвестное и будущее. Было очевидно, что Алексей, даже если это он, в напоминаниях не нуждается, но Ярцев и сам ни в чём не нуждался, однако же чего-то хотел. А просто так уйти, якобы чего-то испугавшись, не позволяла гордость (откуда только успела взяться?) Ярцев понимал, что не заслужил какой-то особой награды, а уж тем более такой, но тем не менее (и множественные прикладывания к фляжке тому причиной) преисполнился желанием показаться Алексею на глаза. Навесить на грудь свой главный орден — с ласковым упрёком напомнить ему о себе, о своей любви, которая оказалась не на словах, а на деле такой верной, такой сильной, какую Алёшеньке никогда бы не удалось изобразить. Ведь если Ярцев здесь, если он жаждет Алексея увидеть, значит не прервалась их связь? Даже если эта связь всегда была односторонней, она всё равно продолжала держать, тянуть, звать и заставлять на что-то зачем-то надеяться. Ярцев ни в чём Алексея не винил, во всяком случае, сам себя уверял, что не винит, однако что-то запрятанное глубоко на дно души — неужели обида? или только хорошая тоска — всё же толкала вклиниться крохотной занозой в его прекрасное существование. Всё же Ярцев хотел его немного уязвить, сказав ему хотя бы одним взглядом: «Вот видишь». Не так уж это трудно. Невыполнимо для тебя, а я вот справляюсь… Вернулась штабная хищная стая только под вечер. Ярцев заранее высмотрел их приближение и был готов. Хоть и заныло в животе от беспокойства — давно уже такого не бывало, но занял удобную позицию у крыльца. Встал в сторонке, но на виду, среди других солдат, так же с целью и без цели отиравшихся у входа. Алексея он узнал не сразу. Вновь торопливо забегал глазами по приближающимся фигурам, все лица казались одинаковыми, как под масками. Они уже не спешили, нагрузились и замедлились, без фуражек, говорили громко, матюгались и посмеивались, но выражения раскормленных угрюмых лиц было не разобрать. Одна большая золотая звезда светилась только у одного на погонах… Господи, да это же Алексей и есть… Тут только Ярцев всмотрелся в его лицо и увидел наконец, и не просто увидел, но, задохнувшись, едва ли не качнулся от налетевшего вмиг осознания, как же безумно сильно хотел, мечтал, нуждался, как умер бы в страшных муках днём позже, если бы не увидел его сегодня. Но немудрено было Алёшу не узнать. В этой суровой негнущейся форме он был совсем другим. Да и вообще изменился. Стал намного крупнее, мрачнее и шире, и будто бы даже выше, но нет, это форма придавала внушительности и тяжести его фигуре. Он и в лице поправился — генералу по должности положено. От блокадной худобы ничего не осталось, этот человек был сытым и сильным, как большой дикий зверь в неволе, от него так и разило уверенностью и спокойствием. А что же со знаменитой, милой, доброй его красотой? Она была при нём, несомненно. Но строгая, пусть и прозрачная, но жёсткая генеральская маска скрадывала непостижимое изящество черт и делала его прелестное лицо почти обыкновенным: нахмуренные брови, усталость глаз, плотно сжатые губы, постоянная печать тревожных тягостных раздумий о делах. Он не то чтоб постарел, но осел и огрубел, и ясно было, что годы не прошли для него бесследно. Он заметно припадал на одну ногу — этого хватило, чтобы Ярцев, про всё позабыв, в моментально нахлынувшем приступе нежности и нелепейшего желания чем-то ему помочь, ринулся вперёд. Его тут же перехватили. Чья-то твёрдая рука упёрлась в грудь, осадила, не дав сделать ни шагу, но Алексей, заметив движение, повернул лицо и, сделав ещё пару шагов, остановился, сощурился, глянул исподлобья, словно свинцом окатил. Несколько его спутников тоже притормозили, другие же поторопились войти в двери. Заминка продолжалась не дольше секунды. Забыв сбросить с лица глупейшую заискивающую улыбочку, Ярцев посмотрел в его глаза. При свете гаснущего дня они, тускло-карие, тёмные и горькие, отблескивали влажным соколиным янтарём, отдавали генеральской орлиной важностью. Были чуть мутны, тут же припомнилось — как в тот далёкий день начала войны, когда он, раненый, всесильный и замученный, околдовал на минуту. Когда всю душу забрал, утянул на глубину, в мягкий бурый ил и, вплетя в него, навсегда приковал к себе. Защёлкнул колодки и запер замки, обмотал неподъёмными цепями, и с тех пор всякая свобода выбора, воздуха и перемещений была иллюзией, а истина, вот она — как бы ни мотало по земле, ни на шаг от него не отойти, из этого обволакивающего глухого плена не вырваться. Как тогда лизнул его руку, словно пёс, так с тех пор не отрывался от неё ни душой, ни сердцем… Теперь его глаза непоправимо обратились к недоверию, пристальности и гневному беспокойству. Возврата к тому довоенному Алексею, обольстительному, танцующему и сладкому как мёд, быть не могло, теперь это был другой человек. Отсвечивал теперь не золотом, не медью, не сладостью искрящейся на пальцах пыльцы, а чем-то холодным, как камни Ладоги, как глина стен выкопанной у лужского берега могилы, всё это было когда-то… Но по-прежнему это был тот, которого Ярцев любил до умопомрачения — сейчас это тоже было несомненно, иначе бы не сумел протащить себя через все бои и лишения, не сохранил бы хрупкую светлую шкурку в нравственной чистоте и относительной целости, а уж сердце так и вовсе в полной неизменности за четыре этих немыслимых года — только ради того, чтобы принести себя к ступеням дворцов, где Алексей обитает. Иначе бы не содрогнулся весь, иначе бы не заколотилось всё внутри, не взметнулась волна обжигающей радости и слепой верности, исступлённой готовности сделать что угодно, хоть прямо сейчас на тысячу частей разорваться по одному его слову. Что же это за влияние? Как же он это делает? Это в глазах у него, словно дымом от травяного костра, занесено? Что за пёсья магия, что за чувство такое проклятое, превращающее не в собаку, не в игрушку, а в пылинку, все помыслы которой сосредоточены на том, чтобы пристать к его одежде и счесть себя счастливейшей из царей и богов. Что-то произошло. Ярцев упустил момент, когда всё снова вернулось в движение и контакт прервался. Его кто-то подхватил под руку, дёрнул и потащил. Провели, затолкнули куда-то в пустой кабинет, грубо бросили подождать. Была ещё минута, чтобы торопливо оглядеться, вновь задохнуться, покружиться на месте в панике, кое-как успокоиться, помотать головой, всеми силами сбрасывая с себя это жуткое безумие, которое не могло, нет, не могло быть правдой. Померещится же. Нет, он, конечно, Алексеем очарован, но не настолько же… Вдруг открылась дверь, Алексей вошёл и закрыл её за собой. Про всё позабыв, Ярцев смотрел, как он приближается, невольно пятился, хотел что-то сказать, но только приоткрыл рот и захлопнул обратно. Совсем растерялся, сробел, да и колдовское наваждение ещё не развеялось, да и развеется ли? Взгляд мутился и ничего не было видно, кроме него. Припадающей тигриной походкой Алексей подошёл, движения его были чёткими и уверенными, в нём ничто волнения не выдавало. Ещё больше выбив из колеи внезапным прикосновением, он мягко толкнул Ярцева, заставив опуститься на нашедшийся позади стул. Ярцев смотрел на него во все глаза, с восхищением находя знакомое и с восторгом вглядываясь в новое, с каждой секундой угадывая и жадно забирая в сердце всё больше покоряющей красоты и правильности в его строгом облике, в его чертах, в его по-иному, по-генеральски лежащих тёмных волосах, в которых по-прежнему не угадывалось ни единого седого проблеска, а уж наверное пора? По-прежнему нежная и чистая кожа, прежние усталые круги под глазами. Правда, лицо несколько помято прошедшими годами. Правда, залегли между бровей и у рта новые морщины. Правда, такой он был величественный и великолепный (все те россказни во дворе произвели должный эффект, да и вообще), что Ярцев, ощущая свою в сравнении с ним полнейшую беспомощность и ничтожность, не посмел бы ничего сказать. Безумно шёл ему широкий разлёт погон на плечах и наглухо застёгнутый ворот кителя — таким он казался настоящим, большим и сильным, что теперь никак нельзя был приписать ему слабости, но где-то в его лице, должно быть во всё тех же волшебных глазах, в их разрезе и совершенстве всё ещё крылась искусная утончённость, прелесть тайной уязвимости. — Здравствуй, Миша. Вот уж не думал, что ты выживешь. Но я очень этому рад. Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. Извини, что не писал. Не до того было, — стоя рядом, смотря чуть сверху вниз, он говорил спокойно, без улыбки. Голос тоже был прежний, самый чудесный, самый красивый и деликатный — только сказки и рассказывать, но и в нём появились новые, железные и суровые, не терпящие противоречий нотки, которые он, кажется, хотел скрыть, но уже не получалось. Скорбная маска не сходила с его лица, выражение не менялось. Изменилось в конце, когда он дёрнул уголком рта и покачал головой. — Зря ты, конечно, пришёл. Но теперь ничего не поделаешь. Дай-ка мне свои документы. Не сводя с него глаз и едва дыша, Ярцев бестолково полез по карманам. Все, какие имелись, успел непослушными пальцами облазить, прежде чем нашёл замусоленную солдатскую книжку. Эта нелепая проволочка Алексея раздосадовала, он слегка поморщился, и Ярцев, подав ему удостоверение, испугавшись, не успев подумать, что делает, метнулся вперёд и ткнулся лбом ему в живот. С губ против воли на нервном выдохе сорвалось-таки это дурацкое, сладенькое, противоречащее реальности «Алёшенька». Глупо вышло. Спрятать лицо не удалось — ткань была тверда и ничем не пахла, жизни под ней не ощущалось, в бровь упёрлась холодная пуговица, да и Алексей был не тот, чтобы к нему прижиматься. Помедлив секунду, он отступил на шаг и продолжил изучать документ. Ярцев же отрешённо замечал, что краснеет от стыда, слишком громко пыхтит и уже вовсю дрожит, а в голове пусто. Пусто и страшно, потому что очень он этого Алексея любит — лишь теперь стало ясно, насколько. На отдалении-то ничего, все эти годы — в безопасности, но в его присутствии происходит вот это — просто ужас что такое, приступ, помутнение, режь сейчас ножом, Ярцев без его команды не пошевелился бы. Да и любовь ли это? Или какая-то бешеная привязанность и зависимость, возникающая по единому взгляду. Когда только успела развиться и зайти так далеко? Действительно зря он сюда пришёл… Ведь совершенно он этого Алексея не понимает и не знает. Неудовлетворённое желание прижаться к нему, обвиться вокруг него, прильнуть горькими цветочками, обнять изо всех сил кружило голову, больно стягивало сердце и что-то внутри сжималось, готовое к жалкому хныканью и подкатывающим к горлу бессвязным слезам обиды и бессилия. Ярцев понимал, что абсолютно ничего не может сделать, да и никогда не мог. Только та непонятная любовь, которую Алексей ему пообещал и крупицу которой подарил, — только от неё всё зависит, но есть ли она ещё? Ярцев верил, что есть, до сих пор верил, но этому Алексею не до любви — это было ясно, и его не купишь ни сахаром, ни песнями, никакими сокровищами, никакими победами. А меж тем хотелось рядом с ним остаться. Действительно хотелось, и такое жгло чувство, что жизнь оборвётся, если он прогонит. Может, потом, от него в отдалении, душа и успокоится, но сейчас казалось, что весь свет сосредоточен в нём одном и ничего нет его важнее. А он так жестоко и холодно отстранился, как будто с раздражением и брезгливостью. Что же, не понравилось? Ну конечно. Что Ярцев из себя представляет? Хоть и пытался перед этой авантюрой прихорошиться, но много ли мог? Сменять сапоги на приличные, кое-как отскоблить закопчённую в боях физиономию, вылинявшую гимнастёрку простирнуть, да такие же вылинявшие волосы пятернёй пригладить. Сам хоть и казался себе молодцом — во всяком случае не хуже других на берлинских улицах — загорелый, стройный, сильный и весёлый, с медальками и автоматом, но в глазах Алексея он, по притязательным штабным меркам, должен выглядеть полным чучелом и неудачником, да ещё трусом, который всю войну за чужими спинами пропрятался, потому и умудрился выжить вопреки ожиданиям… — Ладно. Это ничего. Ты умница, — Алексей словно услышал эти мысли и ответил на них, отдал ему книжку и улыбнулся, вернее, попытался. На этот раз дёрнулся не один уголок губ, а оба, но это движение, словно незнакомое, далось ему с трудом и почти не изменило его лица. — Хорошо, что ты у меня такой дурачок. Я тебя теперь не оставлю, — казалось, ещё немного и Алексей вздохнул бы. — Тут скоро станет нечего делать. Я вернусь в Россию и заберу тебя с собой. Будешь моим шофёром. Надеюсь, ты не против. Ярцев с готовностью замотал головой, но по ещё одной колючей полуулыбке — совсем не из тех драгоценностей, какими Алексей раскидывался в былые годы, понял, что это был не вопрос. — Придётся подождать ещё несколько недель. Ты пока сюда больше не ходи. И болтать не вздумай. Не компрометируй меня, — на этот раз, выразительно приподняв брови, Алексей чем-то напомнил прежнего, прекрасного, горячего и сияющего как перо жар-птицы. Этот призрак давней красоты, бликом пробежавшей по красоте теперешней, Ярцев с радостью поймал и даже решился ответить робкой улыбкой и согласным, на всё на свете согласным и восторженным вздохом. Ещё не сообразив, каким невообразимым счастьем ему грозят эти слова, Ярцев обрадовался не им, а той едва заметной перемене, которая происходила в Алексее. Как ни заледенел он за годы войны, как ни закаменел в генеральском звании, но сейчас он словно немножко оттаял и даже голос его стал теплее. О чём-то раздумывая и прямо на глазах становясь всё живее и ближе, он смотрел на Ярцева с печалью, может быть даже ласковой. И всё-таки вздохнул. Не то чтоб, но приоткрыл рот и дыхание, обретя тихий свистящий звук, прорвалось сквозь показавшиеся зубы. Он двинул рукой, показалось, что хочет прикоснуться к лицу Ярцева, но мимо провёл ладонь — наверняка как и когда-то сладкую как мёд, пусть и вымытую не раз в крови — всё равно, Ярцев простил бы ему что угодно, любовь обязывала — положил руку на плечо, чуть пожал, чуть притянул и вдруг сам приблизился и наклонился. Ярцев испугано замер и втянул в себя воздух, в отчаянной попытке почувствовать, чем от него пахнет. Пахло и впрямь чем-то сладким, небесным, прелестным — его жизнью, в которую до боли хотелось окунуться, какой бы плохой или хорошей она ни была, к ней до слёз хотелось быть причастным в каком угодно качестве, а уж тем более в таком. Тепло его слов коснулось уха, совсем тихонько, едва ощутимо: «Не бойся, я люблю тебя».