зазноба

У Василька забот вагон и маленькая тележка. К примеру, раз и навсегда избавиться от чертового прозвища. Такого мерзопакостно ласкового, наивного и радостного, словно эту кличку ей придумала… тут внутренняя она замолкает, ведь даже мысленно опасается произнести это слово, словно та, кого она боится, кого ненавидит, и перед кем преклоняется, вновь окажется перед ней и улыбнется синими губами. А ведь так хочется быть ею. Неунывающей сказочной ведьмой с нарисованным краденым карандашом для губ третьим глазом. Рядом садится Стрекоза. Бесшумная, словно действительно прилетела сюда в обличии насекомого. Василек представляет себе острый взгляд внимательных голубых глаз, которым подруга смеряет ее прямо сейчас. Внимательный, цепкий, словно просвечивающий рентгеном, проникающий сквозь кожу и ребра, минуя мясо и внутренние органы, устремленный куда-то, где по мнению многих скрывается душа. Василек свою душу прячет — не от Стрекозы, а больше по привычке. Оставляет ее где-то на уровне глаз и устало опускает веки. Хватит с нее на сегодня. — Опасные у тебя глаза, — говорит между тем. — В доме есть и похуже, — возражает Стрекоза, но взгляд отводит. Становится легче дышать. Василек открывает глаза, возвращая душу на место. — Спасибо, — благодарит искренне. Она хорошая, эта Стрекоза. Просто не до конца понимает, что умеет делать. Как не осознавала Василек, пока не потеряла своих умений. И не обрела новые. Она хороша тем, что никогда и ни о чем не спрашивает. Словно знает ответ. Видит боль Василька и сожалеет, что толком ничем помочь не может. Совсем маленькая — мельче даже ее — худая и ловкая, несмотря на яд, пропитавший каждую клеточку тела. С острыми ледышками глаз и теплыми сухими ладонями. Очень добрая, несмотря на показушную вредность, с душой не испорченной ни болью Наружности, ни ужасом Изнанки. Поняла бы она Василька? Приняла бы? Да и имеет ли Василек право проверять? Не тащить же Стрекозу на собрание поэтов и не удивлять собственными творениями без рифм и ритма. — Ты меня слышишь? — интересуется Стрекоза. — Прости, ты что-то сказала? — Василек вздрагивает. — Я как-то потерялась. — Я заметила, — улыбка у нее ехидная, но такая обаятельная. — Прости. Правда. Ты же знаешь, я не в себе в последнее время. — Вижу, — заявляет серьезно. — Я говорила о том, что дерьмо случается. И не на все мы можем повлиять. Василек старается не всхлипывать. Ведь она как раз могла. — Спасибо, — проговаривает лишь бы что-то сказать. Хоть что-нибудь. — Не хочу быть Васильком, — резко меняет тему. — Что так? — Стрекоза не удивляется. — Надоело. Как будто кроме глаз у меня ничего нет. И спрятать я их никак не могу. — Думаю, ты найдешь способ. Попробуй пока. Стрекоза лезет в карман пиджака и достает оттуда маленькую бутылку с мутной жидкостью. Василек с опаской принюхивается — пахнет гранатом и апельсиновой коркой. — Что это? — Настойка, — отвечает Стрекоза бесхитростно, — сама делала. Василек аккуратно отпивает глоток. На вкус эта штуковина приятная. Необычная, с каким-то терпким привкусом. И чертовски расслабляющая. — Да ты далеко пойдешь, — замечает она, развалившись в высокой траве и глядя на небо сквозь густые ветви старого дуба. — Не думала старшим продавать? — У них своих умельцев навалом, — возражает Стрекоза. — К тому же, я это так, для души. Не хочу чтобы кто попало угощался моими настойками. Тогда ведь волшебство может не подействовать. — О каком это ты волшебстве? — Василек насторожена. Уж кому как не ей это знать, что все эти магические штуки — дело нешуточное? — Ничего такого! — Стрекоза почти что оправдывается. — Оно… восстанавливает. — Погоди… ты? — Я не знаю, где была ты. И ты не обязана мне говорить об этом. Но я понимаю, каково возвращаться. И вот еще что: не думаю, что тебе долго еще быть Васильком. Ты теперь… Другая.