По лезвию ножа

Тяжёлое дыхание. Поспешный топот по асфальту. И только крик в ушах. Оглушающий, отдаляющий от всего сущего. — Трусливая шавка! Его последний крик. Да, это я. Трусливая шавка. Крыса, бегущая с корабля, цепляющаяся за свою жалкую жизнь. Вот, кто я. — Илай. Илай… — мягкий, но настойчивый голос произносит моё имя. — Да? Вы что-то говорили? Мой голос режет воздух, как холодный металл. Я на секунду прихожу в себя. Из настоящего на меня смотрят решительные, преисполненные сочувствия глаза психотерапевта. Как будто оно мне теперь поможет. Сочувствие. — Вы рассказывали мне, как у вас идут дела, — любезно напоминает она. Рассказывал? Дела? Не помню. Веки опускаются всего на секунду. Я в школе, зачем-то стою перед открытым шкафчиком. Давно звенел звонок? Тело будто наливается свинцом, когда я сажусь за парту. Они, наверное, ждут от меня извинений. Что ж, я тоже жду какого-то чуда. В тишине класса раздаётся ритмичный стук. Это моя нога зашлась очередным тиком. Я перевожу взгляд на неё. Она смирно лежит на незаправленной кровати. Как и я сам. — Вы рассказывали мне про своего друга. Стива, верно? От одного имени по телу проходит судорога. Каждая моя живая клетка избегает воспоминаний. Но так жадно цепляется за этот образ. За его последний, изуродованный взгляд. — Маленькая струйка вытекала из его рта, — я неловко поднимаю глаза. — Таким я его запомнил. Стеклянным, ненастоящим. Когда она ушла, я вернулся. Я плакал, так плакал над ним. Обнимал его закостеневшее тело, касался губами ледяного лба. Умолял перестать, не шутить так. И ждал, ждал, ждал… Что он встанет, снова рассмеётся. И я бы больше никогда его не отпустил. Я всё время думаю… Если бы я не убежал тогда. Не испугался, не бросил его умирать. Был бы он сейчас рядом со мной? Чёрт возьми, мне так его не хватает. Смотрюсь в зеркало. Сложно теперь себя узнать: глаза впали и потускнели, волосы отросли и выцвели. Впрочем, есть ли разница? Хотя Стиву они нравились. Это он подначил меня их покрасить на самом деле. Было неплохо. Да, неплохо… Как долго я лежу на полу, свернувшись в клубочек? Как долго до боли впиваюсь ногтями в колени? Часы тикают громко. Тик-так. Может ли меня постичь та же участь? Он был полон жизни, мечт и планов, он с нетерпением ждал завтрашнего дня. Но никто не мог знать, что для него не существует никакого «завтра». Как это вышло? Он ведь был дорог мне. Почему он? Почему не кто-то другой? Неужели это должен был быть он, ради всего святого? Что-то мокрое течёт по лицу. Холодная вода из школьного крана в вонючем туалете. Я снова не сдержался, да? Да и плевать. Никто не может почувствовать и сотой доли той тяжести, что я несу на себе. Никому нет дела. Он умер, но абсолютно. Никого. Не ебёт. Иногда я задаюсь вопросом — помнит ли она? Раскаивается ли? Плачет ли по ночам? Возможно, ей сейчас даже хуже, чем мне. — Илай, — более твердо произносит психотерапевт, и я просыпаюсь. Время сужается до этого момента, где мы сидим в просторном и светлом кабинете, а психотерапевт сочувственно улыбается, смотря на меня. Наверное, я кажусь ей таким жалким. Я не могу её винить, в конце концов, как иначе можно на меня смотреть? — Я слушаю, — заторможенно отвечаю я. — Простите, я… я отвлёкся. — Вы слышали, что я сказала ранее? Я мотаю головой, и она, отложив блокнот в сторону, доверчиво наклоняется чуть вперёд: — Я понимаю, как вам сейчас тяжело. Такая утрата не может пройти бесследно, но, мистер Фейрберн, в смерти Стива нет вашей вины. Вы всего лишь ребёнок. Мать Стива плескает мне в лицо остатки пива из банки, громко орёт на всю улицу, стараясь привлечь как можно больше свидетелей. Кто-то из соседей отталкивает меня, когда она кидается вперёд. — Он был всего лишь ребёнком! Ты его убил, — она срывает голос, цепляясь за соседа. — Стив не умер, если бы не ты! От рубашки несёт пивом. Стив часто пил такое же, прогуливая занятия. Я помню, как он смеётся и взъерошивает мои волосы. Я мог бы прикоснуться к его руке, но… — Я настоятельно рекомендую так же обратиться к психиатру, миссис Фейрберн. Боюсь, здесь не обойтись без лекарств. Он сильно погружен в прошлые события, дезориентирован и я не совсем уверена, что Илай вообще понимает, что происходит вокруг него. — Спасибо вам. Я оборачиваюсь, когда мама кладёт на моё плечо руку. Она улыбается так, как улыбаются с онкобольными. Но я не больной. — Пойдём домой, милый. Я моргаю. — Илай! Илай, открой дверь! — мама истерично стучит в ванную комнату, но я неотрывно смотрю на собственное отражение. Худой, слабый, плешивый, да ещё трус и предатель. Так себе набор. Я кусаю воспалённые губы и тянусь за папиным станком. В отличие от Стива, волосы на лице у меня ещё не начали расти, хотя давно уже пора. — Илай, пожалуйста! Я очень волнуюсь за тебя! Я сижу на краю ванны и мелко дрожу от накатившей злобы. На мать и на себя. На себя больше. Руки трясутся невыносимо и говорить почти не получается, словно какой-то ком застрял в горле. Я хочу, чтобы она прекратила орать. Я хочу, чтобы она оставила меня в покое. Не только она, а все. Вообще все. Я еле надавливаю остриём на запястье, но резкая боль моментально разносится по всей руке. И бритва выскальзывает в ванну, а я склоняюсь над порезом, глотая слёзы. Мама всё ещё кричит. И мне всё ещё холодно. Алые капли одна за другой падают на пол. Я должен был умереть там вместе со Стивом, если не вместо него. Я же теперь ничто. Я без него не умею. Это он вытащил меня из моего одиночества и никто, никто, кроме него не замечал меня до этого момента. Дверь резко распахивается. И я моргаю.       Я узнал, как её зовут. Люси Фаулер. В телевизоре об этом не говорят, родители стараются поменьше со мной контактировать. Кажется, им неловко. Только этот полицейский говорит со мной честно и открыто. Именно он назвал мне её имя. Я прихожу к его участку почти каждый день, выпрашивая информацию о деле. Смерть Стива не могли просто замять, словно ничего не произошло. Это нечестно. Несправедливо. — Хьюго, опять этот твой паренёк, явился, — буднично гаркает в трубку охранник, устало сверяя журнал посещения. — Ага, давай. Он смотрит на меня, и я не вижу на его лице ничего, кроме безразличия. Я и его достал. — Он сейчас подойдёт, подожди его на улице. — Ага. И я выхожу в тёплый июль. — Илай, отвлекись от телевизора, ты почти ничего не съел! Мама копошится на кухне, отец в гостиной, а я весь в телеэкране. Репортаж по случаю празднования совершеннолетия какого-то богача, но меня волнует не это. Там она. Я вижу её спокойное лицо и чувствую — кровь в жилах стынет, и больше ничего вокруг не существует. Прям как той ночью, когда мир разделился на до и после. Вот она — живая, здоровая, машет рукой на входе в огромный загородный дом. Она отличается от того образа, что засел в моей голове. Люси переводит взгляд прямо в объектив, и я чувствую, что она видит меня сквозь все километры, что нас разделяют. Она улыбается. И я скидываю тарелку на пол. В голове шумно, но мыслей там нет — только инстинктивное желание разрушать. Я не вижу ничего, кроме её лица. Кажется, меня кто-то пытается удержать, но я вырываюсь и опрокидываю стол. Кусаюсь, отбиваюсь, толкаю — делаю всё, что не мог сделать тогда. А она ещё пару секунд смотрит в мои глаза и уходит. Снова. Папа повалил меня на пол, скрутив руки, мама плачет над нами, не зная, как всё это прекратить. А у меня в душе пожар. И я задыхаюсь. Вдох. Вспоминается диалог с Хьюго. Единственным, кто воспринял мои обвинения против Люси всерьёз. Кто обещал помочь. — Я узнал её, — сказал тогда он, когда мы вышли с полицейского участка на улицу. — Илай, ты уверен… ты точно уверен, что именно она — та сумасшедшая, что убила твоего друга? Я был уверен. Я. Я посмотрел на него так, словно это Хьюго убил Стива. — Просто, — ему было неловко, ему было некомфортно. И стыдно, вероятнее всего. Да, Хьюго определённо должно было быть стыдно, — как бы странно это ни звучало, но у нас есть показания с того вечера от бездомного, который околачивался рядом с тем местом и по его словам Люси там даже не было. Я наблюдал её реакцию, когда она стала свидетельницей поджога магазина, и ты бы видел её шок. И Люси совсем не плохой человек. Я не понимаю, как это может быть. Может быть, твой убийца просто очень похож на неё?

Может быть, твой убийца просто очень похож на неё?!

Выдох. Я лежу на кровати, лениво встречая сумерки за окном. Рука болит, и я рассматриваю маленький белый шрамик, который сияет на запястье. Сил не осталось, эмоций тоже. Весь пожар, разгоревшийся час назад, превратился в сплошное пепелище. Я сам теперь пепелище. Может, я действительно ошибся? Может, это я схожу с ума? Они хотели повесить убийство Стива на меня. Они почти сделали это, если бы не записи с камер видеонаблюдения около ближайшего магазина. И теперь официальная версия, что он наткнулся на отморозков, которые… Я моргаю, но сумерки не сменяются другим днём. Бешенная гонка закончилась. Жизнь замедлилась, растягивая минуты в часы. Стив наткнулся на отморозков, которые… Мысль всё обрывается и обрывается, пока я сверлю взглядом потолок. Похоже я окончательно утратил способность думать трезво. Хотя в нашем тандеме именно я выступал в роли головы — сообразительного и умного. Видимо, хотел слишком походить на Стива, вот он точно не был образцом сообразительности. Чёрт, и снова в голове Стив наткнулся на отморозков. Мы познакомились в начале средней школы, когда недалёкие малыши начинают разделяться на группы, выбирая своих предводителей. Меня не особо любили, ещё бы — щуплый любитель шахмат. А в конце года Стив принял меня к себе. И показал, что значит быть частью команды. И он наткнулся на отморозков. Ха. По правде, если бы такое произошло, то вернее было бы сказать, что это они наткнулись на него. Никто не мог выстоять в бою со Стивом. Никто. Он же держал в страхе всю школу, настолько сильный! Был. Стив не натыкался ни на каких отморозков. — Ну, привет. Я распахиваю глаза и соскакиваю с кровати, оглядываясь. Галлюцинация? Неужели со мной всё так плохо? — Я здесь. Я перевожу взгляд на зеркало и, не удержавшись, падаю на задницу. Он смотрит на меня, как ни в чём не бывало по ту сторону зеркала. Но что это за огонёк у него в глазах? Он презрительно улыбается, а я медленно задыхаюсь. — Время мстить. И я здесь за этим. Губы непослушно выдыхают: — Стив…