Формула счастья

Ночной Питер сырой и немного туманный, но даже это не останавливает двух мужчин от прогулки по городу в ночи. Кажется, они пытаются собрать все достопримечательности, все неровные поверхности и исторические точки — не для города, для них самих. Саша впервые рассказывает про тот поцелуй с Русланом, про его личную трагедию с Олесей, про все трудности в жизни, выпавшие на этот учебный год, пока Покровский по-хозяйски обнимает его на пустой набережной. Мир — такой огромный, так непознанный, раскинувший перед ними свои объятия и готовый дать им всего себя, вдруг сокращается до чужих глаз с доброй грустью и нежностью и до чужих объятий, в которых, как было известно с первого дня знакомства, целая галактика. Иногда, чтобы найти что-то, докопаться сквозь шелуху до истины, нужно пройти через многое. И воздастся лишь тем, кто на этом пути не сдался. Неограненный алмаз — вот что они друг для друга, как бы высокопарно это не звучало. Любовь, где никто и никогда не ошибается, где люди с первого и до последнего вздоха вместе, где всегда делается правильный выбор и говорятся нужные слова — это любовь из книг. В реальности все прозаичнее: ошибаются, не говорят, принимают за правду не то, что ей является, но при этом… любовь — это уметь работать над собой, трудиться постоянно и самоотверженно отдавать себя, умея прощать и принимать. Это не розовое чувство с обложек журналов или с вылизанных фотографий. Это иногда очень больно, не взаимно и просто неправильно. Но все мы ищем любовь — потому что без неё… ничто не имеет смысла. Любовь разная: к семье, к друзьям, к детям, к делу, хобби, к… человеку. Который так нужен каждому из нас. Любовь — это целоваться около входа в общий номер, не зная, опьянен ты поцелуями или выпитым вином. Или всем сразу. Это ввалиться в номер, пьяно хихикая в невозможной тишине отеля, поцеловаться в дверях ещё с сотню раз и судорожно начать стягивать друг с друга одежду, пропитанную запахом ночного города. Это снести по дороге до постели висящую на стене картину, даже протрезветь от этого, но снова расслабиться, осознав, что картина все ещё цела. Упасть на кровать, путаясь в хаотичном сплетении конечностей, целуя сбивчиво то нижнюю, то верхнюю губу, зацепиться пальцами за широкие плечи и попытаться проникнуть под кожу, изменить кровоток и наполниться до краев чужим запахом, чужими мечтами. Романтизировано — стать единым целым, механизмом, который работает как часы. Чтобы даже сердца бились в унисон. Саша целует скулы, мажет по ним губами в скомканных касаниях, скользит ниже, к колючей шее, кусает венку осторожно, но все равно — оставляя маленький засос, скользит ниже, выцеловывая по миллиметру и облизывая кадык языком. Целует ключицы и родимое пятно, даже втягивает носом запах чужого тела. Он ласкает языком соски, уже напряжённые от касаний, и довольствуется стонами Виктора под ним. Это приятно — ощущать свою власть над человеком в момент наслаждения, иметь возможность дарить удовольствие. Парень скользит с поцелуями ниже, прикусывает кожу на животе, оставляя нескромный засос, одной рукой стягивая боксеры с мужчины. Он скользит ниже, влажно лижет самый низ живота, заставляя Виктора изгибаться под ним, мягко обхватывает рукой ствол и делает на пробу первые движения ладонью — неспешные, ленивые, очень контрастные с быстрыми ласками до этого. Покровский приподнимает бёдра вслед за движением руки и зарывает пальцы Саше в волосы, перебирая спутанные отросшие волосы. Саша целует головку — осторожно, на пробу, посылая по чужому телу мурашки и словно бы разряды тока. Он мажет языком по ней, привыкая к привкусу смазки, к тёплой плоти и к ощущению вседозволенности. Парень погружает горячую головку в рот, дразнит языком уздечку и изучает внимательно каждую реакцию в ответ. Он посасывает, помогает себе рукой и медленно берет глубже, стараясь не предвосхищать собственные возможности. Покровский сильнее цепляется ему в волосы и стонет, растворяясь в жаркой глубине чужих прикосновений, отключая сознание. Саша посасывает ствол, лижет его языком и иногда полностью выпускает, а потом берет так глубоко, как только может, игнорируя слёзы в уголках глаз. От стонов на каждое его немного неуклюжее действие накатывает возбуждение, и он отдаётся процессу со всем энтузиазмом, и от этого, пусть не идеального минета, приятнее вдвойне — а Виктору есть с чем сравнивать. Мужчина не собирается сдерживаться в своём наслаждении, поэтому, когда от удовольствия начинает тянуть внизу живота, он ерзает и тянет Сашу за волосы, намекая на скорую развязку, но парень едва ли не агрессивно, почти болезненно посасывает головку, надрачивая ствол, и не собирается отстраняться, поэтому, брюнет со стоном кончает в податливый рот, жмурясь от наслаждения и разноцветных кругов перед плотно закрытыми веками. Парень глотает вязкую сперму, а Виктор стонет протяжно, наслаждаясь финальными аккордами в виде движений чужого языка по головке — приятно и больно одновременно. Позже они лежат на кровати, лениво касаясь друг друга кончиками пальцев, разморенные тяжелым днем, алкоголем и сексом, целующие друг друга неспешно. На следующее утро первым просыпается Саша и сразу же начинает будить Виктора, не давая ему выспаться: впереди завтрак и ещё один полноценный день в Санкт-Петербурге, который они ещё не знают, на что потратят. Мужчина смешно бурчит спросонья, а парня рвёт на части от светлого счастья. Счастья, понимаете? Вот оно — счастье. Вот они — все слагаемые, наконец найденные и объединённые в одном уравнении, наконец осознанные и пропущенные через себя. Мужчины идут в Океанариум, просто потому что не знают, что хотят посмотреть: в Москве, можно подумать, не нагляделись на Москвариум. Идут через улицу Марата, опять пешком, хотя после вчерашнего уже болят ноги. Но Виктор сказал, что никакой машины — приходится страдать. — Алена знает, где ты? — спрашивает Саша между делом, щурясь от солнца. — Да, я сказал, что поеду по делам и не смогу в выходные побыть с Артемом. Но правду про тебя не говорил. Боюсь, она не переживет такого: муж ушёл от неё к парню, — Покровский смеётся. — А как же Артём? — Скучает, конечно, да и я скучаю. Но он умный малый, поймёт своего непутевого отца. — Не бросай его, — мягко напоминает Саша, — ему будет нужен отец рядом, что бы не происходило дальше. — Да, знаю. Я… очень его люблю. И всегда буду принимать участие в его воспитании, знаешь же. — Знаю. — Парень мельком сжимает чужие похолодевшие пальцы. — Честно, если бы я мог, я бы выбрал в отцы тебя. — А я бы хотел, чтобы из моего сына вырос такой парень, как ты, — Виктор мягко улыбается, и Саша даже краснеет. — И геем? — Это его личный выбор — кого любить. Самое большое, что могут сделать родители для своих детей — принимать их такими, какие они есть, помогать, если надо, и поддерживать. — Золотые слова, — кусает юноша губы, — думаешь, стоит рассказать маме? — Да, — просто кивают ему в ответ. — А если… — Тогда у тебя есть я. Марина. Руслан. У тебя есть все люди, которые тебя примут и поддержат. Так что… в любом случае, хуже не станет. Саша улыбается, разглядывая вывеску Океанариума. — Я всегда боюсь, что на меня упадёт стекло с потолка, и вся вода с морскими обитателями польётся в этот тоннель, — делится парень, разглядывая брюхо проплывающего над ним ската. — У меня Тёмыч тоже этого боится, — дразнит Покровский. — У вас много общего, думаю, вам надо познакомиться. — Тогда купи мне вкусняшек! После Океанариума — какие, все же, они всегда разные! Покровский рассказывает про Океанариум в Крыму, Саша вспоминает про поход в него в Лондоне: всегда что-то разное, новое, объединённое только тоннами воды загадочным полумраком. Видишь всегда что-то неизвестное до этого, как и в море: там всегда все меняется, течёт, принимает новые формы. От Океанариума до Спаса на крови — проще умереть, приходится зайти в «Мак» и закинуться вредной пищей. По дороге Саша заявляет, что Спас на крови — почти копия Собора Василия Блаженного, Виктор заявляет, что парень твердолобый москвич. Покровский откровенничает, что никогда не смог бы назвать Питер «Северной Венецией»: слишком разные атмосферы, хотя на некоторых фотографиях эти города удивительным образом можно спутать. Рассказывает спутнику про гондольеров — их всего сто сорок — и они вдруг решают сходить на экскурсию по каналам Питера. …Это оказывается холодно, несмотря на солнечный день, а брызги воды только больше морозят кожу. Саша ёжится и хохлится на своём месте, а Виктор в итоге подсаживается к парню вместе с пледом и, нервно кусая губы, закидывает руку ему на плечо, кутая их вдвоём в колючую ткань. Саша удивлённо смотрит и заторможенно шепчет: — Ты чего? — Будем надеяться, что тут нет наших знакомых, — отвечает Покровский тихо, и юноша клянётся: он видит, как щеки мужчины краснеют. Экскурсию слушают в пол-уха, больше просто фотографируя замерзшими пальцами красивые здания. Люди на удивление мирные — никто не требует «педиков» отцепиться, и, наверное, просто им очень везёт сегодня. Не только город на Неве, но и весь мир принадлежит им.

***

— Мам, привет, — Саша неловко мнётся, — удобно? — Да, Саш, привет, — отвечает мать мягко, — вполне. Чего хотел? — Заехать хотел. Я так и не заехал к тебе с самого Дня рождения. Все дела да случаи, — извиняюще говорит он. — Да, совсем забросил меня, — без обиняков говорит мама. — Ну приезжай, чего уже там. И Саша приезжает, а потом долго мнётся в дверях квартиры, нервничает и кусает губы, не решаясь позвонить в звонок: тошнит, ладони потеют. Слишком волнительно, хуже, чем вся сессия вместе взятая. Парень поехал к маме сразу по приезде в Москву, проведя ночь в дороге. Он знал, что делать это надо сейчас, пока свеж в памяти диалог с Виктором, пока раннее утро воскресенья готово принять его со всеми ошибками. Наконец, он звонит в дверь. Мама даже обнимает его в дверях, и парня прошибает от странной материнской нежности, от которой он уже отвык. Но именно она дарит уверенность в том, что не оттолкнут, что поймут и примут. — Ты с сумкой такой… с поезда что ли? — женщина оглядывает его фигуру, пока парень расшнуровывает кроссовки. — С машины, — педантично поправляет он, — был в Питере. — С компанией? — Вроде того, давай я тебе за чаем все расскажу, — Саша достаёт коробку конфет, что тащил прямо из поездки. Мама хмурится, но исчезает в кухне, а сын идёт мыть руки в ванную. Он так давно не был в этой квартире, что уже отвык от всего, даже от запаха собственного дома. Саша смотрит в зеркало, которое раньше казалось ему недосягаемо высоким, смотрит на подтекающий кран и думает: надо починить. Смотрит на себя в зеркале и остро понимает, как безбожно, безжалостно повзрослел. Даже нервничать перестаёт от этого факта. Находит инструменты под ванной — как их вечно хранил отец. Это даже больно полощет по сердцу — ничего не изменилось — и потуже затягивает кран, который перестаёт подтекать. — Мам, я кран починил, — сообщает Саша уже на кухне, когда мама судорожно нарезает салат к мясу, — ещё что-нибудь надо посмотреть? Она улыбается — грустно, как родители, которые понимают, что их дети уже окончательно выросли. — Нет, Саш, спасибо. Они садятся за стол и боятся встретиться взглядом: знают оба, что не просто так собрались, что ждёт что-то важное. Саша волнуется, постоянно обтирает руки об джинсы и кусает губы, а мама тупит взгляд в чашку. — Как Питер? — разрывает затянувшуюся паузу женщина. Парень в ответ, словно спохватившись, начинает вещать о поездке. Говорит сбивчиво и много, но при этом осторожно. Говорит о погоде, выставках, музеях и улицах. О людях и особой атмосфере. О белых ночах. Он горит рассказом, и мама невольно улыбается, заслушиваясь. — А ездил с кем? С Русланом? — наивно спрашивает она, словно сама понимает, что ответ ей дадут совершенно другой, собрались они здесь для этого. — Нет, — у Саши дрожит голос, и он тупит взгляд, потому что боится реакции мамы, — не с Русланом. Я ездил с… Виктором. Мама втягивает воздух шумно. Саша ёжится. — Твой новый друг? — Мам, он… — парень до крови кусает губу, а в ушах сердце разрывается набатом. Вдох, как перед прыжком на дно Марианской впадины: — Это мой парень, мам. Всхлип. Тихий, задушенный. Потому что тонкая мамина рука зажимает рот. Саша смотрит на ее сжатую фигуру, на слёзы в уголках глаз, и самому хочется плакать, и хочется сказать себе: придурок, зачем только говоришь об этом. Мама встаёт, Саша вжимает голову в плечи — бережёт себя от пощёчины, не иначе. Он жалобно тянет: «Мам, я…», но женщина лишь порывисто обнимает его, прижимает за голову к себе, сидящего на табуретке. Она гладит его по голове. У человека сломалась жизнь: надежда на внуков, на продолжение рода, на свадьбу сына и рассказы о том, какая хорошая невестка. У человека теперь только стыдливое молчание на вопрос «А ваш-то там как?», будто сторчался или отсидел. У человека теперь много боли. Но этот человек — его мама, и она, конечно, поймёт.

***

— Саш, заедешь в вуз? — начинает Виктор вместо приветствия, и Саша смотрит на часы: после работы ехать в вуз непонятно зачем… — А смысл? Я сразу к нам лучше, — невольно жмёт он плечами. — Я сегодня позже буду, по делам заскочить надо, ты бы мог со мной съездить, — канючит Покровский, и Сашу долго уламывать не надо — он выезжает сразу, грея себя мыслями о том, что сейчас увидит пустой универ. И действительно: в коридорах прохладная пустота, даже эхо шагов на мраморной лестнице вызывает мурашки по спине. Пустые вузы — это особая эстетика, где-то наравне с затопленными кораблями в море. В них вроде как все дышит жизнью, мыслями студентов, но прямо сейчас опустело и лишь обдаёт равнодушием камня. Саша поднимается на кафедру, громко хлопает дверью, оглядывается: он редко бывает на кафедре, тем более, когда там всего один человек. Покровский появляется из ниоткуда, щёлкает ключом в двери, зажимает парня и рвано целует, почти что кусается, сразу залезая под лёгкую рубашку руками. Саша тонет в поцелуях и касаниях, хрипло выдыхает и все же выдавливает: — Ты что творишь? — Никого нет, — шепчет ему на ухо Виктор, кусает за мочку, опаляет дыханием. Саша тает под касаниями — маршмеллоу в какао, податливый, тягучий, желанный. Они не понимают, как ласки переходят в нечто грубое, страстное, сбивчивое, как Покровский усаживает своего студента на стол и грубо ласкает возбужденный член сквозь ткань брюк, а сам парень выдергивает полы рубашки препода из ремня и дрожащими пальцами расстегивает ширинку. Секс на кафедре в коленно-локтевой позе — это то, что Саша не забудет. Как и резко входящий в него член, грубые движения, сбивающиеся с единого ритма, и стоны, которые приходится глушить, зажимая руками рот. — Это и было твоё дело? — тяжело дыша, спрашивает парень. — Нет, — сбито смеётся Виктор, — а сейчас мы поедем к Темычу. — Что?! — Саша подрывается с места. — Ты… что затеял?! — Мой сын должен знать дядю Сашу, — Покровский смазано целует влажный висок, сжимая пальцы «дяди», и парень смиряется со своей участью. Темыч оказывается чудесным малым, привыкает к «дяде Саше» через пять минут и влюбляется в него (иронично), показывая вообще все имеющиеся игрушки, рассказывая про маму и папу, про школу. Саша бегает с ним по детской площадке, потом даёт изучить свой телефон: в детях он ничего не понимает, но очень старается, даже мороженое покупает, какое просит сам Артемка. Виктор Андреевич смотрит за двумя важнейшими людьми в своей жизни, и взгляда отвести не может от этой естественной картины, от того, как красиво выглядит Саша, бегая за сыном во время игры в салки. Красота — в глазах смотрящего. Любовь — в желании касаться. И все будет хорошо.