зазноба

Одиночество окружает. Оно в голубом пододеяльнике, в пластиковом судочке с использованными пакетиками чая, в белом шуме нескончаемых передач в коридоре и в тусклом свете электрических ламп. Теплое, вязкое. Баюкает и не дает спать. Сворачивается калачиком где-то у сердца и затихает. Одиночество пахнет средством для мытья посуды, постным маслом и новыми мочалками. Оно в гренках и тарелке с сожженными спичками, в чайнике кипящем по десять раз на дню, в ноющих прыщах на подбородке и лекарствах от аллергии. Оно в пустоглазых портретах над кроватью, в песочных обоях и синих простынях в желтую звездочку, в подушке с лицом чеширского кота и пыльном плюшевом медведе. В вещах сброшенных возле кровати. В красных раздолбаных кедах не по размеру. В оранжевой рубашке в желтый горошек. В отросших русых корнях до того огненно-рыжих волос. Одиночество — пустое. Бессмысленное и беспощадное. Но какое-то не совсем безнадежное. Оно шепчет: Я не навсегда. Успей сполна насладиться моим обществом пока к тебе не заявились люди. Не принесли запах духов и пространные разговоры. Не протащили сквозь твой контроль страхи и тревоги, приправив их непрошеными советами. Они придут с криками и смехом и не позволят тебе молчать. Так что молчи пока можешь. И Зазноба молчит. Бродит по шумным коридорам, не привлекая внимания. Никого не слушает, ни с кем не заговаривает. Никому не улыбается. У Зазнобы губы красные и рубашка красная, волосы оранжевые, а глаза синие — в цвет… впрочем, больше не в цвет. Ушло время васильковой помады. Губы накрашены неровно. Скорее всего. Она не знает потому что больше не смотрится в зеркало. У Зазнобы четыре татуировки — по одной на каждого важного человека. Пузырек на запястье, лис на плече, ножик в чужой спине на ребрах, а на груди красивым шрифтом одно слово — вот только она никак не разберет, какое именно. Надпись можно прочесть только в зеркале. Ну и без разницы что там за слово — больно надо. Конечно, Спиртовка умеет читать задом-наперед, но просить ее не стоит. Скорее всего, ее девушке это не понравится. А Зазнобе вовсе не улыбается стать причиной ее расстройства — больно славная девчушка. И пара красивая. Они сидят на одном из матрасов — нос к носу и рука в руке. Улыбаются наверное — Зазнобе не видно. Лучше их не смущать. Пусть себе голубки милуются. Она дальше бредет пустополными коридорами, улыбается про себя и слушает тишину. Ту самую, заглушающую гул чужих волосов. Личную. Собственную. Нечасто в Доме можно настроиться на такую волну. — Эй Зазноба, — ее хватают за локоть. Нечасто и, к сожалению, ненадолго. Блеклоглазый Петух пытается обольстительно улыбнуться. Зазноба тренирует на нем самый презрительный свой взгляд — как ни странно, лог выдерживает. — Чего тебе? — спрашивает хмуро. — Да вот хожу коридорами, хватаю девушек за локти — авось какая тобой окажется, — он достает пачку сигарет. — Будешь? Зазноба мотает головой. Нет смысла в курении если не можешь оставить след синей помады на бычке. — Иди лучше своей дорогой, — советует без улыбки. — Это потому что я сказал, что ты не умеешь делать миньет? — Мне тебя проклясть что ли? — Зазноба мысленно считает до десяти. Главное сейчас лишнего не подумать. Хватит с нее истории с Габби-тогда-еще-Занозой. Петух замирает. Смотрит с удивлением и ужасом. — Я и не видел, какие у тебя глаза синие, — голос у него высокий, как будто ломающийся. — Руку убрал, — Зазноба отдает этот приказ, не отводя взгляда. Хотя и очень хочется — больно глазки у Петуха неприятные. Он тут же слушается. — Рыжий сказал привести тебя во Вторую, — выпаливает покраснев. — Рыжий значит, — бормочет Зазноба. — Что ж, пусть ждет меня у входа. Иди и скажи ему об этом! Лог спешно удаляется. От коридорного гула с непривычки гудит голова. Он больше не кажется пустым, а от тишины Зазнобы остались разве что воспоминания. Момент единения с самой собой упущен окончательно и бесповоротно. Что ж, она была готова к этому. Как и к тому, что этот хитрый лис вновь объявится в ее жизни. Все же не Габби-Занозой единою. Рыжий действительно ждет ее у входа. Ничего необычного — просто вожак обводит взглядом свои владения. И уж абсолютно ничего странного нет в его внимании к проходящей мимо красотке. Он кивает на открытые двери Второй, глядит на Зазнобу сквозь зеленые стеклышки очков. — Ну привет, Василек, — и улыбается. Зазноба делает шаг в сторону крысятника. — Ну здравствуй, Смерть, — возвращает улыбку. С ним рядом у нее всегда получается выглядеть и вести себя нахальнее чем обычно. Шутка ли — звать не последнего в Доме человека столь ненавистной и гнетущей кличкой. Впрочем, раз уж Рыжий решил пойти в вожаки крыс, то вскоре старое прозвище его настигнет. — Я давно уже Рыжий, — поправляет ее старый лис. — Ну, а я Зазноба, — она могла бы сказать, что рыжий он с тех пор как она себя помнит, но пожалуй не стоит. — Рад знакомству, госпожа Зазноба, — Смерть склоняется в шутливом поклоне и тянется к ее руке — вероятно, чтобы оставить на ней поцелуй. «Тебе бы гораздо лучше подошел Шут». Зазноба прячет руки в карманы джинсов. — Счастлива встретиться с идейным вдохновителем Закона, — она усмехается. — Входи, не стой на пороге. И Зазноба входит. По крайней мере, пытается. Пол в Крысятнике липкий и грязный. Да настолько, что ноги от него почти невозможно отодрать. Это такой хитрый способ взять ее в плен? Рыжий ставит на стол видавший виды кофейник. Двигается, по мнению Зазнобы, несколько суетливо. — Кофе? — предлагает. — Воздержусь пожалуй, — Зазноба хочет переступить с ноги на ногу, но в крысятнике это затруднительно. Рыжий тянется к очкам. — Не смей! — шипит Зазноба. — Почему это? — снимает. Зазноба смотрит в пол. Притащить ее в Крысятник, приклеить к линолеуму и заставить смотреть на свое отражение в его глазах? Что за изощренная пытка? — Василек, я ведь не зеркало, — бледная рука касается ее плеча. — А то я не знаю. Зазноба внимательно рассматривает его шею: тонкую, бледную, в мелких порезах от бритвы. Так и хочется придушить. — И я не Василек, — добавляет упрямо. — Но ты ведь до сих пор зовешь меня Смертью, — замечает хитрый лис почти что резонно. Он ведь не знает о своем другом прозвище. — Хочешь видеть Смерть — на меня смотри. Зазноба не смотрит. — Неужели тебе есть дело до того, как я зову тебя в своей голове? — спрашивает зло. — Мысли имеют вес, — его шепот щекочет ухо. — Тебе ли не знать. — Что ж, я буду одергивать себя, — Зазноба закрывает глаза. — Обещаю. — А глядя мне в глаза повторишь? — Ни за что. На самом деле с его стороны глупо рассчитывать на то, что о нем перестанут думать, как о Смерти. Обманчиво добром, а на деле — жестоком существе. Хитром лисе с правдивыми глазами, способном вытянуть наружу все твои тайные страхи и желания, всю боль и мерзопакость твоей души. Ни темные очки, ни обилие дурацких жилеток да костяных бус не изменят истинной сути крысиного вожака. Он отстраняется. Зазноба слышит скрип старых пружин. — Я одного не пойму, — медленно проговаривает См… Рыжий, — что ты такого видишь в моих глазах, раз бегаешь от них, как сумасшедшая? Остальным я вообще-то нравлюсь. — Себя вижу, — холодно отвечает Зазноба. — Доволен?